Текст книги "Ограбление века (СИ)"
Автор книги: Александр Гор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Фрагмент 16
31
Как ни держи «покер-фейс», но я же чувствую, как напряглась Катрин при моём появлении в сопровождении постороннего «дядьки с протокольной мордой».
– Здравствуйте, Екатерина Васильевна, – вжикает молния на чёрной папке из кожзаменителя. – Формальности, которые мне нужно соблюсти, вас надолго не задержат, не беспокойтесь. Ознакомьтесь, пожалуйста, и подпишите. Учитывая ваши близкие отношения с Михаилом Викторовичем, это абсолютно необходимо.
Напряжение девушки выдаёт и то, как она порывисто схватила со стола листок с подпиской.
– Что это значит?
– Михаил Викторович вам это объяснит после того, как вы подпишите это обязательство. В рамках разумного, Михаил, и под вашу ответственность, – предупреждает секретчик уже меня.
– Да, я знаю. Подписывай, Катя. Так нужно.
– Насколько я помню, у вас, Екатерина, вторая форма допуска? Документы на оформление первой формы заполните в спецчасти техникума. Вас туда пригласят.
Вежливый – до усерачки!
– Даже первой? – в шоке Катрин, но мой сопровождающий просто молча убирает подписанный бланк в папку.
– Я воспользуюсь телефоном? Вам временно установили внутренний, без выхода на городскую линию, так что на городские номера вы пока звонить не сможете.
Представление в трубку, несколько малопонятных вопросов, какие-то неслышные нам пространные ответы, подтверждение того, что всё понял.
– Завтра продолжаете работу по составлению перечня переданного. До свиданья.
– Мишка, что это всё значит?
– Как я соскучился по тебе, моя маленькая! Надеюсь, ты предупредила Софью Леонидовну, что сегодня остаёшься у меня?
– Не увиливай от ответа!
– Даже и не пытаюсь. Просто констатирую факт и тяну время, чтобы собраться с мыслями, как лучше тебе это объяснить.
О том, что нас теперь, скорее всего, слушают, упоминать не хочу. Мне пофиг, что наши ночные охи-ахи кто-то услышит, а Катюшку может очень напрягать. Вплоть до полного отказа заниматься любовью. А мне такое надо?
– Ну?
Постарался не растекаться мыслью по древу и уложился минут в двадцать.
– Если бы не все прежние странности в твоём поведении и не эта подписка, я бы подумала, что ты сбрендил.
Катя, сжавшись в комочек и обхватив руками коленки, смотрит на меня с дивана.
– И эти твои послеоперационные швы на бедре, так быстро затянувшиеся…
– Да, разрез, который сделали, чтобы вынуть застрявшую пулю. Из-за чего мне пришлось три недели проваляться в госпитале. Там, в другом времени.
– Ты там участвовал в боевых действиях?
– Нет, свои же и подстрелили. Им требовалось выиграть время для того, чтобы сорвать одно очень мерзкое дельце, которое повесил на меня начальник-скотина. Помнишь, как я просил тебя отнести к КГБ коробку и ни при каких обстоятельствах не заглядывать внутрь неё?
– Ты мог погибнуть при этом?
– Мог погибнуть. Но даже если бы всё удалось, как он планировал, то ты бы меня всё равно больше никогда не увидела. Так что я даже рад тому, что поймал пулю и, благодаря этому, удалось сорвать ту подлость. Какую именно – не спрашивай. Сорвать и оставить меня с тобой.
Сел рядом, обнял девушку за плечи и прижал к себе.
– А что у нас с тобой было в другой жизни?
– Ничего. После ссоры с Бородулиной я сделал большую ошибку и «переключился» на Оксанку. И мы с тобой просто остались друзьями, пока нас не развела жизнь. В этой же я решил не наступать во второй раз на те же самые грабли, выбрал тебя.
– Ты был на ней женат? Я про Оксану спрашиваю.
– Нет. Даже до интима дело не дошло: она боялась, а я её «берёг». Да просто не готова она была к этому. Дозрела, когда я уже был в армии, так что меня не дождалась.
– Я дождусь!
– Не придётся дожидаться: в армию я не пойду, не годен из-за ранения в голову. Вот такую цену пришлось заплатить за то, чтобы прожить вторую жизнь.
– Учиться-то ты с нами дальше будешь?
– Не знаю. Думаю, как раз сейчас, в эти часы, всё и решается. Но подозреваю, что производственную практику мне придётся проходить не вместе с вами, а «по индивидуальной программе». Не на НПО, как вы, а в КБ. Если Макееву удастся договориться с Дмитрием Фёдоровичем Устиновым.
– А если не удастся?
– Тогда где-то в Москве. Но даже если удастся, то поездки в столицу мне вряд ли избежать.
– Ох, Мишка, Мишка! Но я всё равно рада, что эта тайна больше не будет стоять между нами.
– Напрягали непонятки со мой?
– Очень!
Не зря британцы называли происходящее в высших эшелонах власти Советского Союза схваткой бульдогов под ковром, о которой можно догадываться только по время от времени вылетающим из-под него трупам. И что-то мне подсказывает, что разменной монетой идущей сейчас схватки является такая дорогая мне тушка, моя собственная. Точнее, даже призом победителю. Пока схватка не закончилась, меня держат под очень тщательным присмотром на территории оборонного предприятия, выпуская «на волю» лишь поспать. Но тоже под присмотром, пусть и менее плотным.
Через Катю предупредил Мокозкина, что все наши музыкально-денежные дела на некоторое время приостанавливаются. По тому, что Тимченко так и не поинтересовался у неё, почему я не хожу на занятия, понял: «классного папу» уже известили об «особом интересе ко мне со стороны руководства КБ». Ну, а остальным членам нашей компании ей пришлось самой рассказывать, что для меня нашлась срочная «подработка» в конструкторском бюро.
Сцуко, уже суббота на носу, выходные вот-вот начнутся, а от Макеева, улетевшего в Москву, ни слуха, ни духа. Наверняка ведь не по одному разу на день созванивается с заместителями, а мне приходится нервничать из-за неопределённости. Впрочем, вопрос такой, что решается он не за пять минут.
В пятницу набрался наглости и позвонил в приёмную Дегтяря. Результат нулевой: секретарь известила, что мне велено ждать возвращения Виктора Петровича и, по возможности, не уезжать из города.
Поскольку суббота на предприятиях – нерабочий день, решил использовать правило: если не знаешь, что делать, поступай по инструкции. В смысле, вместе с Катериной пошёл на лекции. Хоть поменьше придётся нагонять пропущенное. Пусть даже со следующей недели начинается производственная практика.
После моего «каминг-аута» она, похоже, окончательно решила переселиться ко мне. По крайней мере, пока я работал, в квартире появилась пара сумок с её вещами, которые она за вечер рассовала по полкам шкафа и развешала в нём на плечики. Я не возражаю. Мне хорошо от душевного тепла, которым она меня согревает. И спокойнее из-за того, что в эти нервотрёпочные дни кто-то близкий рядом со мной.
При приезде родителей она уже держалась с ними хозяйкой квартиры. В домашнем халате суетилась на кухне, накрывала на стол, а не изображала из себя «случайно заскочившую в гости». Цель приезда папы и мамы понятна: узнать, что со мной. Мобильных телефонов ещё нет, и они нескоро появятся. И даже на обычный не позвонить, поскольку ни у меня такой не установлен, ни, тем более, у них в Атляне. Кстати, аппарат и привлёк внимание мамули.
– Тебе что, телефон провели?
– Мам, это служебный, только по внутренней сети предприятия звонить можно.
Но он же и снял всё её беспокойство: если мне даже телефон поставили, то арестовывать точно не за что (словам «товарища майора» о том, что я ничего не натворил, она почему-то не очень поверила). Как говорится, «выдыхай, бобёр, выдыхай!». Тем более, установка служебного телефона даже «статуснее», чем обычного домашнего. Типа – большая «шишка», если у него есть нужда даже из дома по работе звонить. Или ему домой с работы. Правда, я пока и сам не слышал «голоса» этого аппарата.
Обратили они внимание и на изменение поведения Катерины. И совершенно верно оценили его как повышение её статуса с подруги до, как минимум, гражданской, «нерасписанной» жены. Пусть мы с Катюхой этот вопрос пока ещё не обсуждали. Мне достаточно и того, чтобы это стало очевидно «явочным порядком».
Короче, всеми доступными средствами показал, что у меня всё хорошо. Ибо ни к чему родителям знать обо всех моих переживаниях на счёт того, куда могут вырулить затянувшиеся переговоры о моей судьбе.
32
– Вырос. Окреп. На улице встретил – и не узнал бы.
– Так вы же Револий Михайлович, и видели-то меня буквально пару минут. Плюс на мне было немного грима. Ну, а что вы хотели? – заметив недовольную гримасу Суслова-младшего, усмехнулся я. – Думаете, мне доставило бы много удовольствия то, как вы взяли бы меня «в оборот»?
– Объясни, куда ты тогда исчез из моей квартиры?
– В будущее.
– Вот так, по своему желанию?
– И при помощи технических средств. В частности, вот этого аляповатого изделия неизвестного мне «ювелира», – вытянул я из-за пазухи шнурок, продетый в перстень.
– А сейчас не исчезнешь?
– Не исчезну. Связи с тем миром больше нет. Вам ведь известно, на каких условиях моё начальство собиралось продолжать сотрудничество с СССР. А поскольку вы отказались, решило без вашего согласия забрать оплату за уже поставленное. Вот и пришлось останавливать его и лишать возможности проникнуть сюда.
– Как это «без нашего согласия»?
– Оно посчитало, что хапнуть где-то тонну золота в слитках прямо из вагона для его перевозки будет справедливо.
По шевелению губ нетрудно догадаться, какое именно слово, произнёс про себя генерал-майор.
– И что ему помешало?
– Умные люди, посчитавшие такое большущим свинством. Не я, мне чужая слава не нужна. Я-то как раз и должен был это дельце провернуть. Просто потому, что не мог отказаться. Даже уже был абсолютно готов шагнуть в тот вагон, но, по их воле, шагнул в другое место. Кстати, Револий Михайлович, то снаряжение и оружие, которое было на мне в тот момент, вы можете увезти с собой в Москву.
– Оружие?
– Ага. Тридцатизарядный пистолет-пулемёт под парабеллумовский патрон и пистолет под оригинальный патрон, способный пробивать лёгкий бронежилет. И тот, и другой стволы – отечественной разработки, очень хорошо подойдут для «Альфы» и подобных ей подразделений. Тем более, пистолет и разрабатывался как замена «Стечкину». Ну, и гранаты будут интересны для изучения.
– И где это сейчас?
– Зарыто в землю. Но вы зря концентрируете внимание на оружии, а не на упомянутом мной снаряжении. Оно куда более ценно, чем эти «пукалки», пусть даже имеющие превосходные характеристики.
– Даже ценнее, чем уже полученные образцы?
– Многократно! То, что вы получили, это разработка конца 1980-х или, в лучшем случае, начала 1990-х. А то, что дам я – 2020-х. Пусть электронику сейчас и не повторить, но материалы и многие технические и технологические решения – вполне по силам.
Роль Макеева в этом разговоре, проходящем в кабинете главного конструктора, просто слушать. И наблюдать за тем, чтобы Суслов не «переманил» меня, нарушив тем компромисс, достигнутый в Москве. На каком точно уровне достигнутый – мне пока неизвестно. На каком-то из заоблачных.
Как намекнул Виктор Петрович, к которому меня «выдернули» на утро понедельника, частью компьютерной техники КБ всё-таки придётся поделиться. После того, как я обучу владеть ею и инженеров из конструкторского бюро, и людей, которых выделит для этого Суслов.
– Когда можно будет это всё забрать?
– Если Виктор Петрович выделит транспорт и пару человек, то хоть сейчас. И… штыковую лопату с ломиком, чтобы раскопать тайник с оружием: у меня там, в гараже, только снеговая.
– Люди у меня есть, – кивнул генерал.
– Я не знаю, как вы будете это оформлять, но чтобы никакого возбуждения дела даже за оружие! – «вставил пять копеек» главный конструктор. – Мне не нужно, чтобы Карасёва постоянно дёргали на допросы. У нас с вами и так мало времени, чтобы разобраться в этой технике. А вам с ним ещё и в Москву лететь.
Вот оно! Всё-таки лететь. Надеюсь, не в лубянские подвалы.
Даже схрон с оружием быстро раскопали. Я указал место, чекисты немного поработали лопатой и ломиком, пока не добрались до уложенного мной поверх полиэтиленового свёртка куска фанеры, очистили его от смёрзшегося грунта, подняли и достали то, что нужно. Ну, а в гараже и того проще было: я снова тыкал пальцем и говорил, что именно выносить. Пусть генерал-майора и корёжило от того, что несколько больших картонных коробок я ему так и не отдал: видимо, Макееву удалось продавить моё условие.
– Револий Михайлович, когда сотрудники Комитета будут «копать» мои связи, пусть пока не прессуют хозяйку гаража. Она ни сном, ни духом о том, что я там хранил. Перепугается, начнёт истерить, выгонять меня. А мне ещё надо будет вывезти те коробки.
– Что там у тебя? – недовольно кивнув, всё-таки решил удовлетворить профессиональный интерес генерал-майор.
– То, что мне нужно для личного пользования. Пара аппаратов бытовой техники, расходные материалы для домашнего комплекта вычислительной техники, немного радиодеталей и готовых блоков аппаратуры, медицинские и гигиенические препараты и предметы. Практически ничего, кроме бытовой техники, образцами чего я ещё не поделился. Заметьте: всё остающееся куплено на мои личные средства.
– Не многовато ли у тебя там было личных средств?
– Как посмотреть. Во-первых, приведённые к средним зарплатам цены на многие изделия «там» значительно ниже, чем сейчас. Во-вторых, кое-что из личного имущества удалось продать. В-третьих, понемногу, но регулярно, капали деньги с продажи написанных мной книг. В-четвёртых, мне заплатили за время обучения при подготовке к так и не состоявшемуся ограблению «золотого» поезда. Кстати, многим из изученных мной тактических приёмов и методик обучения я тоже готов поделиться. Но потом, когда закончим с обучением специалистов работе с вычислительной техникой и разберёмся с переданным мной другим оборудованием.
Офигению Суслова не было предела, когда я (честно признАюсь: именно ради эффекта) надел на себя полный комплект «Легионера» и взял в руки ППК-20 (разумеется, с вынутыми из магазина патронами). А потом ещё и на него надел шлем и включил его системы.
– Просто фильм «Звёздные войны» какой-то!
Происходило это всё тоже на территории КБ, а не в городском Управлении КГБ. Где мы не только составляли опись, но и перепаковывали груз, который полетит с нами в Ан-24, принадлежащем макеевскому конструкторскому бюро.
У Катюшки сегодня был первый день практики. Пока только оформление документов, получение пропусков, потом – спецодежды (тапочки с кожаной, антистатической подошвой, шапочки и белоснежные халаты), знакомство с массой инструкций. Короче – нудота, а вовсе не практическая работа. Она когда-то всё это уже проходила, и теперь хихикает, рассказывая мне о реакции одногруппников на реалии предприятия ракетной отрасли, коим является Научно-производственное объединение Электромеханики.
За столь невнятным названием стоит разработка и выпуск «мозгов» любой ракеты – гироскопической платформы, данные от которой и служат для того, чтобы ракета попала в цель. Ведь она – не пуля, которую выпустил из ствола, и она летит себе по обусловленной законами физики баллистической траектории. Хотя бы потому, что на достаточно протяжённом участке ракету толкает двигатель. Или даже несколько двигателей. Которые работают не просто неравномерно, но и, зачастую, с различной тягой. Не считая влияния состояния атмосферы, направления и силы ветра, и так далее, и так далее. Поэтому все параметры как направления полёта, так и режима работы двигателей, приходится постоянно считывать и корректировать. Даже не ежесекундно, а непрерывно. И постоянно «подруливать». Иногда – до самого момента попадания в цель. Вот приборы, установленные на гироплатформе, и занимаются тем, что считывают углы отклонения ракеты и действующие на неё ускорения, сравнивают это с «эталонными» программными данными и выдают команды на корректировку параметров полёта.
Но суть не в этом, а в том, что я сидел, слушая рассказ любимой девушки, усмехался или хихикал вместе с ней, а про себя тяжко вздыхал, думая, как буду говорить ей о предстоящей завтра разлуке. Пусть и непродолжительной, но первой с того момента, как она заявила о себе, как о хозяйке нашего первого совместного жилья.
– Надолго? – сразу же погрустнела Катерина.
– Точно не знаю, Катёна. Скорее всего, в неделю уложусь. А может, и чуть раньше вернусь.
Ни Суслов, ни Макеев ни словом не обмолвились, для чего я понадобился в столице. Я предполагаю, что меня хотят ПОКАЗАТЬ.
Фрагмент 17
33
Сало, як… Нет, анекдот про сало я уже вспоминал. Тогда что ещё можно приплести к полёту в Москву? Да фиг с ним! Если ничего в башку не лезет, значит, можно и без анекдотов, баек и присказок обойтись.
В «первой жизни» у меня был шанс полетать этим «бортом». И сорвался он вовсе не по моей вине.
Дело было уже после армии. Случилось, что для сдачи гироплатформы заказчику не хватало единственного узла – блока электронного управления ею. Этакого серо-голубого (знающие поймут, для какого типа «изделий» была предназначена та платформа) «кирпичика» сантиметров 60 в длину, 40 в ширину и 10 в толщину. Ну, какие-то задержки при изготовлении случились. И двоих молодых регулировщиков, временно оказавшихся не очень занятыми работой над заказами, меня и Мишу Тефтелева, направили на «родственное предприятие» в Бердск. С простейшей задачей: забрать там блок и доставить его в Миасс. И даже уже была договорённость: туда, до Новосибирска, мы приезжаем поездом, а оттуда, в Челябинск, летим «попутным рейсом» на кабээмовском самолёте.
Не срослось. К моменту нашего приезда блок «сошёл» на испытаниях. То есть, в нём произошёл отказ. Процедура ремонта небыстрая: после устранения неисправности прибор должен пройти весь положенный ему цикл испытаний. На которых он снова «сдох». В общем, вместо планировавшейся пары дней мы проторчали в Бердске в служебной гостинице недели две. Денег нам переводом «подкинули», мы, бездельничая, не бедствовали. И назад нам было велено возвращаться обычным пассажирским поездом.
Вот только… Для перевозки нам выдали не описанную мной «коробочку» (стоимостью, между прочим, около 300 тысяч советских рублей), а прибор в полной упаковке, включающей в себя не только специальную гермотару, но и громоздкий деревянный ящик. Который мы с огромны трудом впихнули в выделенный для нашей доставки на вокзал заводской ПАЗ. Почесали тыковки и, вместе с водителем автобуса, пришли к выводу, что эту одороблу мы в купе по узким вагонным проходам точно не сможем пронести. Решили вынуть гермотару из ящика, который оставили в автобусе, и везти в ней.
Ссыкотно было. Прибор-то жуть как секретный. А на герметичной таре – все его шифрованные наименования, включая серийный номер. Ничего, пока толкались на вокзале, прикрыли эти буквы и цифры газеткой. Хотя и привлекли к себе внимание какой-то тётки, решившей поинтересоваться «а что это у вас такое подозрительное».
– Летающая тарелка, – буркнул я.
Гермотара действительно по форме очень напоминала «неопознанную летающую фигню»: круглая в плане, с овальными, как бы приплюснутыми, верхней и нижней поверхностями. Снизу ножки, сверху ручки для переноски.
– Нет, а на самом деле, – не унималась женщина.
Пришлось отшивать её «волшебным» словом «спецприбор». «Спец» – это значит, проходит по ведомству, которое не следует поминать всуе. Тётка это поняла.
В вагон мы и вправду едва протиснули даже «летающую тарелку». Так она и ехала до Миасса под нижней полкой, выглядывая из-под неё на треть. Но соседи оказались понятливые и не бухтели на «секретных специалистов», создавших им некоторое неудобство.
Ещё с годик мы беспокоились, не предъявят ли нам «утрату материальной ценности», коей являлась оставленная нами водителю служебного автобуса упаковочная тара. Но ничего, всё забылось.
Но вот я во «второй жизни» таки лечу на этом ведомственном самолёте вместе с особо ценным (намного ценнее «летающей тарелки») грузом и в сопровождении генерал-майора КГБ и его помощников.
Ан-24 – самолёт шумный, турбовинтовые двигатели ревут так, что для разговора приходится сильно напрягать голос. Но Суслов посчитал, что для нашей беседы на темы, которые он не мог поднять ни в кабинете Виктора Петровича, ни в машине, ни даже в гараже, лучше этого не придумать. Поэтому скомандовал сопровождающим пересесть подальше от нас.
– Как ты объяснишь то, что события в стране развиваются совсем не так, как описано в переданных нам «пророчествах»? Может, и не было у вас никакого краха Советского Союза и социалистической системы, а вы нас просто дурили, чтобы добиться каких-то своих целей?
– Было всё, Револий Михайлович. Было. Такой массив информации, который это доказывает, просто невозможно подделать. Вы же ознакомились с мизерной частью её. То, что мы с вами сейчас везём, вашим людям придётся разбирать годами. А как объясню? Только тем, что точечное воздействие, которое мы произвели, оказало благотворное влияние. Ну, и подумайте: если там, в будущем, сохранилась социалистическая система, а не произошёл контрреволюционный переворот, то какой смысл властям из будущего пытаться воздействовать на вас, чтобы вы что-либо поменяли? И этот ультиматум: либо платите, либо ничего нового не получите.
– Да что ты меня учишь, мальчишка, тому, ради чего и в каких количествах может фабриковаться дезинформация?
– Товарищ генерал, не вынуждайте меня хамить вам. Я прожил, в общей сложности, лет на двадцать больше вашего, и ещё следует разобраться, кто для кого мальчишка, – фыркнул я. – Да, я не профессиональный контрразведчик, как вы, и не разведчик. Но в своё время какое-то время плотно общался и с теми, и с другими. Поэтому имею представление о вашей профессиональной деформации: «паранойя в наших рядах не приветствуется, но нельзя забывать, что кругом одни враги». Не враг я Советскому Союзу.
– А кто тогда? Что-то я не заметил, чтобы ты спешил поделиться с ним знаниями и очень ценными сведениями. Если бы тебя не припёрли, так бы и чах над ними, как царь Кощей над златом.
– Вот потому и чах, что вы, конкретно вы, занимающийся этой темой, считаете, что «кругом одни враги». Думаете, я не представляю, что бы было со мной, если бы я пришёл со всем этим, скажем, в городское Управление КГБ или даже снова вышел лично на вас? Да меня бы тут же закрыли и потрошили, потрошили, потрошили. Даже несмотря на то, что я просто не способен рассказать больше, чем содержится в той информации, которую мы с вами везём. А потом, когда выпотрошили «досуха» (в том числе, «под препаратами»), просто отправили бы в какое-нибудь «закрытое лечебное заведение», где превратили бы в овощ, чтобы я не мог ничего рассказать другим. И мучились бы, осваивая всю технику, изъятую у меня, «методом антинаучного тыка». В обстановке дичайшей секретности, чем попросту загубили бы всё, что следует срочно использовать на благо страны. Я – не враг Советскому Союзу. Я – враг капиталистическому обществу, возникшему на его обломках. Куда больший враг, чем все вы, живущие сейчас.
– Ты уверен в этом? – насмешливо смотрит на меня Суслов.
– Более чем. Большинство сегодняшнего населения страны никогда не жило в условиях капитализма. И уж тем более, «дикого», перерождающегося в олигархический. Для вас всех – это какое-то отвлечённое понятие, идеологическая пугалка, к которой буквально все привыкли, как к крикам мальчика «Волки, волки» из известной притчи. А я на собственной шкуре испытал то, о чём «врёт советская пропаганда». Да, мы, молодые идиоты, сначала восторженно воспринимали те преобразования, которые проводили Горбачёв и Ельцин. Но мы были именно молодыми идиотами, ни на что не влияющими и надеющимися реализовать открывающиеся перед нами перспективы. Ваше же поколение, как писал Есенин, «задрав штаны» бросилось ломать и крушить советское наследие даже впереди паровоза. Большинство, конечно, тоже неосознанно, не понимая, что буржуазного общества, в котором все являются «владельцами заводов, газет, пароходов» и нет расслоения населения на сверхбогатых и нищих, не бывает. Но значительная часть – прекрасно осознавая последствия этих изменений. И в первых рядах были именно партийные функционеры, высокопоставленные чиновники, руководители предприятий. «Проверенные партийные кадры». Повторяю: ваше поколение, не знающее никакого другого общества, кроме социалистического. В отличие от меня.
На скулах генерала играют желваки. Психует из-за жестокой правды, высказанной ему в глаза.
– Я пошёл к Макееву, а не к вам, в первую очередь, именно для того, чтобы как можно быстрее запустить в работу то, что собирался передать стране. Да, собирался. Иначе зачем бы мне нужно было копить столько однотипного оборудования, столько информации, представляющей не только военно-политическую ценность, но и научно-техническую? У вас просто глаза на лоб полезут, когда вы увидите, сколько её, этой информации. И, связавшись с Виктором Петровичем и предложив помощь в довольно быстром освоении переданной мной вычислительной техники, я, надеюсь, сумел выторговать себе то, что хочу.
– А что ты хочешь?
– Жить. Жить жизнью нормального человека, а не «растения» в психушке. Жить среди обычных людей, заниматься интересными мне делами, любить женщин, наконец. Да что вы ухмыляетесь? Мне было хорошо за шестьдесят, когда я согласился на перенос сознания, без вариантов приводящий к физической смерти. Там последние годы я вёл жизнь инвалида, и до естественной смерти мне оставались считанные недели. А сейчас у меня юное тело. Так почему я должен ограничивать себя в этом и других небольших радостях жизни?
34
– Извините, Павел Анатольевич, но иначе было невозможно: наша с вами переписка была хорошо известна Комитету. И вас бы по-любому принялись «раскручивать» на то, что вам известно о моей иновремённой сущности.
– Я понимаю, Миша. И предложенный тобой вариант – далеко не самый худший из возможных. А так я даже как будто снова при деле.
Да не как будто. Настоял я на том, чтобы Револий использовал Судоплатова в качестве эксперта: незачем разбрасываться людьми с таким опытом, тем более, «допущенным» (правда, мной лично, без ведома Комитета) к моей тайне. Тем более, отставной генерал-лейтенант уже полностью реабилитирован, и сведения от него доказывают, что я действовал не во вред, а на пользу СССР. Вон, даже публикация в «Юности» первых глав книги «о нём» вызвала резкий рост патриотизма и интереса к истории Великой Отечественной войны у населения.
Никакой мне на этот раз гостиницы. Конспиративная квартира Комитета, где мы втроём и встретились, пост охраны в ней, постоянное сопровождение меня «прикреплёнными».
Суслов, слушая рассказ, с одной стороны, очень недоволен тем, как «покололись» его коллеги, не «разоблачившие» нашей тайной деятельности. А с другой, как мне показалась, даже несколько восхищён, насколько важные дела нам с «Диверсантом № 1» удалось «провернуть» «втихаря». «Бессмертный Полк», «историческая» часть парада 9 мая, бешеный подъём интереса молодёжи и детворы к технике времён Войны, рост уважения к ветеранам. А косвенно – скачок количества и качества абитуриентов, желающих поступить в военные училища. Даже среди части «золотой молодёжи». И рост интереса к изготовлению молодёжью электронных самоделок как увеличение кадрового потенциала советской радиоэлектронной промышленности и «оборонки».
– За такое не наказывать надо, Револий Михайлович, а награждать, – наглею я, подводя итог.
– Вот как, значит, заговорил? – фыркает тот. – Уже и награды тебе подавай?
– Да не мне, я к ним совершенно равнодушен. Я о Павле Анатольевиче, без которого все мои идеи так и остались бы только идеями.
– Подумаем. Или подумают те, кому положено. В общем, пишите подробные отчёты о том, что вы тут воротили втайне от тех, кто должен об этом знать. Оба пишите. Товарищ Судоплатов знает, как это должно выглядеть, а ты пиши, как умеешь.
Не знаю, сколько на это потребовалось времени у генерал-лейтенанта, а я занимался «бумагомарательством» полных два дня с «переработкой длительности смены». И под постоянным прессингом со стороны Суслова, требующего, чтобы я поторапливался. А в середине следующего, субботнего дня 6 марта, прозвучала команда «на выход». Пока без вещей.
До 2020-х годов дача Брежнева не сохранилась. Её территорию отдали «одному очень уважаемому человеку», мягко говоря, очень небедному. Он снёс все здания, представляющие историческую ценность, и выстроил на их месте замок. Даже средневековую башенку в проекте предусмотрели. Но место, где эта дача находится сейчас, мне известно. Поэтому, когда машина, в которой мы с Револием Михайловичем ехали, сразу за МКАД свернула с шоссе, я понял, куда едем. И не ошибся.
В большой комнате, где не раз собиралось Политбюро или его «Тесный круг», полно знакомых по парадным портретам лиц. Сам «Бровеносец», Михаил Андреевич Суслов, Дмитрий Фёдорович Устинов, немного нервничающие Щербицкий, Романов и Федорчук. Очень постаревший, но узнаваемый Вячеслав Михайлович Молотов. Глыбища! Живая легенда! Есть и несколько незнакомых мне людей.
– А вот и наш потомок из будущего пожаловал, – смотрит на меня пронзительным взглядом из-под знаменитых на весь мир бровей Председатель партии.
Выглядит он очень больным, но отнюдь не дряхлой развалиной, жизнь в которой поддерживается исключительно ежедневными стараниями врачей.
– Вы не совсем точны, Леонид Ильич. Как в том мире, так и в этом, я всё-таки больше ваш современник, чем потомок. По физическому возрасту – да, гожусь во внуки, но жил и живу в одно время с вами.
– Ну, давай, «современник», садись и рассказывай, как же вы там, в будущем, просрали наше наследие.
– Особо мне рассказывать нечего, Леонид Ильич, кроме личных воспоминаний. В тех материалах, которые вы уже видели, всё довольно подробно описано.
– Мы видели, а кое-кто ещё нет, – кивает он на «молодёжь».
Понятно. Значит, «старпёры» только-только, скорее всего, непосредственно перед этим заседанием, поставили её в известность и о моём существовании, и о том, что случилось с Советском Союзе в другом временнОм потоке.
Стараясь особо не отвлекаться и не увлекаться, «даю историческую справку».
– А как ты считаешь, из-за чего это произошло? Почему советский народ не встал на защиту своих завоеваний, а так охотно предал дело отцов и дедов?
– Причин много. И часть того, что я скажу, вам очень не понравится. Просто из-за того, что нелегко признавать собственные ошибки. Самая главная из них – несоответствие слов, произносимых с высоких трибун, с тем, что люди видели своими глазами. Ещё со времён Хрущёва, сделавшего партийных деятелей неприкасаемой кастой, началось превращение их в новый правящий класс, полностью оторванный от народа. И при вас, Леонид Ильич, этот процесс дошёл до логического завершения: партия превратилась из боевого отряда трудящихся во, в лучшем случае, инструмент карьерного роста проходимцев. Инструмент, позволяющий сыто и спокойно жить, не обращая внимания на нужды простых людей. Именно поэтому, когда Горбачёв дошёл в своих «реформах» до развала партии, многие с удовольствием выбрасывали, рвали, жгли свои партбилеты. Начиная, между прочим, с партаппаратчиков.
