Текст книги "Сопротивленец (СИ)"

Глава 5. Проблемы, однако!

Шубин «на ходу» выслушал мой доклад, после чего выдвинулись в сторону Ельни, куда передислоцировались штабы дивизии и Резервного фронта. Наш грузовик катил вслед за штабной машиной «ГАЗ-М1», в которой находились Шубин и Недогаров с пленными офицерами и их портфелями. Трясясь в грузовике с бойцами охраны из батальона Донникова, размышлял: «Возможно, сейчас увижу одного из главных героев ВОВ».

Разное пишут о Жукове. Одни хвалят, другие ругают, обвиняя в непрофессионализме и огромных потерях при проводимых им операциях. Вспомнились отрывки из воспоминаний маршала Василевского о личных качествах Жукова: «На совещаниях разговаривал жёстко, мог быть очень грубым, а при случае, даже ударить по лицу. Если сегодня ударит по зубам – врежу ему в ответ». Хотя это воспоминание касалось именно рабочих моментов, когда разрабатывались и принимались военные решения. Сам знал в «прошлой» жизни людей, бывших начальниками строительных управлений, которые рассказывали о том, как могли проходить совещания в строительном главке или тресте. До того закипали страсти мирного, ещё советского времени, что начальники управлений или главные инженеры плевались друг в друга, рвали рубашки и пиджаки своим оппонентам, кидались графинами с водой, стаканами, подставками под письменные принадлежности из декоративного камня, выясняя, кто виноват за срывы сроков работ или поставок. А ведь попади такая подставка по голове и травмы не избежать. А тут война и эмоции кипели не шуточные.

В обычной и семейной жизни Жуков был вполне адекватным, нормальным, хоть и властным человеком. Поэтому лично моё мнение таково – война воспитала плеяду действительно победоносных полководцев и Жуков среди них стоит на первом месте, как главный маршал Победы. Да, ему помогали или, можно сказать, на него работали штабы армий и фронтов. Штабные офицеры – профессионалы своего дела, разрабатывали стратегические и тактические планы кампаний или отдельных сражений, но конечное решение принимал именно командующий, отстаивая его, если того требовал статус решения, перед членами Ставки и Сталиным. К тому же там, где находился Жуков, особенно это было важным в 1941-1942 годах, наши войска не только сдерживали, но и громили врага.

О его стратегическом военном чутье и опыте свидетельствует даже тот факт, что полученные разведданные и показания перебежчиков о возможном начале войны, Жуков, как начальник Генштаба, Ватутин, как его первый заместитель, и присоединившийся к ним нарком обороны Тимошенко не проигнорировали. На совещании, закончившемся в 23.00 часа 21.06.1941, они смогли убедить Сталина принять Директиву № 1 «О приведении в боевую готовность приграничных военных округов в связи с возможным нападением 22-23 июня Германии на СССР». Директива была немедленно передана в войска, но из-за малого времени для её реализации во многих частях оказалась запоздалой.

Несмотря на ночное время в сторону новой линии фронта передвигались пехотные части. В Ельне направлялись к зданию бывшего горсовета. Шубин подъехал непосредственно к зданию, а наш грузовик был остановлен у въезда на площадь. Я выскочил из кабины и, пробежав это расстояние, успел зайти в здание вместе со всеми. Дежурный офицер проводил нас к бывшему кабинету председателя горкома. В него зашли Шубин, Недогаров и немцы, а я остался гулять по коридору.

Через полчаса появился Недогаров и помахал мне рукой, мол, зовут. Я вошёл в кабинет. Во главе стола сидел Жуков, вокруг на стульях расположилось человек пятнадцать: штабные и командующие участвующих в операции 24-й и 43-й армий – я не знал их в лицо, командир нашей дивизии Руссиянов, моё непосредственное начальство, переводчик и пленные офицеры.

Встав по стойке смирно, представился по уставной форме. Несколько секунд я и Жуков рассматривали друг друга, наверное, наши мысли были похожи, по типу «так вот ты какой, северный олень». Потом Жуков скомандовал: «Вольно, товарищ старший лейтенант. Александр Павлович, коротко расскажите о боевом пути вашего взвода, а также свои наблюдения в немецком тылу. В общем, говорите всё, что посчитаете нужным».

Приступив к докладу, рассказал о том, что заметил уменьшение интенсивности ответного ружейного огня и сделал предположение, что немцы отошли. Это требовалось проверить и, в случае подтверждения, захватить вражеские позиции. На совещании, проводимом командиром полка Шубиным, я озвучил своё наблюдение, а комбаты его подтвердили. Поскольку подчинённый мне разведвзвод являлся самым подготовленным подразделением для ночных боевых действий, предложил провести ночную разведку. Данное предложение встретило полное одобрение у командира полка и начальника штаба, а затем у командира нашей дивизии генерал-майора Руссиянова. Было получено разрешение на проведение операция и ночью скрытно мы подобрались к вражеским позициям, уничтожили часовых и взяли в плен обер-лейтенанта Шульца. Офицер обрисовал нам ситуацию. А далее на двух трофейных грузовиках взвод совершил рейд по тылам противника.

Из личных соображений хотел бы отметить два аспекта. Первый – комполка дал указание вести боевые действия именно по разведывательно-диверсионному профилю подразделения, разрешив свободный поиск целей, а не использовал нас, как обычные пехотные части для занятия территории. Именно диверсии на коммуникациях врага подготовленными бойцами принесут большую пользу армии, чем их сидение в окопах. А второй – если подразделения особо назначения НКВД выполняют диверсии, используя глубинную заброску в тыл врага, где действуют окруженцы и добровольцы из местных жителей, которых мы называем партизанами, то нас, фронтовую разведку, надо использовать для диверсий в прифронтовой полосе и ближнем тылу врага.

Далее, воспользовавшись передислокацией немецких подразделений, как говорится, «под шумок» пристроились к немецкой колонне и проскочили в глубокий тыл. Наткнувшись в Леонидово на танки, провели разведку и захватили в плен командира танка, у которого выяснили текущую остановку. Пленение генерала стало делом техники. Также несколькими гранатами на растяжках заминировали бензовозы, привязав чеку к осям задних колёс. При движении автомобиля верёвка намотается на ось, чеки лимонок будут выдернуты, что гарантировано должно взорвать бензобак. Увы, результата мы не видели, так как с генералом пришлось уйти раньше. День пересидели в лесу, а по результатам последнего радиосеанса решили прорываться домой. В самом конце произошёл короткий бой с передвижным постом, где трофеями были взяты БТР, мотоциклы и оружие. К сожалению, именно в нём взвод понёс потери. Лист о представлении отличившихся солдат к поощрениям подан мной командиру полка. Вот и все.

– Знаете, Кольцов, а ведь это первый пленённый нашей армией генерал. Со сведениями, которые находятся в его портфеле, мы разберёмся. Что-то ещё хотите добавить? – спросил Жуков.

– Хочу, товарищ генерал армии. Мы проехали несколько километров в сторону фронта и не увидели войск врага, наблюдая лишь отступающие части. Похоже, они повторили свой манёвр двухдневной давности, скрытно отведя войска на двадцать – тридцать километров назад, чтобы выпрямить фронт. Считаю целесообразным использовать эту информацию и этой ночью пехоте захватить оставленные немецкие позиции вдоль линии Леонидово-Липня.

Мы были отпущены начальством. Ночь прошла спокойно, а утром меня, «птичью стаю», Боголюбова, Лосева, Ломова, Петрова и ещё нескольких «стариков» вызвали к комполка Шубину. Там я увидел артиллериста Смирнова, с которым поболтали, ожидая информацию о причине вызова. Из командирского блиндажа вышел Недогаров и скомандовал построение. Сюда же подтянулись полковой комиссар, несколько офицеров штаба и комбаты. После этого начштаба зачитал: «Согласно приказу от 15 августа 1941 года за мужество и героизм по защите нашей Родины, проявленные при обороне железнодорожной станции Толочин, награждаются:

– орденом «Красного Знамени» и денежной премией за сбитый самолёт в размере 1000 рублей старший лейтенант Кольцов;

– орденом "Красной Звезды" и денежной премией в размере 500 рублей лейтенант Смирнов;

– орденами "Красной Звезды" и денежными премиями за подбитые танки красноармейцы по списку;

– медалями «За отвагу» и денежными премиями за уничтожение живой силы противника красноармейцы по списку, в том числе посмертно.

«Спасибо, Фёдор Дмитриевич, не забыл ты мост перед Толочином», – я мысленно поблагодарил командующего 1-м стрелковым корпусом генерал-майора Рубцова. А Недогаров продолжил: «Далее согласно приказу от 20 августа 1941 года за нанесённый противнику урон награждаются медалями «За боевые заслуги» старший лейтенант Кольцов, сержанты и рядовые по списку, а также денежной премией в размере 1000 рублей за две единицы бронетехники противника на всех семерых». Деньги перечислялись на сберкнижку, так что с наличными мы не заморачивались.

Шубин поздравил нас, потом подошёл ко мне и, похлопав по плечу, произнёс:

– Молодец, Александр, правильно Жукову доклад сделал!

Я улыбнулся в ответ, как говорится, мой прогиб засчитан, и ответил:

– Рассказал всё, как было. Без вашего понимания ситуации ничего бы не случилось – до сих пор топтались бы перед Ельней, стреляя по пустым позициям.

В обед полк выдвинулся вперёд. Настроение было радостное, над колонной слышались разговоры о том, что в полку уже появились награждённые медалями бойцы, а значит и остальные смогут их получить. Разведчики же обсуждали, что им может перепасть за проведённую операцию в будущем. Мы проходили через Лысовку, когда ко мне подошёл Грачев.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите смотаться в Леонидово? Мы с Воробьём слетаем по-быстрому, хочется посмотреть на бензовозы и вообще.

Мотоциклы мы отстояли, и теперь они числились в нашем взводе, как матчасть мобильной группы разведки. Самому было интересно, взорвали их или нет? Я махнул головой, мол, давай. Через полчаса Грачев догнал нас. По его лицу было видно – удачно съездил.

– Товарищ старший лейтенант, знатно там бахнуло. Видел отброшенные кабины: одна на улице валялась, а вторую даже в сад крайнего дома закинуло. Как бы там танк не перевернуло – много следов и пробуксовок гусениц. Похоже, переворачивали его. А ещё по дороге наши части топают на запад мимо Леонидово.

Пройдя за день больше тридцати километров, добрались к немецким окопам, после чего полк приступил к организации своей линии обороны. Подоспело время ужина. Повара колдовали у полевой кухни, наколдовав гороховый суп и перловую кашу с кусочками мяса. Штатный повар, пожилой сержант Семёныч, и его молодой напарник, солдат-срочник первого года службы из хозвзвода Ваня, которого я окрестил «студентом кулинарного техникума», где-то изыскали погибшего сегодня коня, в результате чего весь полк ел кашу с мясом.

К нам на огонёк заглянули Донников с командиром второго батальона и несколько знакомых сержантов. Я пригласил ребят «к столу»:

– Валер, Андрей, присоединяйтесь. Мы туту решили обмыть медали и ордена как полагается.

Достали котелок, в который налили спирт и опустили награды. И пошёл котелок по большому кругу. Все бойцы взвода и гости делали по глотку за медали, Победу и солдатское счастье.

– Ну, что, герои, поздравляю! Сань, делись, что вы натворили в рейде? – принялся за меня Донников. За ужином в общих чертах рассказал о наших приключениях. Разведчики иногда встревали в рассказ, уточняя отдельные моменты и вспоминая свои эмоции. Затем помянули погибших товарищей. Я толкнул очередную военную мудрость, обращаясь к пехтуре:

– Трудно вам, парни. Гибните, как мухи, а при переходах грязь ногами месите – тоже не подарок. Но помните – государства завоёвывает пехота, а все остальные элитные войска лишь помогают вам это делать.

Народ заулыбался, мол, пехота тоже не пальцем делана, а я задал вопрос Донникову:

– Валер, а у вас какая была обстановка?

– У нас? Быстро заняли окопы, немного постреляли да твоих пленных в штаб передали. Утром весь полк снялся и двинулся вперёд. Совершили марш-бросок к Ельне, встав немного севернее. Собственно, там вас и встретили. А потом пришла ваша радиограмма, что вы генерала гитлеровского в плен взяли. Тут такой кипиш начался. Шубин развил бурную деятельность. Сразу в дивизию доложил, ведь по прямой линии мы напротив друг друга оказались, и расстояние между нами не более двадцати километров. Вот и погнали нас вперёд за целым командующим дивизией и его портфелем с документами. Мы хоть артиллерией и долбили, но взять окопы не смогли – пулемётов у них много, здорово нашу пехоту отсекают. Жаль парней, что выбыли из строя – мёртвых и раненых много. Залегли и стали оборудовать позиции в ожидании ночи. А потом был ваш второй выход в эфир – сведения о том, что видели отход немцев, нам очень помогли. Однако командиры решили дождаться утра, а тут и вы вернулись.

Я поглядел на «студента кулинарного техникума». В мыслях парень точно захватывал самого Гудериана – такое у него было героическое лицо. Я рассмеялся, поделившись своими наблюдениями. Смеялись все, а паренёк покраснел, как помидор. Капитан потрепал парня по вихрам и произнёс:

– Вань, а чего ты стесняешься? Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, и тот работник при кухне, который не мечтает стать шеф-поваром.

Я же продолжил:

– Присоединяюсь к словам товарища капитана. Расскажу тебе историю о том, что на войне всякое возможно, и при наличии смекалки и храбрости даже повару можно совершить не трудовой, который он совершает каждый день, когда под рвущимися снарядами привозит продукты и готовит еду, а настоящий боевой подвиг.

Народ заинтересовался, а я начал свой рассказ:

– Так вот, об этом я услышал на станции, когда мы отступали (на самом деле прочитал в интернете). Произошёл этот случай с поваром танкового полка Иваном Павловичем Середой, который 30 июня 1941 года, как обычно, готовил обед. Весь личный состав участвовал в бою, поэтому Середа находился один при кухне. Внезапно из лесу появился немецкий танк, обошедший наши части. Увидев его, повар укрылся в лесочке и стал ждать. Танк остановился, а его командир высунулся из башни и решил подкрепиться готовым обедом. Может быть, наглость немцев, попытавшихся захватить самое ценное, что есть у повара – его кухню, а может, иные мысли, но возникла следующая ситуация. Семеныч, что у вас, поваров, самое ценное в хозяйстве?

– Хозяйство разное бывает, товарищ старший лейтенант, с разными ценностями.

– Да ты философ! Хозяйства у него разные! В общем, Середа выбежал на танк с топором и танкист, не ожидавший такого поступка от русского мужика, просто испугался. Короче говоря, нырнул он в башню и захлопнул люк. Ударами топора Середа погнул пулемётный ствол, а затем закрыл смотровые щели закреплённым на броне танка брезентом. После этого попросил гранату у якобы подошедших товарищей и принялся барабанить обухом топора по танку, изображая активное движение вокруг машины. В итоге экипаж танка сдался. Так что, парни, кто знает, на какие поступки способен человек, когда ему очень надо. Думаю, эту историю услышит какой-нибудь военный корреспондент и напечатает во фронтовой газете.

Донников, почесав нос, глубокомысленно заметил:

– Знаешь, Семёныч, что я подумал? В этих боях мы ни одного фашистского танка не подбили, но теперь нам известно, как их надо уничтожать! Будем врага к тебе загонять, а ты уж с Иваном не подведи.

Громким смехом закончились посиделки, и народ разбрёлся, кто на дежурство, а кто спать.

С утра начались обоюдные артобстрелы и атаки пехоты на позиции противника. Штаб полка разместился в деревеньке Петрово, расположенной в двух километрах от передовой. Там же в палатках под сенью деревьев базировался наш взвод. Меня вызвал к себе наш полковой комиссар, невысокий мужичок с животиком лет пятидесяти. Внешность у него была, мягко говоря, отталкивающая. Весь какой-то масляный – поскользнуться можно, а кривая улыбка и взгляд с прищуром вызывали желание отойти. В общем, неприятный человек. Он расположился на постой в одной из пустующих после того, как здесь побывали гитлеровцы, деревенских изб.

Комиссар встретил меня радушной улыбкой и словами:

– Заходите, товарищ старший лейтенант, присаживайтесь. Времени у нас мало, поэтому сразу перейду к делу. Прошу вас подробно описать, о чём именно вы имели приватную беседу с фашистским генералом Вольфгангом Фишером. Пока будете писать, я, с вашего позволения, чаёк попью.

Меня даже напрягло явное желание комиссара найти шпиона, причём, не просто шпиона, а такого, о котором бы никто и не подумал, что это враг. Видать, тоже захотелось славы волкодава контрразведки. А то, что он уже определил меня во врага, было понятно по его интонациям. И момент, когда он подберёт нужные обоснования, чтобы меня арестовать, являлся лишь вопросом времени. Досадно, а так всё красиво началось – подвиги совершаю, медали получаю. Что ещё надо – воюй себе и воюй. Нет же, находятся гниды, которые ставят подножки тем, у кого что-то получается лучше, чем у них.

Я описал примерное содержание беседы. Комиссар прочитал рассказ, положил в свой портфель и убрал его за кровать. Затем продолжил допрос:

– Вы были знакомы с генералом ранее?

– Нет. Где бы я, обычный советский лейтенант, мог познакомиться с немецким генералом?

– В ваших анкетных данных указано, что вы посредственно владеете немецким языком. Однако, наблюдая вашу беседу со стороны, вывод однозначен – вы хорошо знаете язык, а беседовали с фашистским генералом, как старые знакомые. К сожалению, остальные бойцы владеют немецким языком существенно хуже вас, поэтому не смогли понять весь смысл.

– И вы на основании домыслов вашего доносчика, который даже перевести толком не может, обвиняете меня в шпионаже! В конце концов, вы можете опросить немецких пленных: самого генерала и полковника, после чего сверить наши показания.

– Я вызвал вас на беседу и вы, как настоящий советский человек, должны честно отвечать на вопросы. Вместо этого вы сразу идёте в «ничего не знаю». Вы называли его по имени и разговаривали о его военном пути по Европе. Сложилось впечатление, что вы знали, где он воевал, хотя сами говорите, что видите Фишера впервые.

– Я взял его в плен, поэтому имею моральное право называть его, как мне хочется: хоть по имени, хоть козлом. О его боевом пути можно догадаться, видя количество орденов на кителе. Их дают за успешные боевые операции, а немцы только что захватили Польшу и Францию. Ещё спросил про Данию, но он там не воевал. Мне хотелось услышать немецкое мнение о нашей армии, и он его высказал. К тому же, пока мы отступаем, то есть на сентябрь месяц немцы нас побеждают. Может быть, вы не согласны со сводками Совинформбюро, считая, что советское правительство обманывает советский народ и мы, наоборот, побеждаем?

– Лейтенант, как вы разговариваете со старшим по званию! Не передёргивайте смысл моего вопроса. Наше Правительство с товарищем Сталиным лучше нас знает, о чем говорить в сводках.

– Полностью с вами согласен, но не понимаю вашей позиции. Судя по тому, где проходит линия фронта, мы проигрываем. Именно это я обсудил с генералом Фишером. В заключении я высказал принципиальную позицию, что это только начало войны. Говоря шахматным языком, мы проиграли дебют, но ещё не разыграны миттельшпиль и эндшпиль. Наш народ разгромит вражеские орды, как это всегда было с захватчиками. Победа будет за нами! А вы мне говорите, что всё наоборот, что я неправ в реальной оценке текущей ситуации.

– А мне показалось, что вы, Кольцов, видя тяжёлое положение РККА, ищите способ переметнуться на сторону врага.

– Вы подозреваете, что я шпион или предатель? Что же это за шпион, который берет в плен генералов «как бы своей армии». А переметнуться я мог бы и вчера, когда находился за линией фронта. Только вместо этого совершал с товарищами нужные нашей армии боевые дела.

– Понимаете, Кольцов, я же вижу, что вы не тот, за кого себя выдаёте. Я чувствую это всем своим пролетарским нутром, всем опытом борьбы с контрреволюцией и врагами Родины. Вы как дворянин среди крепостных – другой, а это означает, что вы глубоко законспирированный немецкий шпион с далеко идущими задачами.

«Чёртов рентген с контрреволюционным опытом, – подумалось мне, – сразу увидел, что я отличаюсь от современных лейтенантов особенностями поведения». Ведь я действительно был чужим этому времени. Может быть, с годами сольюсь с народом, растворюсь в местном менталитете, а пока явно чужой. Что-то надо делать? А вообще, этот «перец» молодец, сечёт тему – несколько раз меня видел, а прицепился. Вспомнился один случай, когда мне было 43 года – уже немолодой труженик. Дело было в турпоездке по Чехии, где я отправился на экскурсию в Карловы Вары. Осмотрев городок, решил искупаться в бассейне с минеральной карловарской водой. Бассейн был большой и народу достаточно много. Для начала побултыхался на краю, где глубже, потом проплыл на скорость 50 метров. Хотя я плавал достаточно уверенно, чтобы не утонуть, меня спокойно «сделала» метров на двадцать молодая пловчиха.

Расстроенный позорным проигрышем девушке, хотя разворот её плеч немногим отличался от моего, стал бродить по бассейну. Поравнявшись с двумя почтенными женщинами из разряда «кому за 60», был остановлен ими каким-то вопросом. Кстати, я ведь плавал и бродил молча, но одна из них сразу обратились ко мне на русском. Минут пять мы пообщались об отдыхе, достопримечательностях, а потом она же меня и спрашивает, мол, вы не в «органах» работаете? Я не ожидал такого вопроса, но согласно кивнул в ответ: «Да, в органах». Улыбаясь, тётушка пояснила: «Понимаете, я 40 лет отработала в кадрах КГБ и ФСБ, и, зачастую, мне достаточно посмотреть на человека, чтобы сделать выводы о нём. Большинство из них подтверждаются». Так что опыт не пропьёшь.

Однако требовалось что-то ответить комиссару:

– Что значит «не тот»? Товарищ полковой комиссар, может, я и отличаюсь от среднестатистического лейтенанта, но разве у нас в стране все военные одинаковые и похожи на усреднённого лейтенанта? Ведь все люди разные. Образование, воспитание, знания – всё это накладывает свой отпечаток на индивидуальность человека, отчего появляются отличия между ними. Вы общались с учёными, артистами, технарями и гуманитариями – сами знаете, насколько они разные. А вы делаете такие серьёзные выводы, всего лишь несколько раз увидев меня.

– А почему вы не расстреляли пленного командира танка? Он же мог сорвать всю операцию?

– Я дал команду бойцу нанести ему удар по голове. Умер бы, значит, умер, а выжил – его счастье. А помешать он нам ничем не мог, свои задачи мы выполнили.

– Пожалели врага! Что я могу сказать о вас. Вижу, что сознаваться и добровольно сотрудничать с органами вы не желаете.

– Мне не в чем сознаваться. Я стараюсь выполнять свой долг так, чтобы не было стыдно перед самим собой. А сотрудничать? Я и так нахожусь на службе у государства.

– Идите, вы свободны. Пока свободны!

В раздумьях я вышел на улицу. Запугивая, комиссар пытается меня завербовать или реально хочет посадить? За шпионаж, который он обязательно мне пришьёт, по закону военного времени меня просто расстреляют. И доказательства он сфабрикует убойные – не отвертишься. Радует, что пока он только начал прорабатывать вопрос, не доводя свои подозрения до более высоких инстанций. Что же, придётся искать с комиссаром компромиссы.

Я дошёл к своей палатке, сел и задумался. Ко мне подсел Ледков:

– Случилось что, товарищ старший лейтенант… Александр?

– Да, Сергей, завёлся у нас во взводе секретный сотрудник полкового комиссара, а, попросту говоря, сексот. Вспоминай, кто находился недалеко от меня, когда я беседовал с генералом: ты, птицынские, Боголюбов. Кто ещё?

– Вроде Гондоренко, Малеев, Фомин, но не уверен, – озадачился Ледков.

– Только не суетись. Пойди, спокойно поспрашивай об этом у «стаи», но ничего не рассказывай.

Наступила ночь, сон не шёл, и я, взяв флягу с водой, отправился пройтись по лагерю. Пошёл в сторону сортира, а точнее говоря, «до ветру», по ходу высматривая «место насеста». Потихоньку углубился в лес, развернулся и направился к избе полкового комиссара. В его окне горела керосинка – не спит комиссар, «оперу» пишет. Медленно, чтобы быстрое движение не бросилось в глаза какому-нибудь бодрствующему бойцу, через огород приблизился к дому. Открыл дверь в сени – в то время в деревнях их не запирали, даже защёлок не было, подошёл к внутренней двери и постучался.

– Кто там, войдите!?

Я открыл дверь и вошёл. Комиссар, сидя за обеденным столом, что-то писал на листке бумаги.

– Что, Кольцов, совесть мучит? Осознали, значит, что ваше разоблачение неизбежно.

– Товарищ полковой комиссар, осознал. Только не пойму, что вы хотите от меня услышать? – я вышел на середину комнаты, думая, как же заставить его подойти ко мне поближе.

– Рассказывайте правду: кто вы, кем и где завербованы, ваше задание – всё рассказывайте.

Я бухнулся на колени и пополз к столу, бурча в раскаянии:

– Товарищ полковой комиссар, я действительно старший лейтенант Кольцов и никто меня не завербовывал. Кто я такой, чтобы меня вербовать! Всё сделаю, что скажете, только не губите.

Комиссар смотрел на меня, как объевшийся сметаной кот, говоря всем своим видом: «Все вы у меня в кулаке будете. Я все вижу, кто вы есть на самом деле. Поглядишь – герои, а как прижму, так ползаете передо мной». Потом ему показалось достаточно того, что я протёр своими штанами пыль на половине комнаты, и мужик произнёс, будто выплюнул:

– Встаньте, лейтенант. Я вижу, что вы не безнадёжны.

Поднявшись, словно папа римский, он протянул мне свою длань, правда, положив её мне на плечо, а, не сунув для поповского поцелуя. Я встал и скосил взгляд на бумаги. Он заметил это и, повернувшись к столу, то есть, встав ко мне спиной, взял листок и перевернул. Я удобно стоял по отношению к нему, поэтому без проблем нанёс резкий и сильный удар ребром ладони сбоку по шее. Его ноги подогнулись, комиссар просел и упал на пол. «Нокаут», – мысленно констатировал я. Быстро открутив крышку своей фляги, придавил комиссару грудь коленями, зажал нос и стал вливать в рот воду. Он задёргался, забулькал и затих. Я ещё плеснул ему в рот воды, но больше глотательной реакции не наблюдалось – жидкость стояла во рту, медленно уходя в горло и вытекая по губам на пол. Затем прощупал, но не услышал пульс. После этого усадил мёртвого комиссара на стул, вытащил из стоящего за столом портфеля стопку листов и стал её просматривать. Там лежали планы политбесед, отчёты, списки командиров подразделений. Наконец радостно произнёс: «Та-а-ак, а вот и отчёт бойца Гондоренко о нашем походе». Следом на глаза попался отчёт по Шубину, написанный штабным писарем Паровозовым. Его не стал забирать, а положил на стол.

Затем поднял лист со стола и глазами пробежал написанный комиссаром текст. Не увидев ничего компрометирующего меня – обычные тезисы очередной пламенной речи по разгрому немцев и повышению бдительности с целью обнаружения в наших рядах шпионов, вернул листок на стол, а вот отчёт разведчика Гондоренко о моей беседе с генералом изъял – спалю на природе. В остальных бумагах лично обо мне ничего не обнаружил. Уложив документы в портфель, нашёл алюминиевую кружку комиссара, вложил её тому в руку, плеснул воды в неё, на китель комиссара и на стол, затем ополовинил комиссарскую флягу и оставил открытой на столе. Брал кружку и флягу через свой платочек.

Сделав дело, тем же путём ушёл в лес. Выйдя из него с радостной физиономией, подошёл к месту ночлега. Перед палаткой встретил Ледкова.

– Чего не спишь, Серёж?

– Я выяснил, что ближе к вам располагались все те, кого вы перечислили. Ещё слушали вашу беседу Боголюбов, Гондоренко и Потапчук.

– Ну, что же, будем иметь это в виду. Понаблюдай за обоими, особенно за Гондоренко.

Подъём был ранний, бойцы оправились, поели и стали выдвигаться на позиции. Прибежал вестовой, собирая всех офицеров в штаб полка. Шубин был злой, хе-хе, наверное, нашёл донос Паровозова о своей работе. Он толкнул речь: «Товарищи командиры, сегодня ночью погиб наш полковой комиссар. Следствие будет разбираться, но очень вероятно, что он захлебнулся водой. А сейчас разойтись по подразделениям – все выдвигаемся на исходные позиции».

Взвод разведки залёг позади окопов, отрытых за утро пехотными батальонами. Недалеко расположился командный пункт (КП) командира полка. Немцы стали обстреливать наши позиции, советские пушки также включились в контрбатарейную дуэль. Полчаса они долбили друг друга с разной интенсивностью, а потом наша пехота пошла в наступление. За день в атаку пехотинцы ходили, бегали и ползали раза четыре, но зацепиться не удавалось. Ребят скашивали пулемёты прямым и перекрёстным огнём, выводили из строя ружейные пули. Мы заняли окопы, поддерживая ружейным и пулемётным огнём ушедших в атаку пехотинцев.

За несколько дней, потеряв из 100 тысяч участвующих в сражении порядка 30 тысяч ранеными и убитыми, советские войска не смогли взломать германскую оборону. Однако Ельнинский выступ был ликвидирован, цели сражения достигнуты, поэтому 9 сентября Жуков отдал приказ об окончании наступательных действий и переходе к обороне. А через три дня Георгий Константинович убыл в Ленинград, чтобы возглавить оборону города. Вместо него командовать нами назначили легенду Гражданской войны маршала Буденного.

Сам Жуков определил эту операцию, как локальную, тем более окружения и разгрома немецкой группировки не получилось – немцы сами отошли, чтобы выровнять фронт. Развить наступление нашим армиям не удалось, однако в пропагандистских целях руководством страны этот успех был объявлен крупной победой, Я, как её житель, считал это правильным. Нужно было поднимать боевой дух армии, давать людям веру в свои силы, мол, мы тоже можем громить врага.