Текст книги "Поединок"
Автор книги: Александр Царинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
11
Борьба с собой
Яковлев не шел, а бежал. Хрустел под ногами снег, светило яркое солнце, но не было утренней радости. Думы тяжкие, горькие, как полынь, давили непомерным грузом. Ах, гад! Ты смотри, как хитро путы расставил. Так мне и надо. На порядочного человека враг не клюнет, а на пьянчужку...
Федор часто оглядывался. Ему казалось, что за ним гонятся. Нет, он не цеплялся за жизнь. Но хотелось умереть иначе. Сейчас одна мысль неотступно рвала мозги: добраться невредимым до капитана из особого отдела. Он, Яковлев, своими глазами теперь видел шпионов. Один даже... Федор обязательно вспомнит, где встречал этого негодяя.
Федор прошел еще квартал и остановился.
Что же я скажу капитану Мельникову? – внезапно возник вопрос. Что помог шпионам уничтожить улики? Что спал на посту? А что, если в самом деле они тогда проникли в самолет?
Тот день Федор помнил до мельчайших подробностей. Был праздник. С утра ходили в солдатский клуб смотреть фильм. После обеда легли отдыхать: вечером заступали в караул. Сменщиком у Яковлева был рядовой Ивченко. Дотошный парень. Каждую пломбочку до умопомрачения высматривал. Их пост находился в центре стоянки. Два зачехленных истребителя заиндевевшими стреловидными крыльями как бы рассекали темень. Порывами налетал морозный ветерок, жалобно бряцал на столбе тусклым фонарем, бросал в лицо земляную крупку.
Во второй заход Яковлев заступал на пост в три утра. Как и всегда, за 15 минут до назначенного времени очередную смену разбудил начальник караула лейтенант Козырев. Федора одолевала зевота.
– Что с вами? – спросил Козырев. Яковлев пожал плечами.
Козырев достал портсигар, вытащил папиросу, протянул Федору. Угостил папиросами и остальных курящих. Он считал, что курево разгоняет сон. Потом выстроил смену на инструктаж.
– Предупреждаю, – сказал в заключение Козырев, – на улице потеплело. Может клонить в сон. Бодритесь. Буду проверять.
На посту, подсвечивая фонариком, Яковлев тщательно проверил пломбы, влез в тулуп напарника, прошелся несколько раз вокруг самолетов. В тулупе было тепло – веки тяжелели. Да что со мной? – встряхнулся Федор. Насилуя себя, еще раз прошелся.
С восточной стороны стоянки наползал туман. Он сначала обволок техдомик, полностью скрыв его от глаз, потом подкрался к фонарю, завесив слабые золотистые лучики млечной пеленой. Рот раздирало зевотой. Кругом тишина. Слышно даже было, как пряжка самолетного чехла где-то царапала обшивку истребителя. Яковлев присел на колесо и, прислонившись спиной к стойке шасси, задремал.
...Федора тогда будто кто толкнул. Когда он раскрыл глаза, Козырев был в нескольких метрах. Он появился внезапно, вынырнув из ночного марева. Яковлев даже окликнуть не успел.
– Стой! Кто идет? – вяло прозвучало в ночи.
– Почему так поздно кричите? – набросился Козырев. – Спали?
– Никак нет! Я вас опознал, – схитрил Яковлев.
– Смотрите, Яковлев! Не в бирюльки играть нас призвали. Буду наблюдать за вами особо, – строго сказал лейтенант и ушел. Федор впервые видел его таким разгневанным.
Светящиеся стрелки часов показывали без двадцати пять. Ого! Больше часа продрых. Яковлев торопливо обошел самолеты. Все было в порядке. Только слегка покалывали пальцы на правой ноге. То ли отсидел, то ли в тесном валенке ноги застыли.
Вскоре пришла смена. Придирчивый Ивченко зорко осмотрел и прощупал каждую пломбочку. Никаких подозрений...
Врет, собака! Шантажировал. Не мог шпик в самолет тогда залезть, – вспоминает Яковлев широколицего дядю Колю. А пломбир?.. Да и проспал ты, паря, порядком. Федор машинально замедляет шаг. И действительно. Откуда же ему тогда знать, что я в ту ночь на посту спал?
Мысль, так решительно гнавшая солдата быстрее встретиться с капитаном Мельниковым, враз обрывается. На смену ей приходит другая, трусливая: куда мне торопиться? Шпионы никуда не денутся.
Сразу за проходной Федора встретил лейтенант Козырев. Может, ему рассказать? – вспыхнула мысль. И тут же погасла: офицер глядел на него очень сердито.
– Выпили?! А я вас, Яковлев, как человека отпустил.
В казарме Козырев подозвал дежурного:
– Оставляю рядового Яковлева под вашу ответственность. Немедленно уложите его спать! Предупреждаю, Яковлев, не вздумайте скандалить.
...Глаза у Яковлева были закрыты, а сон ходил стороной. Ну, что же делать? Что делать? – сверлило мозг. Эх, будь что будет! Просплюсь и позвоню капитану Мельникову. Ну, где же я видел второго?.. А через секунду мысли витали в Ногинске, что под Москвой. Там прошло его незадачливое детство, там сбился с пути-дорожки.
...Началось все с несчастных часов «Победа». Забежал он как-то к однокласснику Славке Черемных. Федору тогда от роду чуть-чуть до пятнадцати не хватало. Пока Славка на кухне щи хлебал, Федор в комнате фотографии смотрел, они на комоде в рамках стояли. Глядь – часы на кружевном кружке лежат. Новенькие. Тикают потихоньку, будто сердечко где-то внутри вставлено. Да и взял-то Федор часики вначале подержать только. Потом припрятал: пошутить вздумал.
Чем больше дней проходило, тем сильней расставаться с часиками не хотелось. Припрятал Федор их в погребе, в резной шкатулке, которую отец еще до войны смастерил. Спустится в погреб, откроет шкатулку, а в ней в тряпице часики. Заведет пружину, прислонит к уху стеклышком и слушает. Тикают хорошо, да не свои. На руке не поносишь.
Кто знает, чем бы дело кончилось, если бы не снюхался Федор с Петькой Рогиным. Года на три он был старше Яковлева. Говорил вяло, с хрипотцой. Мальчишки его не на шутку побаивались.
Федор сам сейчас не в силах уразуметь, чем притянул его Петька. То ли своим властолюбивым поведением, то ли грубой силой, то ли блатными словечками, которых в Петькиной речи было, как мух на помойке, а скорей всего, во всяком случае так Федору казалось, зубом золотым справа в верхнем ряду. Здорово эта фикса шла Петьке. Так и сверкала во рту. Даже кличку Петька получил – Фиксатый!
Словом, многие ребята перед Петькой преклонялись. И как часто в таких случаях бывает, то, что мальчишка скроет от ближнего, тем может поделиться с сильным. Так случилось и с Федором. Однажды Яковлев не удержался и с восхищением сказал:
– Эх, мне бы такой зуб. Сколько за него отдал?
– Где тебе сосунку паршивому гроши взять? Сколько, еще спрашивает, – и Петька обидно щелкнул Федора по носу.
– А может, есть...
– Есть?.. Ха-ха! Сопля ты еще для таких денег.
Федору еще обидней показалось. Может, он и не хвастанул бы, но перед Фиксатым падать лицом в грязь не хотелось.
– Не веришь? Пойдем!
И Федор повел Рогина к погребу. Через несколько минут, озираясь по сторонам, подал ему завернутые в тряпку часы.
– Где взял? – грозно спросил Фиксатый. – Украл?
– Цс-с! – вырвалось у Федора. А Петька вдруг заржал:
– Послушай, цыпленок, ты мне начинаешь нравиться. – Рогин завернул часы в тряпочку и положил себе в карман. – Завтра реализуем. Гроши на бочку. Понял?
– А не обманешь?
– Ах, падло! За кого меня считаешь?
Фиксатый слово сдержал. Когда вызванный им Федор вышел на улицу, Петька стоял ухмыляясь. Карманы были чем-то набиты.
– Пойдем! – приказал Рогин.
Пошли. Прошли Глуховский парк, миновали стадион и через редкий лес высоких медностволых сосен вышли к небольшой поляне. Вокруг молодые кусты елей, а посреди, будто круглый стол, старый неровно спиленный пень. Рядом рыжий от бестравья овражек. В нем пустые консервные банки, бутылки, наскоро скомканная жирная газета. Это место, видимо, не раз было кем-то облюбовано.
Фиксатый достал из кармана бутылку водки, два сплющенных бумажных стаканчика и сверток с нарезанной колбасой.
– Чего стоишь? Падай! Часики обмоем.
Федор сел. Ловко орудуя ножом, Петька сорвал с бутылки залитую сургучом пробку, и водка забулькала в стаканчики.
– Хватай! – Фиксатый протянул Федору его стакан.
Федор со страхом глядел на водку. Глотку будто перехватило судорогой. Сглотнул слюну, корчась, стал пить. Но поперхнулся. В глотке зажгло, собачим лаем вырвался кашель. А Петька ржал.
– Загрызай, скорей, дура! – сунул Федору в рот колбасу.
Потом Яковлев почувствовал, что язык стал заплетаться. Внутри было горячо, появилась веселость, безразличие. Он даже расхрабрился еще выпить. Когда начал молоть чушь, Фиксатый достал сложенную сторублевку, развернул ее и мягко хруснул Федора по носу:
– На, получай свой пай, сосунок!
Какой ни пьяный, но Федор сообразил:
– Это и все? Скажи честно, сколько себе взял?
– Ах, гад ползучий. О шкуре думаешь? А про тех, кто сплавил, забыл? А это?.. – он показал на пень с недопитой бутылкой.
Ночью у Федора трещали виски, нутро выворачивало наизнанку. Дал слово измученной матери, что пил в первый и последний раз.
А через пару дней за ним опять прислал Фиксатый.
– Есть дело. Хочешь подработать?
Федор с испугом замотал головой.
– Ах, скотина! Струсил? Учти, засыпемся и тебя продадим.
Напуганный Яковлев всячески стал избегать встреч с Фиксатым. Но пришла новая весна и тот все-таки его выследил.
– Что бегаешь, шкура? Выпить даже не с кем стало. Не дури. Больше не пошлю на промыслы. Пойдем чекалдыкнем.
Как не хотелось Федору идти, но ноги непослушно поплелись за Петькой. Не мог он ему противиться. Боялся.
Так, по малодушию, и втянулся Федор водочку попивать. Как-то они крепко «тяпнули». Теплый май расстелил по Глуховскому парку яркую зелень. Покачиваясь, Яковлев и Петька стояли с внешней стороны летней танцплощадки. А за оградой по дощатому полу шаркали пары. Вдруг Фиксатый схватил Федора за локоть.
– Видишь ту дешевку? – ткнул он пальцем в сторону эстрады. Под фонарем рядом с парнем стояла русая девушка в темном платье с плиссированной юбкой. – Надо падлюке хохму отмочить.
Петька пригнул пьяного Федора и изложил свой план. Оба заржали и двинулись из парка. Но вскоре вернулись. В руке у Федора, засунутой в карман, дрожал мягким теплым тельцем воробей. Не поленились на чердак слазить и там в гнезде спящую птаху накрыть.
Билеты на танцы взял Фиксатый. Прошли внутрь ограды. Хрипло выла радиола. Медленно двигались пары.
– Сейчас покажем дешевке, как меня на этого падлу менять, – зло просвистел Петька. – Вон они, видишь? Не дрейфь.
Фиксатый отпрянул в сторону, а Яковлев, по глупости своей, ждал приближения пары. Вспотевшая ладонь ощущала в кармане перья воробья, чувствовала, как пугливо колотится птичье сердце.
Вот светловолосая совсем рядом. В ее глазах неподдельное счастье. Да разве мог тогда понять это Яковлев. Он стремглав присел и выхватил руку с пташкой из кармана. Выпущенный на волю воробей полетел под юбку девушки. «Ой!» – закричала та. Она, как подкошенная, присела, накрыв юбкой пол. А перепуганный воробей бился крыльями где-то между ног. Девушка запрыгала, завизжала. Парень схватил Яковлева за шиворот.
– Что ты наделал? Что наделал?..
У Федора затрещала рубаха. С силой ударил парня в лицо. Но тот его все держал. Ударил еще, еще... Почувствовал, что освободился. И тут его крепко схватили чьи-то руки. Локоть оказался за спиной. От боли Федор закряхтел. По-волчьи оглянулся. Его держал небольшой, крепкий солдат. Два таких же голубопогонных солдата еле сдерживали толпу. Где же Фиксатый? Но того и след простыл.
А потом Яковлева судили. Отправили в трудколонию. Здорово он парня отделал. Выбил два зуба, повредил челюсть. А сейчас, через эту заразу – водку, еще в лучшую историю влип...
Ворочается Яковлев на верхней койке. Скрипят пружины.
– Чего скрипишь, Федя? Поспать дай, – донесся голос снизу.
Нет, не уснуть Яковлеву. Перед глазами опять широкая рожа дяди Коли. Этот почище Фиксатого! И тут, будто молния: трус! Трус! Того не выдал и этого скрываешь!
Федора, как пружиной, подбросило с кровати. Надел шаровары.
Но из казармы Яковлеву выйти не разрешили. Тогда он решил позвонить Мельникову по телефону. Пошел в канцелярию. К счастью, там никого не было. Уже снял трубку. И вдруг в ушах зазвенел голос дяди Коли: «Одумайся! Мать не обрадуется, если тебя посадят».
Мать... Бросил трубку. Сколько досталось ей бедняге! Война... Похоронная на отца... Теперь он...
Федор вышел из канцелярии. Надо написать ей письмо. Пусть посадят. Зато узнает, что хоть в армии я уму-разуму набрался. Что хоть снова олухом оказался, но шпионам, как когда-то Фиксатому, не продался.
Как раз ехал на центральную почту связист, и Федор передал ему письмо.
Прогремела команда: «Подъем!» Козырев уже был в казарме. Он тоже заступал в караул. Офицер подошел к Яковлеву.
– Как самочувствие? Сможете нести службу?
– Так точно, – ответил Федор. Мозги были заняты другим. Где же я видел второго? Ну, где же я его видел? Знакомое лицо, но никак Яковлев не мог вспомнить, где с ним встречался.
Федор взял из пирамиды свой автомат, протер его, получил у разводящего патроны, набил рожок. И на разводе был рассеян. Козырев не спускал с него глаз. После приема караула пригласил к себе в комнату.
– Что-то сегодня вы мне не нравитесь, Яковлев! – Козырев достал портсигар и протянул Федору папиросу. – Что произошло?
Расскажи! Расскажи! – кричало у Яковлева внутри. А взгляд скользнул на часы. Было без семи пять. Вылетело:
– На пост уже пора, товарищ лейтенант!
– Да, да! Вы правы, – спохватился Козырев. – Смотрите, Яковлев! Настроение настроением, а службу нести, как подобает.
Караульное помещение размещалось на первом этаже штаба. Яковлев охранял комнаты строевого отдела и кадров, секретного отдела и особняка, расположенные на третьем этаже. Сменив часового у знамени части, Федор шел с разводящим в конец коридора к лестнице. Из курилки круто ударил запах тлеющих папирос, слышались голоса. Видно, в одной из комнат проходило собрание и сейчас был перерыв.
Вот и третий этаж. Тут его пост. По обе стороны коридора закрытые металлическими решетками двери. Все опечатаны. Тишина. Скрип Яковлевских сапог слышен, кажется, за километры. И опять думы, как вода в половодье.
Ну, ладно, расскажу я капитану о шпионах. Сознаюсь, что спал. А дальше?.. А дальше, как пить дать, отхвачу десятку, если не больше. Самолет на моей-то совести. Попробуй докажи Светке, что подвиг совершал, себя в тюрьму сажая. Тут же выскочит замуж. Да еще презирать будет. А шпионов и след, может, уже простыл. Так, может, шкура, пойдешь с ними на сговор и оденешь Светку в шелка? Яковлев чувствует, что его прошибает потом. Холодным и липким.
...Знакомство со Светкой у них было оригинальное. Это случилось вскоре после возвращения Федора из-под Серпухова, где он почти два года отбывал срок в трудколонии.
Федор, как сейчас, помнит тот апрельский вечер. Мать послала его в магазин за свиными ножками на холодец. Возвращался домой через лес. Брел той самой тропкой, где шел когда-то с Фиксатым часы «обмывать». Вот и знакомая поляна. Недобрые воспоминания навеял на него этот красивый уголок природы. И вдруг девичий крик прервал думы. Метрах в ста от него копошились три человеческих фигуры. Даже в наползшей синеве Федор различил среди них женскую. Девушка взывала о помощи, а два подростка уже сняли с нее часы, туфли, сдирали платье. Федор рванулся к ним.
– Ну-ка, брось! – крикнул так, что не узнал своего голоса. Подростки кинулись было в лес, но тут же вернулись. Сутулясь, выдвинулся из кустов и широкоплечий хлопец. Глядел набычась, руки в карманах.
Яковлеву стало не по себе. Девушка крикнула: «Бежим!» Но ноги будто прилипли к земле. Глаза следили за широкоплечим. Знакомая походка. Левая рука до боли сжала сетку со свиными ножками.
– Ты, что, гад, крови захотел? – прохрипел широкоплечий. И сразу Федор узнал Фиксатого. Прежняя рабская покорность дрожью тронула коленки. Но тут же и пропала. Даже удивился внезапному спокойствию. А Фиксатый надвигался. И с ним помощники.
Фиксатый вдруг тоже узнал Федора.
– A-а... Так вот кто здесь? – со злом бросил Рогин. – Гляди мне, скотина! Хоть свой ты, но поперек дороги не становись! Понял? – и стукнул Федора ребром ладони по подбородку.
Горячая кровь прихлынула к груди, кулаки сделались пудовыми. Не раз в колонии Федор представлял себе эту встречу. Не раз раскаивался за сотворенное на танцплощадке. Подобно боксеру, он весомо ударил Петьку в челюсть и тот стукнулся о корягу. Не успели подростки опомниться, как тяжелая сетка со свиными ножками стала ходить по их спинам.
– Ну-ка, верните, что взяли! – крикнул в бешенстве Федор.
Потом подошел к Фиксатому. Еле сдерживая дрожь, прошептал:
– Смотри, Петька! Будешь пакостить, вот этими руками удушу.
Впервые Федор говорил с ним, как с равным. И впервые в ответе Фиксатого не услышал угроз. Хриплый голос стал покорным:
– Я ж пошутил, дурак! А ты со всего маху.
Яковлев подошел к девушке. Она держала в руке портфель.
– Я вам так обязана...
– Чего тут! Пойдем, провожу.
– Не надо... Я сама...
– Ладно уж, храбрая какая.
Пришлось Федору опять возвращаться.
– Чего в такую позднь одна по лесу шатаешься?
– И еще попоздней бывает хожу. Видите? – она показала портфелем в сторону парка. – Там наша школа, я в вечерней учусь.
– И не боишься одна ходить? – спросил Федор.
– До сегодняшнего дня не боялась.
Стали попадаться фонари. Потянулась узкая улица. Девушка замедлила шаг. В слабом свете фонаря она показалась Федору очень привлекательной. Стояла, размахивая портфелем. Яковлев почувствовал, что она дрожит. На улице было прохладно.
– Как хоть звать тебя?
– Не тебя, а вас, – без обиды поправила девушка. Дала понять, что нужно быть вежливым. – Света. А вас?
– Федор!
– До свиданья, Федя! Еще раз спасибо. Думаю, что встретимся.
С тех пор на Яковлева нашла какая-то дурь: каждый вечер он зачастил к парку. И прямо к школе. Спрячется в темноту и ждет, пока она выйдет. Она – домой через лес, а он за ней метрах в десяти топает. Будто телохранитель. Догнать хочется, а стесняется.
Однажды пошел навстречу. Света узнала его. Против проводов не возразила. По дороге стала расспрашивать: где живет, где работает, кто у него есть из родных? Федору было с ней как-то легко и по-новому приятно. Только плохо, что на них никто не нападал, и Яковлев вынужден был страдать в бездеятельности.
...Тихо поскрипывает паркетный пол под сапогами. Слева двери, справа двери... Длинный коридор. Федор проходит к крайней двери, обитой черным дерматином. Здесь кабинет капитана Мельникова. Дверь опечатана. Наверное, капитан дома. Знал бы он... Что же делать? Что же делать?.. Какая же я сволочь, Света!
В семь вечера Яковлева сменили. И сразу его пригласил к себе начальник караула лейтенант Козырев.
– Вот сейчас вы спокойнее, – заметил офицер. – И все-таки, может быть, расскажете, что с вами творится?
– Да ничего... – вырвалось у Федора. В его душе шла борьба.
– Хорошо. Я не принуждаю, Яковлев. Но если понадобится совет или помощь – приходите! Идите отдыхать.
Взяв подвернувшийся под руки журнал «Советский воин», Яковлев присел на топчан. Вот фото: лейтенант прикалывает светловолосому ефрейтору комсомольский значок. Год назад Федору прикололи такой же.
– Носите, Яковлев! Своей честностью вы заслужили его.
Честностью... Яковлева, как шилом укололи. Какой черт, честностью. Трус я и паразит! Вскочил с топчана. Сел. Память опять листала страницы прошлого.
...Это было месяца полтора назад. Его подозвал взводный:
– Мне нужен связной, товарищ Яковлев! – сказал Козырев. – Рекомендовали вас. Пожалуй, лучшей кандидатуры я и не вижу.
Связной... Яковлев почувствовал, что бледнеет. Так вот, где я видел второго. Ну, конечно же, в Доме офицеров!
Как-то вечером в казарму зашел командир батальона. Спросил, в подразделении ли Козырев? Но тот уже ушел домой. Вызвал Яковлева.
– Срочно к своему лейтенанту! Завтра в шесть утра от Дома офицеров уходит автомашина на «Бусоль». Там будут однодневные сборы молодых командиров. Быть ему обязательно.
Дома Козырева не оказалось. Он ушел в бильярдную. Вот тут-то, в бильярдной, Яковлев и столкнулся с худолицым. Едва Федор спустился в зал, он пошел ему навстречу.
– Вы знаете, что солдатам не положено сюда?
Но Яковлев уже увидел Козырева. Что-то буркнул в ответ и к лейтенанту. Все это в считанные секунды. В памяти отложилось очень слабо.
Так вот, гад, где мы встречались! Федора будто подбросило с топчана. Теперь им владела одна только мысль: действовать!
Поначалу он рванулся к комнате начальника караула. Но тут же передумал. С этого телефона выйти на квартиру Мельникова можно лишь через дежурного по части. Начнет расспрашивать: зачем да почему? Вдруг Федор вспомнил, что когда шел первым этажом с поста, Ивченко, шедший за ним в строю, обратил его, Федора, внимание, что дверь в одну из комнат приоткрыта. Там шло не то собрание, не то заседание и, наверное, забыли дверь запереть. В той комнате есть телефон. Это точно!
– Разрешите в туалет, товарищ лейтенант?
Козырев внимательно поглядел в глаза подчиненного. Чувствовалось, что тот хитрит. Но не отпустить не мог.
– Идите!
Чем ближе Яковлев подходил к примеченной комнате, тем чаще колотилось сердце. Нерешительность опять заползла в душу. Как-то сложится теперь со Светой жизнь?
Дверь в комнату, на которую целил Федор, действительно оказалась приоткрытой. Но Яковлев сначала прошел в туалет и залпом выкурил сигарету. Борьба с самим собой не прекращалась.
Да что я в самом деле гадов прячу, решительно запротестовало внутри. Федор со злостью швырнул окурок.
Вот и эта комната. Тихо скрипнула дверь, впустив в темноту полоску света. И сразу Федор дверь прикрыл. Стало темно. Яковлев пошарил по стенке. Выключатель оказался справа от двери. Вспыхнул свет. И тут же темнота метнулась на улицу за окна.
Комната была просторной. Влево в три ряда столы и прямо против двери стол. Там телефон.
Не мешкая, Федор снял трубку. В ней что-то треснуло и...
– Банкет! – вяло произнес тонкий женский голос.
– Банкет, прошу квартиру капитана Мельникова.
– Соединяю, – безразлично ответил тот же голос.
В трубке опять треснуло и стало тихо. Секунды казались вечностью. Наконец на другом конце провода сняли трубку.
– Квартира Мельникова. Слушаю!
Да, это был голос капитана. Отступать было поздно.
