Текст книги "Ограбление века (СИ)"
Автор книги: Александр Гор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
– При свете даже интереснее: видно, как это происходит.
Наконец, я объявил, что камни для походной бани готовы, воткнул в песок рядом с очагом палки, которые обмотал полиэтиленом, и мы отправились париться. Точнее, сначала «жариться», а уж потом, плеснув воды на раскалённые булыжники, отхлестал Катюху веником и выгнал в озеро. Понравилось. Даже очень понравилось. Может, чуть меньше, чем купание в сугробе, но тоже понравилось. Даже несмотря на оставшийся после того, как я залил огонь в очаге, запах дыма в этой «одноразовой» (полиэтилен к концу «истязания веником» поплыл, и повторно его использовать уже не получится) бане.
– Не замучил я тебя?
Этот вопрос я задал уже утром третьего дня нашего «похода».
– Если бы мне самой не нравилось, я бы уже давно придумала, как тебе отказать. Немного тяжело, конечно, с непривычки, но так классно!
Кто бы сомневался в том, что классно!
– Миша, а как мы дальше будем жить? Я же понимаю, что жениться на мне тебе рано. Да и не хочу я пока замуж выходить. И тем более – рожать. Хотя бы пока мы техникум не закончим.
А я, думаешь, хочу, если учитывать, что мне скоро предстоит? Если всё провалится, первыми, кого начнут терзать, будут близкие мне люди. Даже если удастся «экстренная эвакуация», обратного пути в 1981 год мне уже не будет. Разве что, куда-то в другую местность, без возможности показаться на глаза кому-нибудь, кто меня сейчас знает.
– Катёнок, ты не обижайся, но у меня скоро могут случиться серьёзные события, из-за которых я вообще могу уехать из города. Очень надолго.
– Как??? Почему???
– К сожалению, от меня зависит очень немногое. Прикажут – и всё!
– Армия?
– Можно и так сказать.
– Но ты же говорил, что в армию тебя не возьмут из-за последствий твоей раны. Кроме того, у нас с третьего курса для всех парней действует бронь.
– К сожалению, это не тот случай, когда помогут бронь и справки. И взять тебя с собой я в первое время тоже не смогу. Тебя и без того замучают подписками и проверками, а если мы успеем пожениться, то тем более. Так что, Катюня, придётся нам встречаться тайно от всех, пока у меня не появится определённость, случится это или нет.
– То есть, ещё ничего не предопределено?
– Да. Всё может ещё обойтись.
– Даже если случится, я тебя дождусь, Миша! Мне не привыкать ждать.
Фрагмент 8
15
Камеру для наблюдения за площадкой с нужными мне вагонами я устанавливал под видом работника электросетей. Побарабанил в деревянные ворота крепкого дома на улице Труда и дождался, пока калитку откроет бабуля. Бабушка моей первой жены из «первой жизни».
– Евсеева? Анна Савельевна? Я из электросетей. В последнее время участились пожары из-за неисправности электропроводки в домах старой постройки. Таких, как у вас. Как я могу осмотреть её на чердаке вашего дома?
Бабуля прожила 85 лет. Постоянно жаловалась на больные ноги, но в воскресенье обязательно ехала в Старый Город в старообрядческий молельный дом и стояла там два-три часа во время всей службы. Скорее всего, прожила бы и дольше, если бы не угорела из-за рано закрытой заслонки печной трубы. И она, и ночевавшая у неё в ту ночь младшая дочь выжили, но бабушка после больницы всё равно чувствовала себя плохо, и её взяла к себе в квартиру моя тёща. В течение месяца один инсульт, второй. И всё.
– А чего же такого молоденького послали?
– Так ведь, Анна Савельевна, мне, практиканту, как раз проще по чердакам лазать, чем взрослым мужикам.
– Пойдём, лестницу дам. Только потом сам её на место и положишь: мне её таскать уже не по силам.
Аж сердце ёкнуло при виде знакомого двора, вымощенного разноразмерными каменными плитами, и неглубокого колодца во дворе. Её покойный муж Алексей слыл очень хозяйственным мужиком.
Прошёл по чердаку, вставил камеру в дырку от выпавшего из плотной дощатой обшивки сучка, закрепил её саморезом. Чуть-чуть потоптался, и спустился вниз.
– Нормально всё у вас с проводкой, Анна Савельевна. Живите, не беспокойтесь. Только распишитесь у меня в блокнотике за то, что я у вас побывал и провёл проверку. Вот тут, напротив вашего адреса.
Вторая камера – тоже на чердаке, но небольшого «железнодорожного» барака, стоящего у самой автодороги. На отшибе от основной застройки улицы Труда. Он сгорел уже осенью 83-го года. Отец погиб почти напротив него полугодом раньше. Там было проще, поскольку щелей в досках фронтона достаточно.
Всё, хватит мне «играть в электрика». Дня через три поставлю камеру и направленный микрофон под трубой наружной линии горячего водоснабжения, идущей в заповедник. И направлены они будут не на вагоны, а на площадку, где стоит один из двух бронетранспортёров, сопровождающих груз. А ещё – вечерком придётся слазить на тополя, растущие вдоль забора склада готовой продукции талькового комбината. И будет у меня съёмка объекта сразу с трёх сторон и контроль за охраной, топчущейся у дороги во время разгрузки.
Всех этих «шпионских штучек» для меня не жалеют. Полтора десятка разных миниатюрных камер и столько же направленных микрофонов. Чтобы я уже сам выбрал на месте, какое конкретное устройство использовать. Пара биноклей ночного видения, налобные ноктовизоры, два разведывательных дрона с увеличенными батареями и хорошими камерами, как обычного зрения, так и инфракрасного. Оборудование для приёма пакетов данных с камер и микрофонов.
Ради складирования этого и другого оборудования (включая моё личное) пришлось на полгода арендовать гараж в ГСК-8, на болоте возле того самого мостика, у которого когда-то произошёл «Первый Миасский экс». Только папу уже задействовать не стал. Всё сам, только сам. Выгляжу-то я вовсе не на неполные восемнадцать лет, а значительно старше физического возраста. Снял под предлогом переделки старого мотоцикла в самодельный снегоход. Мол, буду возиться в гараже с «железками» в свободное время, включая ночное. И расплатился купюрами, полученными на операцию. Оттуда до самой дальней камеры – чуть больше двух километров по прямой, а высокочастотную пакетную передачу хорошо маскируют мощные помехи городской электроподстанции, находящейся меньше, чем в трёхстах метрах, от гаража.
Но всё это – уже после того, как приехали родственники из Уфы.
Дядя Данила – средний из сыновей моего деда. Если отец самый «плотный» (после того, как бросил курить), то он – самый рослый. Его сын Андрей, как я уже упоминал, старше меня на два месяца. И в отца худощавый. Как и я, уже значительно перерос родителя. После школы пошёл не в институт и не в техникум, а в техучилище, которое уже закончил, и теперь собирается на пару месяцев поступить на работу. На такой короткий срок, поскольку восемнадцать ему уже «стукнуло», и осенью отправляться в армию.
История этой семьи очень нетривиальная. На фронт Данила не попал в силу возраста, зато поступил в морское погранучилище, после которого был распределён на Камчатку. Там познакомился с женщиной, к сожалению, болевшей туберкулёзом, но это не помешало им родить двух девочек, Татьяну и Наталью. Потом дядя во время шторма потерял пограничный катер, которым командовал, жесточайше простудился во время спасательных работ. Ослабленный организм тоже не смог сопротивляться туберкулёзной инфекции, и его по состоянию здоровья «списали». Они с женой и детьми вернулись в Урал-Дачу. И если Данила Михайлович выздоровел, то его жена, Любовь Дмитриевна, умерла от туберкулёза.
Ухаживать за умирающей приехала её разведённая старшая сестра, тоже уже имевшая дочь с именем Наташа. Заботы о дочках сестры после смерти той тоже легли на Таисию Дмитриевну, так что немудрено было случиться, что они с моим дядькой «стали жить». Потом «расписались официально», а у них родился единственный совместный ребёнок – Андрюшка. Отстроили дом в Старой Уфе, который до самой своей смерти продолжали улучшать, достраивать, перестраивать. Сначала дядя Данила, а потом и его сын.
– Да какой же ты Карась? Ты Карп какой-то, – облапав меня при встрече на вокзале, удивился двоюродный брат. – Вон, какой слоняра вымахал!
Не виделись мы лет восемь, судили о внешности друга по изредка присылаемым в письмах фотографиям. Теперь же, загрузив в отцову «двойку» и гостей, и их багаж, по дороге делились новостями. Родные братья на передних сиденьях, двоюродные – на заднем.
Наш дом старший брат папы тоже одобрил. И даже «взял на вооружение» кое-какие идеи, которые тоже решил реализовать при очередной реконструкции своего.
С братцем мы были дружны всю жизнь. И я очень жалею, что не смог приехать к нему на похороны: во-первых, я тогда жил в Киеве, а во-вторых, слишком поздно узнал, что его убил инсульт. Узнал уже после похорон. Так что вдвойне был рад снова увидеть «Дрюню» живым и молодым.
Два дня в гостях у нас пролетели незаметно, и в воскресенье днём мы отвезли родственников в Урал-Дачу к дядьке Егору. Правда, договорились с папой, что он во вторник, четвёртого августа, привезёт Андрея в Атлян, чтобы мы могли съездить и в «мою» квартиру.
– Ну, и правильно, – одобрил идею Егор. – Что Андрюшке в деревне делать? Только коровам хвосты крутить, а в городе они с Мишкой найдут, чем развлечься.
А машину от Урал-Дачи до Атляна вечером вести пришлось мне. Ну, «накушались» три брата по поводу встречи. Хоть чуть-чуть восстановил начавшие забываться навыки вождения. Ничего, скоро и мне «стукнет» восемнадцать, и я буду водить намного чаще.
Андрей, конечно, обалдел от аппаратуры в квартире. Я же подобрал «самое-самое», что сейчас есть в продаже. Ну, за исключением самодельных колонок, которые, правда, на голову «переигрывают» любые «магазинные». О чём я и заявил брату.
Но вечер мы провели, не слушая магнитофон, а под гитару, на которой он тоже играл. И очень удивился, увидев на стене два диплома «Ильменки». Прошлогодний «второсортный» и нынешний лауреатский. Немного выпили, конечно, но не так, как перед свадьбой моего младшего брата.
О! Это была ещё та история!
Андрюха приехал накануне, а его жена задержалась из-за работы и должна была прибыть утренним поездом. Мама, занятая готовкой для свадебного стола, «уступила» нам с ним свою квартиру. Вечер, магазины уже закрыты, а у нас на двоих – найденные в шкафчике миллилитров семьсот спиртяги («сэкономленный» на протирке шлифов для заповедницкой «науки») и пяток яиц в пустом холодильнике. Так хорошо «посидели», что утром проснулись с дичайшей головной болью. Да ещё и проспали. И я, глянув на часы, помчался пинками (буквально!) поднимать брата.
– Подъём! Через пятнадцать минут прибывает поезд, которым приезжает твоя Валя.
А нам – полчаса только «колыхаться» в автобусе.
Самое удивительное, что Андрей и Валентина одновременно вошли в здание вокзала с противоположных сторон: поезд задержался в пути минут на двадцать, что нас и спасло от женского гнева. Зато на всех свадебных фотографиях Славки у меня было необычайно «торжественное» выражение лица: бодун мучил.
16
– Есть среди них симпатичные девчата! – прокомментировал брат общие фотографии с Таганая. – Да хотя бы вот эти, которых ты приобнимаешь. Какая из них твоя?
– В какой-то мере, обе, а в какой-то – ни одна из них.
– Вот темнила!
А что темнила-то? Обе из нашей компании, Оксанку, несмотря на наш плохо закончившийся роман в «первой жизни», я немного опекаю и в этой. А с Катрин у нас пока всё только-только начинается, и чем закончится, я не могу предположить. Из-за того, что не знаю, чем закончится «ограбление века».
Стаскал брата на Тургояк, на Керосинку и горку, на склоне которой строится будущая «пятая» общага. В общем, дал полюбоваться и «жемчужиной Урала», и видами на окрестности города. Была бы машина, показал бы намного больше. Музей заповедника, краеведческий музей, ещё не переехавший в особняк золотопромышленника Симонова на берегу городского пруда, а ютящийся на углу Октябрьской и Первомайской улиц. Граница Европы и Азии на трассе М5, ещё не обозначенная соответствующей стелой. Чёрная скала в окрестностях Златоуста, от которой открывается шикарный вид на вершины Таганая. Но увы…
Впрочем, и так впечатлений хватило. Особенно – от озера, «младшего брата Байкала», с его прохладной и чистейшей водой, с которой мы, местные жители, устраиваем перед приезжими выступление со «смертельным номером». Просто пьём озёрную воду, приводя тех в шоковое состояние. Она действительно чистая. Была. Пока в 2020-е из Тургояка не стали делать «туристический кластер», застроив берега всевозможными турбазами, пансионатами и курортами так, что стало практически невозможно беспрепятственно подойти к берегу. И не только пройти, но и проехать к наиболее популярным точкам. Настроили модных «глэмпингов», задрав до небес цены, рассчитанные не на местное население, а на «богатеньких Буратин» из столиц и прочих мегаполисов. Сейчас, в 1981 году, этого беспредела, к счастью, нет, и можно подойти и подъехать куда угодно и кому угодно, а не только «ВИП-персонам», способным заплатить 40–50 тысяч рублей в сутки за снятый коттедж.
Шестого утром вернулись в Атлян, а седьмого вечером уже провожали гостей на вокзале. Чтобы в субботу и воскресенье с новыми силами «запрячься» в сенокосные заботы.
Младший братишка уже подрос, пашет на покосе почти на уровне взрослых, так что у меня есть возможность, если погода «не очень», смотаться на денёк в город. Ведь и там, как я рассказывал выше, забот полно. Плюс соскучившаяся Катюха. Тоже, пока мы находимся в квартире вдвоём, норовящая нацепить мою футболку на голое тело.
Жить даже не двойной, а тройной жизнью (одна – почти восемнадцатилетнего студента на каникулах, вторая – диверсанта, готовящего «Третий миасский экс», а третья – заботы в двадцать первом веке), очень хлопотно. Верчусь, как белка в колесе. Туда ведь, в будущее, я не просто так «мотаюсь». То результаты «разведданных» с камер и микрофонов отдать на анализ, то на полигон съездить, чтобы проконсультироваться о применении «спецсредств», то провести совместную тренировку, в условиях, «приближенных к боевым».
Дотренировался, млять! До случайной пули в бедро. Зато ещё одна тренировка: сначала медицинская самопомощь, а потом и поработал «наглядным пособием» для новых курсантов «школы диверсантов». Жгут, обезболивающее из шприц-тюбика, перевязка, эвакуация с «поля боя», госпиталь.
Да, долбанный госпиталь вместо того, чтобы в тот же день вернуться в гараж, откуда я переходил в будущее. Хорошо, что низкоскоростная пуля из пистолета-пулемёта не только не задела бедренную кость, но и не прошла навылет. Иначе, в первом случае, мне пришлось бы с костылями и гипсом отлёживаться месяца три. В лучшем случае. Если не остаться хромым из-за укоротившейся при сращивании кости. Во втором – вырвало бы на выходе, на хрен, такой шмат мяса, что в бедре осталась бы немаленькая яма. А так – просто хирургическая операция по извлечению пули и двадцать дней на больничной кровати.
– Ты уж извини, Михаил Викторович, за эту «случайную» пулю. Но мне очень нужно было оттянуть начало операции, в которой ты задействован, – уже перед выпиской «раскололся» Яков Фёдорович.
Да что, бляха, у них иного инструмента для интриг, кроме пули? Мне же реально больно было. Очень больно! И даже после выписки лёгкая хромота осталась. Правда, как пообещали доктора, в течение недели пройдёт и она.
Ещё пара дней, которые я провёл в бывшей моей квартире, ушла на уточнение деталей операции. Очень не нравящейся мне операции. Зато, гуляя по городу, случайно столкнулся с Мариной, той самой молодой мамой, которую я, возможно, спас от поражающих элементов дрона. Шла под ручку с каким-то молодым человеком и ограничилась кивком в мою сторону. Кажется, её личная жизнь тоже налаживается. И это хорошо. В том числе – и для моей совести.
Первой свежие шрамы на ноге (пулю вынимали со стороны, обратной входному отверстию) заметила Катя.
– Мишка, что это? Откуда? Три дня назад этого у тебя не было, я хорошо помню.
– Катюш, тебе это лучше не знать. Поверь мне!
– Что у тебя за такие секреты? Миша, я же не дура, я вижу, что на этих ранах какие-то хирургические швы. Но за три дня, что мы не виделись, даже если тебе в тот же день их накладывали, такое невозможно зарастить.
– Катя, я очень, очень прошу тебя не задавать мне об этом вопросов. Врать тебе я не хочу, а рассказать правду не имею права. Сейчас не имею права. Позже, если всё будет хорошо, расскажу. Просто прими то, что у меня на ноге появились странные новые шрамы.
Прокол серьёзнейший. Но раз уж так лоханулся, приходится выкручиваться. И хоть как-то пытаться «задобрить» обидевшуюся за недоверие к ней девушку. Не сводите всё только к «постельным сценам». Можно ведь и помимо них проявить внимание и нежность к любящей тебя женщине.
Чтобы не «засветиться» со свеженькой раной и операционными швами ещё и перед родителями, надо будет перед поездкой домой заклеить это всё лейкопластырем. Опять отболтаюсь тем, что, якобы, напоролся на гвоздь. Мол, пустячная ранка, которая скоро сама зарастёт.
– Карасёв, я же хорошо знаю, что ты младше меня почти на два с половиной года. Но почему-то каждый раз, когда мы с тобой говорим на какие-нибудь серьёзные темы, у меня возникает ощущение, что это – лишь оболочка, под которой скрывается очень зрелый мужчина, которому я в дочери гожусь.
Во внучки, Катюня. Во внучки. В отцы тебе мой сын годится. Который «там» родится только через шесть лет, а в этом временнОм потоке так и не родится. Я в этом более чем уверен, поскольку очень уж хорошо помню отношения с первой женой, вышедшей за меня замуж не потому, что любила меня, а из-за того, что это был её последний шанс замужества. Помню, как она семь лет запрещала видеться с детьми. Родится кто-то другой, от другой женщины. Может быть, даже от тебя, Катя. Но всё равно нескоро.
С другой же стороны, у меня не получается воспринимать тебя, как девчушку, которая на много-много лет младше меня. Ты – частичка моей счастливой юности, которую я проживаю заново. Которую я переиначиваю на новый лад. Ведь в «первой жизни» после расставания с Бородулиной мой выбор пал не на тебя, а на Оксанку. Тогда ничего хорошего и этого не вышло. Выйдет ли сейчас, с тобой, даже если я останусь жив и смогу благополучно унести ноги, я не знаю. Но это не значит, что я не пытаюсь сделать так, чтобы вышло.
Да, ещё остаётся «фигура умолчания», Аня Смегельская. Но её шансы на то, что у меня «срастётся» именно с ней, день ото дня всё призрачнее и призрачнее. Я пробовал исправить то, что мы поссорились. Из-за пустяка, из-за глупости поссорились, но она отвергла эти попытки. И если даже попытается предпринять что-либо со своей стороны, уже может быть поздно.
Несвоевременность – вечная драма,
Где есть он и она.
Фрагмент 9
17
26 августа на огороженную бетонными плитами тупиковую ветку маневровым тепловозиком «затолкали» два багажных вагона, принадлежащих Московской железной дороге. Их серийные номера на борту тут же прикрыли фанерными щитками на длинных ручках, напоминающими снеговые лопаты. Зачастую делается это из рук вон плохо, и человеку, проходящему мимо данной «выгородки», вполне возможно считать данные цифры. Когда-то в «первой жизни», каждый день бегая мимо них, я даже заметил, что номера вагонов повторяются. То есть, существует какой-то «вагонный пул», бегающий именно в Миасс.
Вагоны стоят в указанной «выгородке» пару дней, дожидаясь прихода конвоя из тщательнейшим образом охраняемого «закрытого» посёлка Озёрный. Расположенного на территории Ильменского заповедника близ озера Большой Кисегач. В посёлок от дороги между Миассом и Чебаркулем, тоже проходящей через территорию заповедника, отходит ничем не обозначенное асфальтированное ответвление. Сразу за этим перекрёстком установлен знак-«кирпич», «Въезд запрещён».
Вот по этой-то дорожке, а потом и по куску асфальта от того перекрёстка до «выгородки» на станции Миасс-1, и ездит конвой. Достаточно серьёзный. Впереди, за милицейской машиной с включёнными «мигалками», движется бронетранспортёр, замыкает колонну ещё один, а между ними следуют три-пять Зил-130 с небольшими металлическими «будками» в кузове.
Перед проездом конвоя перекрывается движение по автодороге от перекрёстка на Озёрный до улицы Труда в Миассе. Один бронетранспортёр встаёт на площадочку чуть выше дороги, направив башенный крупнокалиберный пулемёт в сторону ворот «выгородки», другой въезжает на её территорию, и после проезда грузовиков блокирует проезд за воротами огороженной территории. Только после этого движение по автодороге возобновляется, и милицейская машина уезжает.
Грузовики по одному задом «притираются» к широченным дверям багажных вагонов, и начинается разгрузка автомобилей. Именно разгрузка, поскольку после этого они поодиночке, без всякой охраны, уезжают в обратном направлении. И дорогу для них никто не перекрывает. А бронетранспортёры покидают боевые позиции уже после того, как убыл последний «зилок».
Что возят этим конвоем? Да золото! Тот самый «презренный металл». Сколько перевозится за один рейс, не имею ни малейшего представления. Как и то, все ли грузовики едут с грузом, или часть из них следуют пустыми, являясь «обманками» на случай нападения. Именно там, близ Озёрного, находится огромное подземное хранилище золотого запаса Советского Союза, защищённое от всего, включая даже ядерный взрыв. По слухам, на вооружении охраны объекта есть даже двухместная мини-подводная лодка, патрулирующая границу «запретной зоны» в глубинах Большого Кисегача.
Вагоны, скорее всего, «необычные». Да хотя бы потому, что никакой особо мощной охраны в «выгородке» не наблюдается. А что стоит подготовленным бойцам залить пулемётным огнём купе охранников и «вскрыть» обычный багажный вагон для того, чтобы добраться до столь лакомой добычи? Скорее всего, они тоже изготовлены «по спецзаказу», с серьёзным бронированием. Меня об этом в известность не ставили.
После загрузки вагоны «исчезают» из «выгородки» тоже не сразу, а через пару дней. Видимо, дожидаются определённого эшелона, в состав которого их и включают. И такое длительное пребывание на территории, охраняемой не слишком строго, свидетельствует об использовании «спецвагонов».
И вот такой «объект» мне приказано грабануть. В одиночку. Не подчистую, а забросить через «межвременной проход» полтонны-тонну золотых слитков, упакованных в деревянные ящики. Всё зависит от того, как будет складываться обстановка. Этого количества украденного золота, как заявил «гипер-гениальный отпрыск гениального папы-чиновника», хватит на то, чтобы не только окупить затраты на «моё» направление Проекта (включая переданную технику, оружие и информацию), но и сделать его прибыльным. А ещё – «показать советскому руководству, что с нами лучше взаимовыгодно сотрудничать, а не зажимать оплату за уже поставленные товары».
Долбень, бляха! Да попытайся кто-нибудь так «нагнуть» меня, я бы сделал всё, чтобы полностью заблокировать контакты с ним. Какими бы выгодными они ни были. Хотя, конечно, у политиков высшего эшелона свои резоны, свой уровень поступающей информации, и, исходя из обстановки, они могут принять вовсе не такое решение.
В общем, получив сведения о прибытии вагонов под загрузку, я помчался к Егорьевой.
– Катюня, мне очень нужно, чтобы ты переночевала у меня.
– Мишка, мы же договаривались, что я не буду оставаться у тебя, а ночевать буду приходить домой.
– Катёнок, речь даже не столько о постели, сколько о том, что мне нужно будет очень, очень серьёзно поговорить с тобой. Если не хочешь, я даже не буду доводить дело до постели, но мне очень нужно, чтобы ты пришла.
– Я тебе дам «не буду доводить»! – грозит мне девичий кулачок. – Что, прямо уж вопрос жизни и смерти, из-за которого я должна ссориться с мамой?
– Вопрос жизни и смерти будет решаться чуть позже и в другом месте. Вопрос о том, как жить, что делать, когда он решится.
– Миша, ты меня пугаешь. Что случилось?
– Ещё ничего не случилось. И может даже не случиться. Но мне нужно дать тебе некоторые инструкции на тот случай, если случится. Очень важные инструкции, касающиеся не только меня, но и множества других людей. И прийти ко мне нужно не позднее завтрашнего вечера. Постарайся, пожалуйста, Катюша.
– Опять придётся что-нибудь врать маме, – вздыхает подруга. – Как я этого не люблю!
Извини, но мне больше не на кого положиться в данном деле.
– Миша, кто ты на самом деле?
Я посчитал, что разговор лучше начать «после того, как». Катя будет расслаблена, не станет меня «прессовать». Но с его началом она всё равно меня опередила. Буквально на пару минут.
– Ты же совсем не тот, за кого себя выдаёшь. Эти поразительно взрослое поведение, эти непонятные шрамы, этот огромный багаж знаний и умений, эти изобретения, которыми ты просто фонтанируешь.
– Кем я могу быть, кроме как деревенским парнем, на которого повлияла пуля, попавшая ему в голову немногим более трёх лет назад? Катюш, ты меня знаешь уже год, мои бывшие одноклассники, включая Олега Резунова и Ирину Черникову из восьмой группы, от четырёх до десяти лет. Родственники – всю мою жизнь. Меня никто не завербовывал, потому что я никому из иностранных шпионов абсолютно не интересен, меня никто не подменял. Ещё когда я после ранения лежал в Институте Мозга, врачи говорили, что из-за этого может измениться моя личность. Видимо, так и произошло.
– То, что касается твоих способностей, это как-то объясняет. А вот шрамы на бедре… Как объяснить их?
– Я же говорил, что именно это я объяснять не буду. Пока не буду. Нельзя.
– Почему?
– Потому что так тебе будет спокойнее жить, если 31 августа я не приду на собрание группы.
Да, намечено такое. И все прекрасно знают, чему оно посвящено. «Картошке»! С 1 сентября группа едет участвовать в «битве за урожай».
– А ты можешь на него не прийти?
– Могу. А могу и прийти. Как сложится ситуация. Поэтому, если я не приду, ты после него идёшь сюда, в эту квартиру. Вот тебе запасной комплект ключей от неё.
Я встаю и выкладываю на «рабочий» стол пару ключей на металлическом колечке. А следом достаю коробку, обклеенную по «швам» бумагой.
– Придёшь, возьмёшь вот эту коробку, спрячешь её в какую-нибудь сумку, чтобы никто по пути не видел надписей на ней. И отвезёшь в Городское управление КГБ.
– Куда? – округлились глаза Катрин.
– В городское управление КГБ на улице Калинина. Только не вздумай её открывать!
Я разворачиваю коробку верхней гранью к подруге, сидящей на диване. В свете ночника хорошо видна имитация красного штампа грифа: «Особой важности».
– Если вскроешь – хлопот не оберёшься. Для того, чтобы её вскрыть, нужна высшая категория допуска, которой у тебя нет и не может быть.
Ниже «штампа» написано и то, кому именно предназначена коробка. «Передать в Центральном аппарате Комитета государственной безопасности СССР генерал-майору КГБ Суслову Револию Михайловичу. Лично в руки».
– Катёнок, тебя там будут долго расспрашивать о том, что в этой коробке, кто тебе её передал, какие у нас с тобой отношения, замечала ли ты какие-нибудь странности в моём поведении. На всё отвечай откровенно: они всё равно до всего докопаются. Даже про не дающие тебе покоя шрамы. Особенно напирай на то, что ты не знаешь и даже не догадываешься, что именно находится в коробке.
– А что будет, если ты тридцать первого придёшь?
– Тогда всё будет замечательно, и никуда тебе идти не потребуется.
Если меня грохнут или даже ранят во время «ограбления века», то к 31 августа «комитетчики» не только установят мою личность, но и переворошат всю эту квартиру и дом родителей, а также допросят всех моих друзей, родственников, знакомых, одногруппников. И коробочка, предназначенная Револию, уже будет у них в руках. Вариант с Катей – только для ситуации с моей «экстренной эвакуацией», после которой путь в 1981 год мне будет закрыт: чекисты ведь будут носом землю рыть и докопаются до всех установленных мной камер, восстановят мой портрет и, в конце концов, выйдут на меня. А если всё пройдёт успешно, я уж позабочусь, чтобы нашлись свидетели, которые подтвердят, что в момент «Третьего миасского экса» я был в нескольких километрах от места событий.
18
'Уважаемый Револий Михайлович!
Мы с Вами встречались, хоть наша встреча в прихожей Вашей квартиры и была очень кратковременной. Извините, что мне пришлось покинуть её столь необычным способом.
Да, Вы не ошибаетесь: я – именно тот молодой человек, который появлялся и у Вас, и в приёмной института. И имею прямое отношение к тем людям, что передали столь необычные подарки. Здесь, в этой коробке, тоже часть подарков, но уже лично от меня. Этим я хочу компенсировать ущерб, который я нанёс Советскому Государству на станции Миасс-1. Приношу самые искренние извинения за содеянное, но Вы, как человек, находящийся на службе, должны понять, что полученные приказы не обсуждаются, а исполняются.
Прошу не тратить силы и средства на поиск меня и моих сообщников. Всё сделано только мной, больше никто не был посвящён в мои планы. Если Вы читаете это послание, то я либо мёртв, либо вместе с похищенным мной нахожусь там, куда никому из ваших людей невозможно попасть. Там же, откуда в Ваши руки попадали все ранее сделанные «презенты». Вы понимаете, что я имею в виду.
В этой коробке – только карты памяти с информацией и устройство, позволяющее её прочесть. Но лично мной собрано и немало других устройств, которые серьёзно подтолкнут развитие советской науки и техники. Найти их можно в следующих местах (номер арендованного мной гаража и упоминание тайника в контейнере с углём). Больше ничего и никого искать не следует, как ту чёрную кошку, которой нет в тёмной комнате.
Никто из моих родственников, друзей, знакомых не знал о моей истинной сущности. Исключение – мой отец, которого я посвятил только в сам факт, но предостерёг от интереса к будущим событиям. Ничего нового он вам не в состоянии рассказать: он просто ничего не знает. Да и, учитывая массив информации на картах памяти, это просто невозможно сделать. Даже мне.
С искренним уважением и извинениями Карасёв Михаил Викторович'.
Это послание лежит в коробке поверх всего. Поверх планшета с зарядным устройством, инструкцией по его эксплуатации и «гайдом» по особенностям работы с устройствами, имеющими сенсорный экран. Поверх ещё одной небольшой коробочки с пронумерованными картами памяти формата «Микро-SD», в которую уложен ещё и листок с кратким указанием, какого рода информация находится на карте с тем или иным номером.
Конвой встал под разгрузку в середине дня 29 августа. Он ещё не прибыл, а я уже знал, что он вышел из Озёрного: камера на крыше барака показала, что движение на улице Труда перекрыто. Значит, «брать» груз нужно уже сегодня ночью: уехать он может даже уже завтра днём, и тогда ожидание затянется до окончания уборки картофеля. Я ведь не могу сачковать, пропуская «обязательный номер» студенческой жизни.
