Текст книги "Поединок"
Автор книги: Александр Царинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Новое сообщение Грюнке выслушал с интересом. Велел завязать с Приходько дружбу. Узнать подробно всю его жизнь до войны.
Восемнадцатого сентября в камеру был брошен сильно побитый фашистами советский разведчик Максим Крайнин. Он сообщил радостную весть: фронт рядом. Вот-вот наши будут в Полтаве.
Не спали всю ночь. Крайнин рассказал, как попал по глупости в плен. Добыли «языка», а потом напоролись на засаду полицаев.
Рассказал он и о другой беде. Сам он из Смоленской области. Работал в совхозе. Вначале разнорабочим, перед войной плотничал. Год назад встретился с земляком. Тот сообщил тяжкую весть. За укрывательство партизан немцы расстреляли всех жителей села, сожгли избы. Вскоре погиб и земляк. Остался Максим один, как перст.
– Это то, что надо! – воскликнул Грюнке. – Даю вам день, Зайцев! Вывернитесь хоть наизнанку, как говорят в России, но узнайте все подробности прежней жизни Крайнина.
Грюнке был педантично пунктуален. Двадцатого сентября ни одного из пленных не водили на допрос. Этот день можно было назвать «Зайцевским днем». Он выуживал из Крайнина сведенья. Потом начали выводить из камер по одному. Киевский врач Николай Приходько и воин-разведчик Максим Крайнин обратно не вернулись.
На следующий день повели на «допрос» и Зайцева. Его усадили в машину и увезли на улицу Розы Люксембург. Там, у Ткаченко, находился Грюнке. Он был очень возбужден. Приказал Михаилу привести себя в порядок и пригласил на завтрак.
Свежевыбритый, Зайцев сразу помолодел. Выпили за счастливое будущее. Потом еще за что-то. Грюнке пил, как никогда. У ослабевшего Михаила закружилась голова. Он думал, что и Грюнке захмелел, но глаза у немца были удивительно чистые. Грюнке велел налить еще по стопке и приподнялся с рюмкой:
– Кривить душой не стану. Полтава будет завтра сдана. Умные люди предостерегали Гитлера, что на Россию идти рано. Дуб легче подточить, чем свалить. Как подтачивают крепкое дерево лесные насекомые. Так думают не только умные немцы, но и другие их единомышленники. Полтава падет. Падет Берлин. Но разведка не умирает. Она может только изменить хозяина. Временно придется уйти в подполье. Даст бог и пробьет час новой борьбы. Более тонкой и гибкой. В корни русского Дуба будут заброшены сотни идейных бойцов. Их задача растлевать советскую молодежь, сеять недоверие к правителям Советов. Пью за вас, лесные богатыри, которые подточат и помогут свалить русский Дуб!
Грюнке выпил залпом и сел. Глаза горели. А Зайцева опять забила мелкая дрожь. За окном отчетливо слышался гул орудий. Тут хотя бы шкуру спасти, а его, Михаила, из одной паутины затягивают в другую.
Грюнке разгадал его мысли.
– Не волнуйтесь, Зайцев! У вас будут железные документы, чтобы выйти живым из Полтавы. Наша разведка побеспокоилась об этом. – Он хлопнул в ладоши и приказал Ткаченко что-то принести.
Спаситель принес аккуратно сложенное армейское обмундирование. На нем лежала солдатская книжка и капсула с номерным знаком, который выдается солдату, отправляющемуся на фронт. Зайцев раскрыл книжку и ахнул. С фотографии глядел Михаил Зайцев, а книжка принадлежала Крайнину Максиму Никитовичу. Номерной знак тоже Крайнина.
– Так вы его?..
– Да! Мы его... – криво улыбнулся Грюнке. – Ради спасения вас. Вживайтесь в этот образ. Я вам не зря давал целый день узнать все жизненные подробности Крайнина. Радиста Зайцева уже нет. Отныне вы отважный разведчик Максим Крайнин.
Грюнке помолчал, потом изложил план дальнейших действий.
Зайцев будет завтра легко ранен. Его спишут из действующей армии. Деревня разведчика Крайнина уничтожена. Люди, которые знали его в лицо, тоже уничтожены. Приказ: Крайнину-Зайцеву обосноваться в городе Коврове. Найти себе работу по вкусу. Лучше – плотника. Эту специальность имел Максим Крайнин. Даст бог, и, если «Крайнин» потребуется, к нему в Ковров явится человек. Место жительства найдет через адресный стол. Когда это будет?.. Может быть, никогда. Но не приведи господи, если Зайцев попытается смыться из Коврова. Его разыщут на краю света. Человек назовет пароль. Скажет: «Не узнаете? Мы с вами ходили в разведку под Полтавой». Отзыв: «Узнаю. Вы – Михаил Анатольевич!». Это имя и отчество всегда легко будет помниться. Во-первых, оно принадлежит самому Зайцеву. Во-вторых, оно напомнит, что за возврат своего истинного имени надо вести с коммунистами непримиримую борьбу. Но пусть не пугается Зайцев. От него потребуется только радиосвязь. Черная работа ляжет на плечи других.
Зайцев чувствовал, как у него дрожат руки и губы.
– А как же Энгельс? Там жена, дочь...
Грюнке надменно улыбнулся.
– Русских красавиц в каждом городе, как говорят у вас, хоть пруд пруди. – И жестко добавил: – В Энгельс ни шагу! Вас там не ждут. Жена наверняка уже имеет извещение, что вы враг.
Зайцева била дрожь. В ушах звенело: «Враг!» Налил фужер коньяку и выпил до дна.
На следующее утро Советская Армия с боями вступила в Полтаву. В районе Южного вокзала, на берегу Ворсклы, был подобран тяжело раненный в левую ногу рядовой Максим Крайнин. Искусный стрелок майор Отто Грюнке четко выполнил свой план. Убедив Зайцева, что стрелять будет в мякоть, умышленно стрелял в кость ноги. Иначе того потом могли не списать. Так трус и предатель Михаил Анатольевич Зайцев стал честным советским гражданином Максимом Никитовичем Крайниным, получившим увечье «в боях» за Полтаву. Не знал он в тот час, что продажная шкура – доктор Николай Михайлович Ткаченко, по кличке Спаситель, тоже сбежал из Полтавы под именем и фамилией скромного киевского врача-терапевта Николая Афанасьевича Приходько.
...Где-то заскреблась мышь. Крайнин очумело отвалился от стола. Затуманенные попойкой глаза пугливо метнулись к двери.
А на улице уже совсем светло. Он глянул на допотопные ходики, тикавшие на стене. По средам, в десять часов пятнадцать минут он выходил к почте и ждал Спасителя... Если была необходимость переговорить, подавали условные знаки. Встречались через час на краю города возле рощицы. Туда Никитыч добирался автобусом, а Спаситель на «Победе».
Изредка встречались в одиннадцать дня в Катькиной пивной. В той самой, куда заманили Яковлева. Пивнушка была на отшибе.
Часы показывали около девяти. Крайнин вяло натянул штаны, вышел в сени. Он мерз. И от страха, и от выпивки, и после тревожного сна.
Дрова, сложенные у лаза в погреб, покрылись кристалликами инея. Никитыч набрал охапку, занес в комнату. Под дверцей плиты – таз с углем. Крайнин выгреб кочергой в ведро пепел, натолкал в плиту бумаги, положил дрова, плеснул самогону. Гулкое пламя забилось, заметалось в утробе плиты. И сразу от чугунных конфорок потекло тепло. Он грел посинелые руки, а голова оставалась холодной и тяжелой.
Хватит! Так и скажу Спасителю. Либо давай смываться, либо пойду с повинной.
И тут Никитычу показалось, что мимо окон кто-то прошел. Вскоре постучали. Сильно заколотилось сердце. К нему почти никто никогда не приходил. Заметался по комнате, стал убирать со стола. А стук повторился. Все! За мной! Никитыч поплелся к двери. Сердце стучало так, словно в груди бил барабан.
21
Отрезанный ломоть
Мельников выпил кофе и поспешно вышел из комнаты. Ночные сумерки начинали таять. По улицам привольно гулял колючий ветерок, слабо мерцали у фонарей крохотные снежинки. Только что позвонил Волков. Велел зайти в гостиницу. Зачем в такую рань?
У Дома офицеров Александр Васильевич встретился с Булановой. Разрумянившаяся на морозе, в этот утренний час Зина казалась особенно привлекательной. Остановились.
– Ну... Как Маркин? Удалось что-то выяснить?
– Спите спокойно, Зина! Разберемся. Обязательно разберемся.
– Спать?.. А вот не спится.
Мельников понимал ее состояние. У самого на душе скребли кошки. Маркин... Случайно или не случайно он вчера вечером оказался в Доме офицеров? Попить захотел зимой-то?..
В гостинице Мельникова ожидал сюрприз. В комнате Волкова находился незнакомый человек. Высокий, крутоплечий, с крупным лицом. Большой нос будто раздваивался на широкой перегородке между ноздрями. Глаза строгие, пытливые. Но стоило ему протянуть руку для знакомства, и они сделались подкупающе улыбчивыми.
– Игнатенко! – назвался незнакомец. Лицо засветилось откровенным дружелюбием. Он как-то сразу расположил к себе.
Майор Иван Иванович Игнатенко, или, как часто называл его Волков, Три «И», оказался тем представителем их службы, о ком вчера говорил Степан Герасимович. Прилетел из Москвы в семь вечера, от аэропорта добрался пригородным поездом лишь к шести утра.
Приступили к делу. Основная задача Игнатенко – взять под наблюдение маркера Никитыча вне рабочего времени. Должен же он встречаться со своими коллегами. Лучше всего бы Ивану Ивановичу поселиться у самого Крайнина. На худой конец – рядом с его домом. Легенда: он, Игнатенко, в командировке. В гостинице свободных мест нет. Такие вещи здесь нередки и это не вызовет подозрений. Мельников еще раз предупредил, что вряд ли Крайнин возьмет к себе. Слишком замкнут и нелюдим. Но Игнатенко решил попробовать.
Вот и дом номер девятнадцать.
Открыв дверь, бледный и дрожащий Крайнин увидел рослого плечистого мужчину. Незнакомец так подкупающе улыбнулся, что страх отступил.
– Извините, батя. Спали, наверное!
– Не спал. Чего надобно-то?
– В командировку к вам на плодоконсервный угораздило. Может, пустите дней на десять на постой? В гостинице мест нет.
– Не обессудь, но не пущаю. Холодно и неуютно у меня.
– А не подскажете, кто пустит? – с такой неподдельной досадой спросил незнакомец, что даже неприветливый Крайнин участливо почесал всклокоченную голову.
– К Настьке ступай. Во-он напротив живет. Может, пустит.
Едва гость ушел, Никитыч метнулся к окнам. В тайниках души тлела настороженность. Следил за незнакомцем, пока тот не скрылся во дворе Насти. Приезжавших в командировки и ищущих жилье, он встречал не раз, но ругал себя, что послал к Насте. Мог бы подалее определить. Придется теперь, на всякий случай, потайной калиткой ходить.
Глянул на часы. Полдесятого. Пора «на свидание». Подбросил в плиту угля, стал собираться. В голове шумело.
С Приходько встретились у рощицы. «Победа» стояла за углом возле конечной остановки автобуса. Из машины Спаситель хорошо видел, как подошел из города автобус. В сторону рощицы Крайнин пошел один, когда все пассажиры разошлись по своим направлениям. Спаситель выждал немного, потом догнал его и посадил в машину.
– Ну, что случилось? – хмуро спросил Приходько.
– Не могу. Хватит, – как-то с хрипом вырвалось у Никитыча.
– Чего хрипишь? Попался или заячья душонка подводит?
– Не знаю. С той среды, как солдата убрали, кажется, вот-вот придут за мной.
– Когда кажется, надо креститься. Да пить поменьше!
– А может, солдат успел что-то сообщить?
– Не кисни, трус! Кребб сработал так чисто, что твой Мельников полысеет прежде, чем до истины докопается. – Спаситель умышленно не сказал Крайнину о сигнале бедствия.
Его уверенное спокойствие передалось Никитычу. Он решился:
– Послушай, Приходько! Недавно двух изменников судили. Они с повинной пришли. Знаешь, не так страшно. – И неразговорчивый Никитыч «засеменил» быстро-быстро, торопясь вылить накопившуюся за долгие годы боль: – Ну, что мы сделали с тобой страшного? Не убивали. Не истязали. Ну, ты малость немцев лечил. На моей совести тоже серьезного будто ничего... Ну, огребем по десять-пятнадцать лет. Зато конец собачьей жизни. Грюнке сейчас где-то коньяк сосет, а мы...
– А мы висеть с тобой будем, – зло оборвал Спаситель. – Серьезного, говоришь, нет? А Бородач? А выброс оружия в лапы немцев? А чьи паспорта мы носим? А катастрофа? А смерть солдата?..
Крайнин, который было затуманил себе голову мыслями о возможном помиловании, сразу сник. В отчаяньи выдавил:
– Что же делать? Не смогу больше. Нет...
Спаситель строго глянул на Крайнина.
– Что дрожишь, будто кур воровал? Может, действительно обнаружил, что за тобой слежка?
Никитыч рассказал о вчерашней встрече с Мельниковым.
Спаситель вспомнил наказ Грюнке: «Если Зайцев начнет колебаться, трусить – давить его жестко, приказом! С зайцами поступают по-волчьи». Но сейчас ситуация была сложной. Требовалась определенная дипломатия. Надо было любым путем заставить Крайнина хоть несколько дней помолчать. Приходько распорядился:
– Приказываю не ныть! Считаю, что страх от встречи с Мельниковым, твое очередное психическое перенапряжение. Но проверим. Кребб этим займется сегодня же. Если действительно грозит опасность, удочки смотаем немедленно.
Крайнин молчал.
– Крепись, Максим! – перешел Спаситель на дружелюбный тон. – Пойти с повинной – равносильно, что привязать груз на шею и прыгнуть в омут. Вывернемся! Не такие дела делали, да бог миловал.
Приходько пытался подбадривать, улыбался, а внутри клокотал гнев. Прав Кребб! Поганый трус видно выдал себя. Надо что-то предпринимать. Но за что мог уцепиться Мельников?
Врет, гад, в это время думал Крайнин. Только свою шкуру спасать будет. А меня... Лишний свидетель.
Между тем, они возвращались уже обратно. Вдали показалась притрушенная снегом рощица. Приходько убавил ход. Притворяясь доброжелателем, решил «поделиться»:
– Понимаешь, Максим, если откровенно, думаешь у меня не дрожат поджилки? Но... Вот еще один самолетик и...
– Только чур без меня, – со страхом выпалил Никитыч.
Спаситель даже заскрипел зубами. Зло сказал:
– Смотри, Крайнин! Не вздумай сотворить глупость. Тот солдат выкинул коленце, и знаешь, чем это кончилось.
Они уже ехали мимо рощи. Утренний туман исчез, светило солнце, сверкала отполированная санными полозьями дорога. Кругом ни души. Спаситель остановил «Победу».
– Пока. Надеюсь, ты все понял?
Стрельнув сизым дымком, автомобиль побежал к городу, а Крайнин, ослепленный солнцем, стоял, щурясь, не решаясь двинуться в путь. В голове смешалось все: страх, неопределенность, тоска и пустота.
– Гад! – только и сказал Крайнин и поплелся по дороге.
Чуть в стороне курилась забегаловка Екатерины, где в прошлую среду он наступал с топором на солдата. Захотелось затуманить щемящую боль. Повернул к пивной.
Набрался изрядно. Вначале был молчалив и грустен, а, выпив, забубнил:
– Все, Катька! Конец нашему сожительству. Поеду хоть на часок в Энгельс, а потом – в Волгу, и поминай, как звали. – Он пьяно валился на стол, а из глаз текли горячие слезы.
Нет, Екатерина таким шальным и дурноватым его не видела. И об Энгельсе он никогда не говорил. Что творится с ним? – думала женщина. Впрочем, всю неделю он был каким-то странным.
О себе Крайнин ничего не говорил. Сразу уводил разговор в сторону. Одно твердо уяснила, что родом он из-под Смоленска. Что была у него семья и хозяйство, да все уничтожили немцы.
Обидно Екатерине. Свою биографию и ту по чайной ложке выдавал. Смоленск так Смоленск. Главное – холостой. Но тут Энгельс появился. Фигушки! Ее не провести. Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Надо дознаться.
Пока Екатерина мытарилась в думах, Крайнин плелся домой. На морозе голова малость посвежела, но от попойки стучало в висках.
В избе пахло прокисшей затхлостью и было прохладно. Уголь в плите едва тлел. Пошатываясь, Крайнин расшевелил его кочергой, бросил щепок и стал дуть в раскрытую дверцу, чтобы угольки возгорелись. Они долго мерцали красными и фиолетовыми глазками, снова притухали и, наконец, щепки вспыхнули. От натуги раздуть огонь голова у Никитыча еще сильней затрещала. С трудом набросал в плиту влажного угля и, в чем был, упал животом на незастеленную кровать.
...Как и предсказал Отто Грюнке, Крайнина из армии комиссовали. Вначале Максим хотел махнуть в Энгельс: «Хоть на денек. Хоть глазком глянуть, как там?» Но пересилил страстное желание и, как заключенный по этапу, направился в Ковров.
Шли годы. От Грюнке никто не приходил. Крайнин благодарно молился всем богам, что все так удачно складывалось, и в октябре 1951-го уже прицелился мотнуться в разведку на Саратовщину, как однажды поздним вечером тихонько постучали в его окно. Впустил пришельца и ахнул. Перед ним стоял Ткаченко.
На пароль Крайнин отвечать не стал. И так было ясно. А Спаситель улыбался щербатыми зубами.
– Устроился неплохо. Живешь один?
– Да, – зло буркнул Крайнин.
– Отлично. Только больно не гостеприимный стал. Хоть бы предложил раздеться.
– Что тут предлагать? Койка одна у меня.
– Ничего. Поместимся.
Малость перекусили.
– Значит, не ждал? Нет, браток! Не зря тебя от смерти спасли. Шеф велел кланяться. Заданьице приготовил.
– Никаких заданьицев! – вскрикнул Крайнин.
– Цсс! Да ты строптивым стал? – сменил ехидную улыбку на строгость Ткаченко. – Небось, когда драпал из-под Полтавы...
– Тогда было одно – сейчас другое. Все! Уезжаю в Энгельс.
– В Энгельс? Тебя как раз там ждут, чтобы на Колыму отправить. Хотя таких туда не направляют. Расстреливают! Нет, Максим, вернее, Михаил! Для семьи ты отрезанный ломоть.
– Неправда! – ударил кулаком по столу Крайнин. Глаза у него налились кровью, губы дрожали. Убил бы этого человека. Но что поделать? Он прав. Кто Крайнин сейчас для семьи?
А Спаситель не спеша закурил и продолжал давить:
– Хоть головой бейся, Максим, а связаны мы теперь с закордоном крепким узелком. Придется подчиняться.
– К черту! Все к черту! Завязал!
– Развяжешь. Больно много вреда государству советскому сделал.
– Это надо доказать. А чем? Чем?.. Я никого не убивал. Я честный разведчик Крайнин. Меня таким все здесь знают. Я... – в яростной злобе Максим сорвался на исступленный крик.
– Тише, болван! – не выдержали нервы у Ткаченко. – Докажут. Они тебя в Крайнина одели, они эту одежду и снимут. – Спаситель торопко распорол подкладку пиджака и извлек оттуда фотографию. – Узнаешь? Вот чем докажут.
Крайнин глянул на фото и побледнел. Это была фотокопия расписки, какую еще в войну он собственноручно написал Грюнке.
– Расписку давал Зайцев, а я...
– Ишь, как особистов озадачил! Глянет эксперт и сразу станет ясно, кто автор этого чистописания. Да и женка твоя на очной ставке муженька признает.
– Замолчи, Ткаченко!
– И это кстати. Не Ткаченко я.
– А кто? – ошалело вылупил глаза Крайнин.
– Приходько! Николай Афанасьевич Приходько. Чего уставился? – ухмыльнулся Спаситель. – Тот самый врач Приходько, чью шкуру помог снять никого не убивший Зайцев тире Крайнин.
– Врешь, гад! Не убивал я его.
– Ох, виноват! Действительно не убивал. Только метко нацелил... Так что же, посылать расписочку в Москву, а копию женке?
– Жену не трожь! – Крайнин рванулся к Ткаченко, но получил удар в скулу и растянулся по полу.
– Что делать-то? – простонал, скривившись.
– С этого и начинал бы! – сердито пробурчал Спаситель. – Слушай и запоминай. К июню следующего года рассчитаться с работой и переехать в Степняково. Это вот здесь, – он достал из чемоданчика карту и показал. – Там начинается строительство крупного военного аэродрома.
– Не могу. Шпионить не могу, – не выдержал Крайнин.
– Помолчи! – прикрикнул Спаситель. – Твоя задача скромнее. Купишь себе избушку и устроишься на работу. Лучше к военным, если будет возможность. Прислушивайся. Военные строители могут сболтнуть что-нибудь. Ценное запоминай. Понадобишься – кого-нибудь пришлют. Пароль тот же. И не трусь!
Крайнин угрюмо молчал. Он был потрясен. Жизнь бросала его, как штормовое море – легкую лодку. Терпящий бедствие лодочник уже, казалось, увидел берег, но злые волны вновь подхватили утлую скорлупу и унесли в неоглядную ширь ревущего моря, в другой мир от семьи. А пришелец доставал из чемоданчика купюры денег и щедро бросал на стол.
– Тут тебе не только на хату – на баб хватит.
В мае Никитыч перебрался в Степняково. Некогда небольшой поселок вырастал в современный городок. Строители потянули в степь бетонную взлетно-посадочную полосу.
Прошел год, второй. Крайнина никто не навещал. Началось строительство Дома офицеров, и Максим пошел на стройку плотником. Немного повеселел, но про Энгельс не забывал. А тут еще дали отпуск. Целыми днями валялся на грязном песке у пруда, выгревая раненую ногу. В голове кутерьма. Боролся с собой: «Ехать или не ехать?» До боли тянуло, но сковывал страх. Решил внезапно. Встал чуть заря, помчал на рабочем двухвагонном поездочке до станции Верхнесалтыково. От дерзкого поступка сердце застучало гулко, ровно. Только до войны он чувствовал себя таким бодрым.
В Сталинграде купил добротный костюм и светозащитные очки. В Саратове – подстригся, и сразу помолодел.
С робостью плыл на пароходике-переправе в Энгельс. Очки не снимал. Знакомых до войны было много. Могли узнать.
Самое страшное – приблизиться к дому. Раз пять прошел по улице Тельмана, не решаясь свернуть на Маяковскую.
Вот и дом. Зайти во двор не хватило духу. Ждал. Были летние каникулы. Дочка скорей всего дома. Должна ведь выйти. И дождался. Скрипнула калитка, и на улицу вышла худенькая девушка с русыми косичками. В руках – старенькая кошелка. Догадался: мать наказала что-то купить. Пошел на хитрость.
– Дочка, – это слово вырвалось само собой и он его даже испугался, – не подскажешь, где тут магазин?
– Пойдемте. Я как раз туда иду.
Он на мгновенье заглянул ей в глаза и даже через темные стекла очков понял, что это глаза его Тоси.
– Как зовут тебя?
– Лена.
«Она! Она!..» – сердце выскакивало из груди.
– А где мать? На работе?
– Да.
– А отец?
Лена как-то неуверенно пожала плечами:
– Погиб... На войне...
Ему показалось, что девочка отвечает неохотно.
– И хороший у тебя папа был?
– Не знаю. Не надо о нем.
– Так, может быть, он... не погиб? – ему стало страшно.
– Погиб, погиб! Зачем вы?.. Маме больно о нем вспоминать.
Он все понял. Прав Спаситель. Для семьи он отрезанный ломоть. Тосе сообщили, что он предатель.
– Жить трудно вдвоем?
– Справляемся, – она рассуждала совсем по-взрослому.
Крайнин решил сегодня же уехать, но не смог этого сделать, хоть издали не повидавши Тосю. И вечером ее увидел. Она устало шла к дому. Чуть похудела, но, казалось, осталась такой же, как до войны.
Он ковылял по другой стороне, а она на него – никакого внимания. Видно, жила заботами дня. Хотелось перебежать дорогу, упасть ей в ноги, просить прощения, но что-то еще более сильное болезненно держало на дистанции.
Он не уехал ни назавтра, ни напослезавтра. Решил как-то помочь семье. Но как? И придумал. В Саратове и в Энгельсе он приобрел тройку золотых колец, золотой браслет и серьги. Ночью закопал «клад» неглубоко под яблоней. Он знал, что осенью жена, а может быть, дочь будут подкапывать деревья и наткнутся на него. И рассчитал правильно. Только Зайцевы сдали находку государству.
С тех пор почти ежегодно Крайнин проводил отпуск в Энгельсе. Делал это, конечно, тайком. Врал, что едет на море греть в песочке простреленную ногу. Обычно просился на постой по улице Тельмана и, словно влюбленный, ловил украдкой мгновенья встреч с женой и дочерью.
Они не видели его. Точнее, не обращали на него внимания. Зато он видел их. Знал, что делают. Жил в эти короткие минуты их жизнью. Радостные мгновения тайной слежки наполняли горьким счастьем весь предстоящий постылый год.
Посланцем с той стороны снова оказался Спаситель. Только приехал он теперь не временно, а обосновался постоянно, купил солидный дом.
Когда закончилось строительство Дома офицеров, по настоянию Спасителя, Крайнин устроился туда маркером. Бильярдную посещает много военного люда. Найдутся болтуны. Да и выходной не в воскресенье. Этот день можно рационально использовать для радиосвязи и встреч.
С Екатериной Лузгиной Максим познакомился зимой в том же году, как переехал в Степняково. Однажды набрался в ее пивной до чертиков. Недалеко от пивной упал в снег и чуть не замерз. Спасла Екатерина. Приволокла к себе домой.
Чем он приглянулся Катьке, трудно сказать. Может тем, что дверь починил, стулья шаткие посклеивал да ляду новую на погреб смастерил. А, может, просто не хватало молодой вдове хоть завалящего мужика.
В Катькином доме встречались три года. Дочь ее подросла. Стал стесняться ходить туда. Дал свой ключ. Но предупредил: приходи изредка и не раньше одиннадцати ночи. Велел ходить потайной калиткой. Дескать, от людских глаз будет подальше. Не хочет, чтобы кто-то видел, как она к холостому мужику бегает.
Настоящая свистопляска началась недавно. Спаситель пронюхал, что в гарнизон должны поступить новые истребители. Пришел приказ: расконсервироваться! Ох, как волновался Максим, когда после длительного перерыва взял в руки ключ. Одни неприятности посыпались, как прибыл сюда Ураган-Кребб. Он, правда, вовремя предупредил, чтоб уничтожил резиновые сапоги, но лучше б сам провалился в тартарары.
С лета Крайнин потерял покой. В этом году не пришлось съездить даже в Энгельс. Хоть бы благополучно все кончилось.
– Стой! Капут тебе, Никитыч, капут!
...Крайнин вскочил с постели. В ушах металлом звенел голос Мельникова. В комнате холодно и сумрачно. Наполз ранний зимний вечер. В плите, словно глаза дракона, багровели угасающие угольки.
Никитыч зажег свет, расшевелил тлеющие угольки, подбросил свежего угля. В памяти все ворошилась и ворошилась его прошлая неудачливая жизнь. Как убежать от нее? Как вернуть довоенное счастье? Нет, выход, видимо, один: пойти с повинной!
У плиты ему жарко. Фиолетово-красный огонек весело лижет уголь, от раскаленных конфорок пышет зной. Ходит Никитыч по комнате. Голова раскалывается. Поблескивающие стекла окон глядят в темноту улицы, как в пещеру. Они схвачены морозным кружевом. Такой же красивой, как эти кружева, могла быть его жизнь, но выхватила из этой красоты только холод.
Поздно. Пусть даже не расстреляют. Пусть дадут пятнадцать. Мне тогда будет шестьдесят один... – тяжко вздыхает. Все! Прошла жизнь. Прошла.
На стене звучно тикают ходики. Уже около девяти.
Мучительно Крайнину. Наконец, решается. Берет с этажерки тетрадь, чернильницу с ручкой и садится за стол. С робостью выводит на листе: «Граждане начальники!..» Вырывает лист и пишет на новом: «Уважаемый товарищ Мельников!» Вырывает и этот лист. Снова ходит. Нет, не хватает духу. Проклятая трусость, как гадюка, заползла однажды в душу и не выгнать. В ушах скрипит голос Спасителя: «Не вздумай сотворить глупость. Тот солдат выкинул коленце и...» Да, они угрозу исполнят. Он их знает.
Крайнин сидел тогда за ширмой в Катькиной пивной. Спаситель шантажировал солдата, грозил ему. На его совести самолет. А солдат бросился в единоборство с ними двумя. И не побоялся рассказать все особисту. Вот только не знал, откуда придет лихо. А я?.. Да я ведь их знаю. Могу указать. Может, за чистосердечное признание и помощь даже срок отсидки скинут?..
И снова садится за стол Крайнин. Теперь уже уверенней пишет:
«В особый отдел. 25.12.1957 года.
Обращается к вам Максим Никитович Крайнин. Он же, на самом деле, Михаил Анатольевич Зайцев. Нет больше моих сил молчать. Попутала меня нечистая в войну. Трусость проявил».
Крайнин подумал, прошелся по комнате, сжег в плите вырванные листы, на которых пытался писать, и сел снова за стол.
«Прежде чем поведать о себе и тех, с кем меня связало предательство, хочу просить власти не трогать мою семью: Антонину Петровну Зайцеву и дочь Елену, которые проживают в городе Энгельсе и ни в чем не повинны. Принудили меня стать на путь преда...»
Никитыч вдруг услышал, что в сени кто-то тихонько вошел. Испуганно вскочил, схватил тетрадку, сунул ее в первую попавшуюся книгу на этажерке. А в сенях кто-то орудовал ключом. Никитыч отчетливо слышал, как им искали гнездо в замке, чтобы открыть комнатную дверь.
«Кто это? Кто?..» Ключи от его избы были только у Катьки да на всякий случай Спаситель дал Креббу.
На ходиках – двадцать минут двенадцатого. В такое время обычно приходит Катька. Но сегодня среда. В его выходной она так поздно не являлась. «Кребб! Учуял, гад!» Никитыч хотел схватить кочергу обороняться, но ноги не двинулись с места. А ключ в дверях нашел гнездо и повернулся. Щелкнул замок.
