Текст книги "Том 2. Произведения 1902–1906"
Автор книги: Александр Серафимович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 41 страниц)
На конгрессе криминалистов обсуждался вопрос о торговле женщинами. Эту торговлю называли позорной, рассказали историю вопроса, который был затронут на международном конгрессе в Будапеште уже в 1897 году, предложили самый факт совращения совершеннолетней женщины с целью разврата считать включающим в себе все признаки юридически наказуемого деяния; одни соглашались, другие возражали; потом за малочисленностью собрания в это заседание решили дело отложить до следующего конгресса; потом заслушивали доклад об упрощенном судопроизводстве по маловажным делам; потом другие доклады; потом осматривали народный дом имени императора Николая II, потом конгресс был закрыт, и участники разъехались.
Я читал отчет, и у меня назойливо и неотступно стояла одна и та же сцена. Я встряхивал головой и никак не мог отделаться, отогнать.
В одном из южных городов мне пришлось как-то зайти в один из участков. Было накурено, пол заплеван, валялись окурки. На лавке сидел испитой золоторотец в коротеньких штанах, из которых сиротливо выглядывали голые, грязные и, казалось, такие же испитые, как и лицо, ноги. Поставив на пол корзину с огурцами, торговка с красным лицом рассказывала околоточному надзирателю тонким, высоким голосом, как она «посунула» соседку, а та повалилась и переколотила яйца. Входили и выходили городовые, писаря, нагнув над бумагой головы, торопливо шелестели перьями, и в накуренной, прогорклой, тяжелой атмосфере носился говор, восклицания, вздохи и смолистый запах горящего сургуча.
– Да откуда он у тебя, кошелек-то?
– Хто ж его знает, – говорит, собрав брови, с изумлением глядя на кошелек, как на чудо, золоторотец.
– Да кто же знает?.. Ведь он у тебя в кармане найден.
Золоторотец как-то боком смотрит с мрачным укором на свой вывернутый карман, потом лицо его широко и радостно расплывается.
– Подкинули, ваше благородие!..
* * *
– Ты опять пьян?
– Никак нет, вашскб…
– Дохни.
* * *
– Пачпорт почему просрочен?
* * *
– Уберите вы его от меня, окаянного; ведь кажинный день… ноне два зуба выбил…
И среди этого шума, говора, выкрикиваний, отрывочных фраз слышался голос девушки, негромкий, прерывающийся, но почему-то слышный всем, западающий в душу:
– Просватали меня… в деревню за суседа, за Хведора… бедные мы… Маманька говорит: «Пойди, наймись, пост-то послужишь, соберешь себе хочь на юбку с кофтой». Вот на базар-то вышла… много нанимается… барыни ходят с корзинками и без корзинков… нанимают… Подходит одна ко мне, ласковая такая… «Нанимаешься, говорит, поедем, жалованье пять рублей, а дела – только что комнаты приберешь, платье подарю, щиблеты…» Пошла, – она извозчика взяла, приехали, дом хороший. Утром говорит: «Поедем за детьми в другой город…» Поехали на вокзал, целую ночь ехали… Приехали, большой дом, накормили меня, напоили… одели очень хорошо, а вечером, а вечером…
Она замолчала, торопливо комкая конец платка, взглянула на пристава, быстро потупилась, и большая крупная одинокая слеза упала и скатилась по платку. И почему-то стоявший в тяжелой накуренной атмосфере шум упал, и эти суровые, видавшие виды люди – писаря, городовые, околоточные, пристав – сумрачно и угрюмо, повернувшись к девушке, слушали.
– Меня в комнате замкнули… вошел купец, пьяный, старый… я вырвалась… в коридор… к барыне… «Дура, говорит, своего счастья не знаешь…» Я упала ей в ноги… я целовала ей руки… обливала слезами ноги… а о… он… а…
* * *
Да, IX международный конгресс закрыт. Теперь будет X. Сколько раз девушки эти, сколько раз за этот промежуток будут валяться в ногах, будут целовать, будут обливать слезами руки, которые душат их счастье, жизнь?!
Студенты*Русское образованное общество к каждому высшему учебному заведению должно бы относиться, как мать к своему ребенку, прислушиваться к его дыханию, всеми мерами смягчать его нужды, поскольку это возможно, ибо там залог будущего, залог всей судьбы народа.
Что же мы видим в действительности? При платонических симпатиях – довольно равнодушное отношение на деле к учащейся молодежи. Трюизмом стала та полуголодная, усталая, измучивающая, надрывающая жизнь, которую ведет большинство студенчества, задавленное нуждой. И вот то, что это стало трюизмом, избитым, общим местом, что, стало быть, к этому привыкли, что это обычно, ложится несмываемым укором на наше общество. Какое это равнодушное, какое это вялое, какое это черствое общество! На Западе частные лица жертвуют огромные суммы на университеты, у нас что-то об этом не слыхать.
Единственным исключением служит Москва, создавшая на частные пожертвования превосходные клиники, целый город. Те же москвичи ежегодно приходят с широкой помощью студенчеству в моменты взноса платы за лекции.
Но ведь это отдельные моменты в жизни студенчества, а ведь помимо этого ему приходится жить каждый день, каждый день сгибаться под тяжестью нужды, недоедания, надрывающей работы из-за куска. Об этом забывают. Загляните вы на «Ляпинку» в Москве, и вас ужас охватит от той страшной цены, которой покупается молодежью образование.
Вот яркая страшная иллюстрация преступной холодности и равнодушия нашего общества: «за невзнос платы за слушание лекций из Петербургского женского медицинского института исключены пятьдесят семь слушательниц».
Пятьдесят семь девушек, с величайшими усилиями попавшие на курсы, исключены! Но как же могло допустить это так называемое общество? Как оно не поддержало, не пришло вовремя на помощь? Ежегодно сотни девушек не попадают в учебное заведение за отсутствием вакансий, а здесь уже попавшие по непростительному равнодушию общества потеряли, быть может, единственный, уже невозвратимый случай получить высшее образование.
А вот еще характерная иллюстрация нашей чуткости, нашей отзывчивости к нуждам учащейся молодежи.
Уроженка Донской области подает прошение в Петербургский медицинский институт. Там ей говорят: вакансий нет, но если бы вы имели какую-либо стипендию, вас бы приняли.
Та обратилась в донское областное правление с просьбой назначить ей имевшуюся в данный момент свободную стипендию. Там ответили: если вы представите нам удостоверение института о том, что вы приняты, мы дадим вам стипендию. Та бросается в институт, там опять то же: «Примем, если представите удостоверение областного правления о том, что вам дана стипендия». Но областное правление без удостоверения института ни за что не хотело выдать своего удостоверения. И только по личному распоряжению помощника наказного атамана области правление, наконец, выдало это удостоверение. Но это не конец.
Институт заявил, что в удостоверении не ясно, дана ли постоянная стипендия или временное пособие, и заявил, что просительница будет принята, если областное правление подтвердит, что это стипендия, а не пособие.
Измученная девушка опять бросилась в правление (имейте в виду, что женский медицинский институт находится в г. С.-Петербурге, а донское областное правление в г. Новочеркасске – не больше четырех дней пути по железной дороге), но секретарь его, от которого зависело дать требуемую справку в несколько строк, на дыбы поднялся, наотрез отказался – никаких справок. Человек с университетским образованием. Мало того, он накинулся на своего подчиненного, выдавшего первую справку, и помирился только тогда, когда ему разъяснили, что справка выдана по личному распоряжению самого помощника наказного атамана, но выдать вторую справку все-таки отказался. Не знаю, чем кончилась эта история.
Не правда ли, характерно?
Жалобная книга*А. С. Серафимович. Собрание сочинений в семи томах. Том второй
М., ГИХЛ, 1959
В петербургских городских больницах решено завести жалобные книги, куда больные и посещающие их будут иметь возможность заносить свои жалобы.
Хорошее дело. Только мне невольно представляется сценка на железной дороге.
– Господин жандарм, дозвольте жалобную книгу.
– Чего?
– Жалобную книгу, то ись…
– Ступай, ступай, проходи, ишь столпились, публике мешают.
– Да мне жалобную…
– Ну, проходи, протокола захотел.
– Ишь ты, сурьезный, – бормочет рваный полушубок в стоптанных валенках, направляясь к дежурному по станции.
– Господин начальник, дозвольте жалобную книгу.
– Что такое?
– Жалобную книгу, то ись, на вас жалобу написать.
– Жандарм, уберите этого субъекта. Чего вы смотрите?
– Говорил, не буянь, не мешай публике. Вот и допрыгался до протокола. Ну и пойдем, пойдем в дежурную. Теперь уже не вывернешься.
Но даже если жалобную книгу можно будет доставать, не боясь протокола, пользы с нее будет как с козла молока – слишком забит и загнан серый обыватель. Если интеллигентный россиянин при столкновениях не умеет отстаивать своих прав, что же требовать от серого человека, который главным образом наполняет больницы? Не в жалобных книгах дело, значение которых при главном докторе сведется к нулю, а в коренной реорганизации всего больничного дела.
Рабочие морильни*Вопрос об обстановке, в которой приходится работать трудящемуся люду, один из самых больных вопросов. Грязь, сырость, теснота, плохое освещение, отсутствие вентиляции – вот обычные условия труда.
Рабочие каретно-кузнечного ремесла в Киеве обратились к начальнику края с просьбой принять меры к улучшению санитарного состояния их помещений. Киевский губернатор передал эту просьбу городскому голове и вместе с тем указал, что, насколько ему известно, положение рабочих и в других отраслях промышленности не лучше. Помещения, в которых приходится работать рабочим, часто не удовлетворяют самым основным требованиям санитарии и гигиены. Так как киевское городское управление не проявило никакой инициативы в разрешении этого вопроса, путем ли обязательных постановлений, или иными способами, киевский губернатор предложил городскому голове передать на обсуждение думы вопрос о выработке обязательных постановлений по этому поводу.
Городские думы в полной мере заслуживают упрека в игнорировании условий и обстановки, среди которых приходится жить и работать трудящемуся населению. Болезни рабочего класса, сильная изношенность и преждевременная старость – прямой результат этого. Не удивительно, что, вырвавшись из тесной, душной, смрадной мастерской, рабочие заливают себя водкой.
И сколько бы ни строили народных театров, сколько бы ни устраивали чтений, пока рабочий не будет проводить время работы в человеческой обстановке, его не оторвать от водки. Впрочем, не нынешнему составу городских дум решить этот вопрос. Слишком они заняты вопросами исключительно внешнего благоустройства городов, имеющего главным образом отношение к состоятельному городскому классу.
Собачья жизнь*Когда русский богатырь остановился на распутье трех дорог, он увидел три столба и на столбах надписи: ежели по этой дороге поедешь, сам помрешь; ежели по этой – конь издохнет, а по этой – и сам загниешь и конь пропадет.
Каждый раз, как я сажусь в вагон железной дороги, передо мною мелькают эти роковые надписи на столбах: или голову сломишь во время крушения, или убьют и ограбят в вагоне, или ни за что ни про что оскорбят железнодорожные агенты, или, если так или иначе сам останешься цел, багаж стащат. Одного из этих железнодорожных предопределений не миновать. И жутко становится, когда читаешь мысленно эти надписи, но так как невозможно постоянно носить в себе напряжение страха, понемногу привыкаешь, и когда оглянешься кругом, у всех такие лица, как будто никого не ждет одно из роковых предопределений. Однако, какие бы лица у вышколенных привычкой обывателей ни были, факт остается фактом, и факт – страшный, нетерпимый в мало-мальски благоустроенном государстве.
Почему же не принимаются меры? О, принимаются, очень принимаются.
Вот должен состояться конвенционный съезд представителей железных дорог. На нем ставится более шестидесяти мельчайших вопросов, находящихся в связи с железнодорожным уставом. Тут с глубокомысленным видом будут толковать о зловредном железнодорожном зайце, что с ним нужно делать, какой казни его предавать, раз он будет пойман; как поступить с пассажиром, опоздавшим взять билет в кассе; многое множество других вопросов будут трактовать, от которых нам с вами, читатель, ни на волос не станет легче. А вот о том, как охранить жизнь, здоровье и имущество пассажира, об этом ни слова.
Почему же так? А очень просто. Поймать и подвергнуть экзекуции зайца сравнительно легко и весьма приятно. А чтобы обезопасить пассажира, надо разрушить, перевернуть целую систему, надо затратить средства.
Отчего бывает крушение? Да это же давно известно: от стрелочника, от телеграфиста, от заснувшего машиниста. Они измучены, истомлены непосильной работой, задавлены нищенским содержанием. Чтобы уменьшить число крушений, надо уменьшить рабочий день стрелочников и других мелких агентов, от которых зависит жизнь пассажиров. Но ведь это денег стоит.
Отчего пассажир, раскрывая дома чемодан, с вытянутым лицом видит вместо белья, платья, вещей – кирпичи, камни, дрова? Да опять-таки оттого, что кондуктора и другие железнодорожные агенты, задавленные нищетой, идут на риск быть пойманными: в то время как пассажир покачивается на диване в вагоне, отпирают подобранным ключом чемоданы, выбирают ценные вещи, а туда на память кладут кирпичи.
Дайте этим людям возможность вести человеческую, а не собачью жизнь, обеспечьте их, выведите их из положения, когда терять нечего, и они будут дорожить местом, и они не пойдут на риск преступление
Но ведь все это стоит денег. А деньги – это дорогая штука, очень дорогая, гораздо дороже голов и имущества обывателей.
Фабрика инвалидов*М., ГИХЛ, 1959
Существует страшный закон: чем тяжелее, чем неприятнее, чем изнурительнее труд, тем он хуже оплачивается, И не только хуже оплачивается, но и происходит в условиях, в обстановке тем более тяжелых и разрушительных для здоровья.
Отчего?
На это нет ответа. Это – одна из жестоких бессмыслиц строя. И это всегда и везде. И потому, что это всегда и везде, мы к этому привыкли и равнодушно проходим мимо тысячи тысяч трудящихся в такой обстановке, что если бы мы заглянули, ужас бы охватил. Но мы не заглядываем: всякому ведь хочется жить спокойно, никому не хочется отравлять себе жизнь. И только случайно всплывший отдельный факт заставляет обратить на себя внимание, а мы с удивлением смотрим широко раскрытыми глазами.
В главной бухгалтерии Харьково-Николаевской железной дороги была страшная комната – камера для заражения туберкулезом. Из году в год люди приходили в эту комнату, служили, работали, заражались, теряли способность к труду, сваливались и умирали. И это было так же обычно, как для нас с вами ежедневно просыпаться утром, пить чай, читать газету, ходить на службу, в театр, ездить по железной дороге. Здоровые, цветущие люди шли в эту комнату с тем, чтобы через несколько месяцев, много через год, через два, превратиться в измученного, исхудалого, с восковым лицом инвалида, не способного к работе, с голодной семьей на руках.
Ужас увеличивался тем, что шли и знали, что ждет впереди. Старший врач дороги категорически настаивал на выселении служащих из этой комнаты, так как никакая дезинфекция в данном случае не могла уничтожить этого рассадника туберкулеза, но железнодорожное начальство не нашло возможным сделать этого по соображениям… по соображениям экономии.
Восемь человек заразилось. Наконец один из них предъявил иск к дороге в семь тысяч восемьсот рублей за утрату трудоспособности, и история всплыла на свет.
Вы говорите – факт, невероятный по своему жестокосердию, факт исключительный. Но я думаю, центр тяжести вовсе не в бессердечии, не в жестокосердии железнодорожных заправил, выжимающих экономию ценой жизни служащих. Не надо быть институткой. Сотни тысяч людей работают в горших условиях, и никто об этом не говорит и не кричит, ибо к этому привыкли. И если чем выделяется, обращает на себя внимание данный случай, так это разве попыткой служащего до известной степени вознаградить себя за потерю трудоспособности, попыткой возмездия за бездушие и жестокосердие.
Доверчивый читатель*Известно, что печатный лист, независимо от содержания, вызывает со стороны большой публики известное почтение к себе. Самый факт, что мысли облечены в доступную видимую форму и запечатлены привычными значками, придает им особенную ценность. Для массовой, все возрастающей публики – это известного рода гипноз. Разумеется, всегда находились лица, эксплуатирующие эту особенность читающей публики.
Мы хорошо знаем типы бульварной прессы: кровавые убийства, грабеж, насилия, невероятные происшествия, лубочные романы, гоготанье по поводу всего, к чему только прикасается перо лубочного писателя. Но…tempora mutantur et nos in illis mutamur[2]2
Времена меняются, и мы меняемся (лат.). – Ред.
[Закрыть]. Читающая массовая публика незаметно уходит вперед. Два ее требования постепенно определяются: она не удовлетворяется лубком, она переросла его, ей нужно нечто не такое грубое, более тонкое, изящное, и она жаждет знания. Она, это спавшая до сих пор публика, хочет знать, учиться, она хочет широко раскрыть сомкнутые до сих пор глаза на мир.
Сейчас же к ней подлетают дельцы: «Извольте-с», – и открывают на странице журнала или газеты публичный дом форменно, с красными фонарями, с полуголыми девицами, с тапером, но не такой, в который ходят извозчики, дворники, а с обстановкой, с недурными картинами, девицы не сквернословят, выражаются литературным языком.
Когда молодой человек рассказывает нам на страницах журнала, что он захотел быть мужчиной и отправился в Японию, и рассказывает, как он там с японками, и какое у них тело, и что они его бросали в жар, а потом приелись, и он стал мечтать о «полногрудых северянках», вы, хотя и чувствуете, что тут красные фонари, но ничего себе, осклабляетесь во всю физиономию:
– Ишь ты, каналья!..
И вот прежний лубок, грубая порнография сменяется порнографией более изысканной, порнографией обстановочной, с хорошей печатью, с недурными картинками, с гладким литературным языком.
Как я уже сказал, в теперешнем массовом читателе растет жажда знания. Дельцы сию же минуту утилизируют это стремление. Добывают профессорские имена, добавляют к ним сотни премий, и насос для откачки подписных денег готов.
Один из подписчиков «Самообразования» письмом в редакцию горько жалуется на журнал.
Журнал этот, вооружившись, как тяжелой артиллерией, именами профессоров и ученых в качестве редактора-издателя и сотрудников, стал стрелять по подписчикам необыкновенно красноречивыми обещаниями и настрелял их целую кучу. Он счел, что миссия его окончилась, дал из 19 обещанных премий 6 и успокоился. Номера доставлялись неаккуратно или совсем не доставлялись, на письма контора не снисходила отвечать.
Так как дичь была напугана пальбой и нужно было переменить орудие или, быть может, других дельцов завистью лукавый мучил, только появилось широковещательное объявление о выходе нового журнала: «Вестник и библиотека самообразования». Приемы те же, те же громкие имена в качестве руководителей и сотрудников, та же масса приложений, та же широкая программа.
Подписчику, как пуганому зайцу, приходится озираться во все стороны: положение его тем затруднительнее, что весьма почтенные профессорские имена вольно или невольно помогают уловлять в тенета подписки в достаточной мере обстриженного и общипанного зайца.
Но одно такое чистенькое, хорошенькое дельце сорвалось. Некий господин Сенигов, приват-доцент, соорудил огромный невод, назвал его «Саморазвитие», насажал туда, в виде приманки, профессора Глазенапа, сенатора Фойницкого, писателя Вейнберга и других, за шесть рублей подписной платы обещал премий на шестьдесят рублей и уж совсем собрался забрести и вытащить богатейший улов, как вдруг… невод прорвало, и едва ли теперь хоть одна рыбина попадется. Господа Глазенап, Фойницкий, Вейнберг заявили в печати, что с изумлением увидели свои имена в объявлениях о выходе «Саморазвития», что они категорически отказались сотрудничать в этом журнале… А счастье было так близко, так возможно! Невольно возникает вопрос: почему же невода, именуемые «Самообразованием» и «Вестником и библиотекой самообразования», поддерживаются и направляются почтенными именами, которым доверяет публика? Почему на обложке журнала с двумя красными фонарями красуются имена писателей, которых публика привыкла уважать и ценить?
Брачные вагоны*Удивительно, как публика, общество и выразительница его, пресса, бывают несправедливы, упорно, слепо несправедливы. Уж если задолбят что-нибудь, так хоть кол на голове теши.
Задолбили и общество и пресса, что наши железные дороги смотрят на пассажиров как на сельдей, как на дойных коров, как на тюки товара. Но ведь это же явная несправедливость. Ведь что там ни говорится, а железнодорожное дело у нас улучшается, удобства для пассажиров увеличиваются.
Вот, например, прочитал я как-то (признаться сказать, слеза даже прошибла), – прочитал я, как одна дорога до такой степени о пассажире заботилась, покою не знала, что даже отдельный вагон завела для… новобрачных. Невеста в светло-небесно-голубом, стыдливый румянец на щечках, потупленный взор, жених – усики хвостиками кверху… и отдельный вагой.
Вы видите, до какой степени народ-то тонкий в управлении сидит, тонкий, деликатный, понимающий народ. Ведь это не просто: выстроили вагон, да и баста. Нет, тут понимание нужно, тонкое, джентльменское понимание, это – деликатность особенная. А публика только и знает, что на все корки ругает и злословит железнодорожников.
Хлебные залежи оскомину набили. А теперь вот в газетах появились ядовитые заглавия – рабочие залежи. Да, да, рабочие залежи. Вокруг вокзалов целый лагерь оборванных, полуголодных людей, тщетно ждущих отъезда, проедают последние крохи, мерзнут, дрожат под открытым небом, уныло бродят вокруг – вокзалы, конечно, не вмещают всей этой «рвани».
Видел я эти залежи. Неприятный, знаете, народ: серые, в лохмотьях, грубые, ждут и, представьте, возьмут да напьются пьяные, буянят. Скверный народ, грязный народ.
И ведь как их много! как блохи лезут. Не удивительно, что для них вагонов не хватает и вокзалы их не вмещают.
Да, наконец, что сделается этой «рвани», если она и поваляется на выгоне? Не сахарная – не растает.
Но ведь это-то и удивительно. Ведь вот о брачных вагонах никто не заикнулся, а вот там каким-то пьяницам приходится подождать каких-нибудь пять-шесть дней – газеты гвалт подымают.
Это уж гипноз какой-то, это уж, значит, прут, закрывши глаза, ничего не разбирая; это просто избитый шаблон, по которому требуется во что бы то ни стало ругать железные дороги и замалчивать все светлое, что там есть.
Миловидное личико девушки, румянец, усики хвостиками кверху (у жениха), ну… ну и, конечно, деньги (кто же без денег брачное путешествие совершает!) – и, с другой стороны, голодранцы, грубые, горластые, голодные, часто пьяные.
Газетчики, да поймите же вы наконец разницу, освободитесь от гипноза, будьте справедливы и не закрывайте глаза на «светлые явления» в нашем железнодорожном мире!
