Текст книги "Год 1995-й. Русский Ренессанс (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

С этими словами я положил на президентский стол имперский коммуникатор, затем мы все трое круто развернулись и вышли прочь. Посредственность, даже с положительным бэкграундом, она и есть посредственность, и долго разговаривать с этим человеком нам не о чем – чай, не император Мацухито, не одна из инкарнаций Владимира Владимировича и не Фидель Кастро.

1 2 января 1995 года, 1 2 : 4 5 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Ликвидация молдавской псевдогосударственности прошла без малейшего сопротивления кишиневских властей. Это с почти безоружными приднестровскими ополченцами они были храбрецами, а тут даже против резервных бригад корпуса генерала Белецкого вся их отвага куда-то испарилась. Некоторые взяли ноги в руки и рванули в близкую им (во всех смыслах) Румынию – мол, там они будут «в домике». Другие, кому бежать было некуда, притаились на местности, в надежде, что о них не вспомнят. С самого начала вся эта система держалась больше на попустительстве и безразличии сначала Горбачева, а потом Ельцина, чем на собственной силе и западной поддержке. Самому Западу кишиневские национал-либеральные деятели были нужны не для какого-то большого бизнеса по контролю за стратегическими ресурсами, которых в Молдавии просто нет, а только для того, чтобы вырвать эту территорию из российской орбиты – неважно, советская она, ельцинская или путинская.

По тому же принципу в середине девятнадцатого века «из того, что было» слепили румынское государство, лишь бы эта территория не попала под влияние Российской империи. Ограничение этого самого влияния через создание недружественного санитарного кордона вдоль границ – идея далеко не новая, возникшая еще в те времена, когда при Екатерине Великой русский медведь только пробудился и вылез из берлоги. При этом проблемы местного населения совершенно не волнуют европейских шерифов, а потому править такими территориями на внешнем управлении они поручают законченным придуркам и клептократам, лишь бы те слушались их начальственных указаний.

Одна и та же картина – и в Прибалтике, и на Украине, и в Молдавии, и в Грузии (и даже в Финляндии, Польше и Румынии, хотя те не принадлежат к постсоветскому пространству и по умолчанию считаются «Европой»). Более того, как докладывает энергооболочка, в будущем это поветрие коснется Германии, Франции и Великобритании, где тоже постепенно, почти незаметно, но неуклонно, наступят развал, разруха и нищета. А это, как учит история, говорит о том, что настоящий шериф сидит (точнее, сидел) не в Берлине, Париже или даже Лондоне, а по другую сторону Атлантического океана…

«Одно из правил тотальной войны перед отступлением – выжигать и разрушать на оставляемой территории все, что возможно, – буркнула энергооболочка. – Победителю должны доставаться только руины и толпы голодных обездоленных людей, и более ничего. Имей это в виду, Серегин».

Замечание, как говорится, не в бровь, а в глаз, даже спорить не хочется. Впрочем, дело может быть не в вашингтонских политиканах, стремящихся ограбить весь мир, чтобы накормить ненасытную Америку, а в постгуманистах, которые желают этот мир разрушить, чтобы на его обломках построить маленький уютный рай для себя, любимых, при этом всех остальных окунуть в кромешный ад. Содомитянство же в чистом виде как оно есть. И американцы в такой системе получаются не бенефициарами, а всего лишь жертвами последней очереди, послушно бегущими за подвешенной морковкой. А они тоже живые люди, которые хотят счастья и процветания на свой американский манер, а не бесконечного ужаса и зубовного скрежета.

И вообще, в обществе патологических одиночек, не признающих коллективизма, с человеком можно сделать все, что угодно, и никто о нем не вспомнит и не будет искать, особенно в крупных городах. В группе риска «лишние» наследники богатых бездетных дядюшек, конкуренты, а также претенденты на руку и сердце богатой невесты (разумеется, если у их недоброжелателей имеется возможность оплатить услуги специалистов по устранению неудобных людей).

Помнится, мистер Желязны в своем романе о злоключениях и приключениях принцев Эмбера писал, что главного героя после подстроенной автокатастрофы безо всякого суда и вердикта независимой врачебной комиссии заключили в частную психиатрическую клинику. Его держали бы там вечно, если бы он не сбежал при помощи хитрости, железного прута, выломанного из кровати, и пистолета, конфискованного у «лечащего» врача. На самом деле у обычного американца никакой возможности спастись в подобных обстоятельствах не имеется, ибо на нем будет стоять клеймо сбежавшего из сумасшедшего дома. И даже если побег удастся, с помощью полиции и разных доброхотов поймают и вернут обратно, не слушая никаких оправданий. Охота на человека – это такая американская национальная забава, прекрасно совмещающаяся с высокодуховными рассуждениями о правах этого самого человека.

И даже Франклин Рузвельт тут не особо что-то может сделать. Он либо не знает об этом явлении, либо считает его неизбежным злом, неотъемлемой частью американского образа жизни. Поэтому вскрывшиеся сами собой вопиющие истории расследоваться будут, а массовая практика останется в неприкосновенности. А это не есть гут, потому что среди таких людей, запертых в психушки, возможно, имеются неинициализированные маги и люди с высокой чувствительностью, которые, как Агния и Гретхен, сами заклинаний не творят, однако прекрасно чувствуют и фон, и чужие манипуляции. Для таких должна быть особенно удушительна атмосфера тотального лицемерия, когда под тонкой коркой христианского ханжества скрывается кондовый сатанизм. И вообще, на моей должности добро следует делать не только тогда, когда хочется, но и всегда.

А раз так, то эту работу надо ставить на системную основу, выделять под нее людей и ресурсы, а также решать некоторые технические вопросы, вроде организации локального психосканирования высокой точности. Адреса всех лечебных или условно воспитательных заведений, где могут происходить сомнительные случаи, известны наперечет, так что нет необходимости с высокой точностью насквозь сканировать всю американскую, да и европейскую территорию. Тайные тюрьмы ЦРУ тут тоже как лыко в строку. Иногда там содержится такая мерзость, что об нее даже руки пачкать не хочется, а иногда – люди ценные, важные или безвинно страдающие за свои убеждения. Для решения этой задачи мне понадобятся инженер-полковник Чена Фемо, Кобра и генерал Гордеев, ибо бывают места, в которые даже мне желательно входить только в сопровождении вооруженных до зубов бойцов спецназа. Кроме того, что-то мне говорит, что еще не раз может повториться история девочки со спичками по имени Тильда, только не всегда получится так просто прийти, увидеть и забрать. Иногда, чтобы отстоять найденное, повоевать придется на полном серьезе, и эта задача тоже для людей товарища Гордеева. Каждый эпизод следует отрабатывать с максимально возможной скоростью, чтобы сразу переключиться на следующие задачи…

Примерно час спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

– Значит, так, товарищи, – сказал я, – перед нами стоит задача создать службу экстренного спасения разных несчастных личностей, безвинно заточенных в психиатрических клиниках, тайных тюрьмах ЦРУ и других злосчастных местах. Для этого требуется сначала методами дистанционного сканирования обнаружить и точно локализовать жертву, а потом совершить стремительный набег без сантиментов и изъять ее вне зависимости от количества присутствующего на месте событий персонала и охраны. Такие группы захвата должны действовать точно, стремительно, безжалостно, и в то же время аккуратно, чтобы не повредить тому, кого необходимо спасти. Если страдающим от произвола лицом окажется женщина, я пошлю на дело Кобру, чтобы та могла немного выгулять Дочь Хаоса среди нехороших людей, возомнивших о своей безнаказанности.

– Здесь такие, – чуть хриплым голосом откликнулась Гроза Драконов.

– Ну и зачем, Сергей Сергеевич, нам это надо, за исключением чувства глубокого морального удовлетворения? – скептически хмыкнул генерал Гордеев.

– А надо это, Александр Александрович, потому, – ответил я, – что чувство глубокого морального удовлетворения спасением хороших людей – тоже фактор немаловажный. Кроме того, подобные случаи могут нам быть по прямому назначению – например, когда потребуется разыскивать и освобождать из зинданов и тюрем российских военнопленных. Или, наоборот, точечными микроспецоперациями переловить или ликвидировать вражеский командный состав, чтобы превратившиеся в стадо солдаты сами побросали оружие. Однако тренироваться в выполнении таких задач лучше все же на объектах попроще, чем хорошо охраняемые вражеские штабы, командные центры и тюрьмы для важных заключенных. Ну и вообще, среди тех, кто проходит по статье «Прочее», тоже могут найтись интересные и нужные люди с особыми талантами. Надеюсь это понятно?

– Понятно, Сергей Сергеевич, – подтвердил генерал Гордеев. – Вы смотрите вширь и вглубь, а у меня обзор только со своей колокольни.

– Ну, вот и замечательно, – сказал я, – теперь необходимо обсудить технический вопрос по обнаружению и точечной локализации нужных нам людей. В психиатрической клинике или тюрьме общий фон страданий должен зашкаливать, а нам требуется выявить и точно определить местоположение отдельных личностей со строго заданными характеристиками.

– С орбиты с требуемой точностью этого сделать невозможно, – ответила Чена Фемо. – Для уточнения координат предлагаю посылать в непосредственные окрестности объекта прикрытые маскировочным полем роботизированные летательные аппараты со сканерами высокого разрешения. Тогда все будет работать. Во всем остальном никаких технических проблем нет. Если вы дадите команду, мы немедленно приступим к воплощению этой программы.

– Считайте, что эту команду вы уже получили, – кивнул я. – Это надо было делать еще вчера. А теперь госпожа Фемо и Александр Александрович могут быть свободными, а вот Кобру я попрошу задержаться. Надо кое-что обсудить с глазу на глаз.

Пять минут спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

– Значит, так, Кобра, – сказал я, – есть мнение, что командовать создаваемым подразделением экстренного спасения должна именно ты.

– Ты смеешься, Батя? – воскликнула Гроза Драконов. – Ну какой из меня командир?

– Командир из тебя должен получиться не хуже чем из иных прочих, – ответил я. – Наберешь к себе бывших диких амазонок, а те слушают тебя, как родную мать-Кибелу. Ну кому еще я могу поручить спасение всех униженных и оскорбленных в тех случаях, когда попытки добиться того же добром просто бессмысленны? При этом надо учесть, что изначально беззащитные женщины среди таких невинно страдающих будут попадаться кратно чаще, чем мужчины. И издеваться над ними разным садистам гораздо интереснее, и отпор они способны дать реже. Недаром же разные Чикатилы промышляют в основном по молоденьким девушкам, а не по битым жизнью здоровым мужикам.

– Вот тут ты прав, Батя, – вздохнула Кобра, – о тебе и твоих Верных говорить не будем, но всякие моральные уроды над нашим слабым полом издеваются с особым наслаждением. И амазонки в этом деле будут как раз к месту – кому, как не им, наводить справедливость в таких случаях. Впрочем, если в роли жертвы окажется мужчина, мы тоже сделаем все как следует: страдальца спасем, а его мучителей накажем по всей строгости. Ты мне лучше скажи – что будет дальше? Каждый следующий мир на нашем пути ужаснее предыдущего, а ведь сама я в эти времена даже не подозревала, что все вокруг на самом деле так плохо.

– На самом деле все не так плохо, как кажется, – возразил я. – Худшего из всех возможных исходов все-таки не произошло. Ну, ты понимаешь, о чем я. А так, полночь человечества, она и есть полночь. Одно солнце уже закатилось, а другое еще не взошло. В таких обстоятельствах даже восход полной луны можно счесть за рассвет.

– Это ты так о Владимире Владимировиче? – усмехнулась Кобра.

– О нем, родимом, – вздохнул я. – Светит этот человек отраженным светом, а потому способен только без устали грести на галере из прошлого в будущее, заботясь лишь о том, чтобы корабль не выбросило на скалы и не посадило на мель. Будущее в его видении является продолжением настоящего, и оно настолько туманно и неопределенно, что его, считай, вообще нет. Имперский проект провалился в семнадцатом году, коммунистический – в девяносто первом, либеральный – в девяносто девятом, а изобрести что-то свое тяму не хватает. Это тоже примерка деталей по месту, но не ради развития, а лишь для приспособления к усложняющейся международной и внутренней обстановке. А барометр падает, указывая на приближающуюся бурю, ветер в снастях воет все сильнее, волны одеваются пенными барашками, грохочет гром – а он, неутомимый труженик, все гребет и гребет, в надежде увидеть впереди проблесковый огонь маяка. При этом в советниках у него зачастую всякая дрянь, вроде рыжего Толика, и шепчут ему эти люди в уши разные дурацкие советы, отчего государственный корабль рыскает на курсе, регулярно отклоняясь в либеральную сторону и возвращаясь к прежнему направлению, когда губительность такой политики становится очевидной. Отсюда – братание с такими людьми, как Солженицын и Гайдар, и такие либеральные соратники, как Кудрин, Касьянов, Чубайс и другие, имя которым легион.

– И что же, и в самом деле все плохо? – приподняла бровь Гроза Драконов.

– Отнюдь, – возразил я. – Вовсе все не плохо: генеральный курс у Темнейшего правильный, ибо по нему его толкает желание не навредить своей стране и сама жизнь – неправильно то, что движение осуществляется зигзагами с круговыми поворотами через тоц-первертоц, в то время как правильной будет стратегия опережающего развития.

– Ладно, – мотнула головой Кобра. – Не буду спрашивать, кто во всем этом виноват, понятно и так – хотелось бы знать, что тут следует делать.

– А то, что мы уже делаем каждый день и час, – ответил я. – Нужны Владимиру Владимировичу жизненные ориентиры – вот ему миры, обустроенные Старшими Братьями, вот моя Метрополия, где развитие идет полным ходом, вот команды «Полярного Лиса» и «Нового Тобола», а там, глядишь, мы выйдем и на Первую Русскую Галактическую империю. Смотри, учись, перенимай то, что здесь и сейчас подойдет наилучшим образом.

– Батя, а почему ты не назвал Аквилонию? – с интересом спросила Кобра.

– Чтобы брать Аквилонию в качестве ориентира, планку стандарта следует задирать так высоко, что шапка с головы свалится, – хмыкнул я. – И вообще, в верхних мирах для повторения того эксперимента нет ни почвы, ни прямой необходимости. Я, собственно, хотел поговорить с тобой о другом. Появилось у меня ощущение какой-то чересчур гладкой рутины, будто едем мы в трамвае от остановки до остановки, зеваем от скуки и машем ручкой знакомым прохожим. А это тревожит, потому что в таких условиях нужно ждать либо какой-то неожиданной каверзы, либо усложнения задачи со стороны Патрона. И в то же время дверь в следующий мир пока не открывается, а значит, тут еще требуется сделать что-то нужное и важное.

– Я тоже это чувствую, – кивнула Кобра, – и думаю, что возможность открывать боковые карманы вроде того, с Тильдой, не случайно появилась у нас именно сейчас. Могу также предположить, что прежде, чем перейти в следующий мир, мы получим еще одну посылку инженеру Сайрусу Смиту от капитана Немо. Поскольку ловцами пеонов нас не удивить, да и боевые эскадры воинствующих кланов в Основном Потоке на Землю не нападали, считаю, что заброс будет связан с Неоримской империей периода провала «Неумолимого» или позже, когда единая галактическая структура распалась на множество варварских королевств, вступивших между собой в непримиримую борьбу.

– Такое вполне возможно, и по части заброса, и по чести дезинтеграции Неоримской империи, – согласился я. – Признаки распада вопиюще были заметны уже во времена «Неумолимого», а дольше все должно было стать только хуже. Впрочем, это не предмет нашей с тобой заботы. Если такая посылка поступит, то мы примем всех, кого пришлют, и приспособим к делу по способностям, вне зависимости от расы, пола и типа генетической модернизации. Все прочее не в наших силах, а потому беспокоиться не стоит, а следует ожидать неожиданного с прикладом у ноги и при этом внимательно смотреть по сторонам. На этом, собственно, умные мысли у меня заканчиваются.

– Я думаю точно так же, – кивнула Кобра. – А теперь, Батя, если у тебя все, позволь покинуть твое общество. Меня ждет Тильда, и вообще я с ней вдруг стала такая счастливая, как будто и не Адепт Хаоса… – Она как-то непривычно, мечтательно улыбнулась.

– Конечно, иди, чадолюбивая ты наша, – сказал я. – Но в следующий раз одна поперек батьки головой вперед в пекло не суйся, ибо излишний риск чреват даже для тебя. Ну, ты знаешь, как это бывает с теми, кто возомнил себя неуязвимым.

– Знаю, Батя, – подтвердила наша Гроза Драконов и, круто развернувшись, ушла в Тридесятое царство через свой персональный портал.

Тысяча двести шестьдесят девятый день в мире Содома, утро, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Тильда Нильсен, девочка со спичками

В тот вечер отец с мачехой скандалили. Как всегда, из-за денег. Вообще-то они ругались часто; иногда и до драки доходило, и тогда отец ходил с расцарапанным лицом, а мачеха с заплывшим глазом. Два моих младших братца давно привыкли к таким сценам – в своем углу, на старом матраце, они продолжали увлеченно играть с чурочками и камушками.

«Мне надоело кормить твою дармоедку! – шипела фру Фискер. – Из сил выбиваюсь, а денег не хватает! Она слишком много ест, а отдачи никакой! Тупая, неуклюжая! Я ей даже на час торговлю не могу доверить!»

Фру Фискер занималась тем, что продавала зелень и овощи на базаре, а также разную мелочевку. Иногда мне приходилось заменять ее за прилавком. У меня и вправду получалось плохо. Я не была такая горластая, не умела торговаться. Оставаясь торговать, я старалась, чтобы меня не было видно за кучей овощей. Покупатели частенько обманывали меня, а я не смела возразить. И потом получала от мачехи тумаков. «Негодная, дрянная девчонка, ты нас разоришь! – орала она. – Да чтоб ты сгинула, проклятая!». И другие торговцы равнодушно смотрели – и, конечно, сочувствовали не мне, а ей. Я вечно была перед ней виновата.

Отец мой был сапожником. Всегда хмурый, с темным лицом, мутными глазами, он меня и вовсе не замечал. Почти весь свой заработок он пропивал, давая мачехе бесконечные поводы для скандала. Тем не менее любая их ссора неизменно сводилась к тому, что причина нашей нищеты – это я: лишний рот, от которого никакой пользы.

Фрау Фискер орала, срываясь на визг, а отец молчал. Он был пьян, но еще не до такой степени, чтобы хоть что-то ответить ей. Перед ним стояла кружка пива, из которой он с мрачным видом прихлебывал. Его молчание бесило мачеху, и я знала, что вскоре она переключится на меня. Хотелось стать маленькой, незаметной, и забиться в такой уголок, где меня никто бы не увидел и не нашел… Вон туда, за печку, в ту темную щель, где живут тараканы. Там, должно быть, тепло… Там не задувают сквозняки. Там лежит мягкая пыль, и туда не дотянется никакой веник…

«Эй ты, мерзавка! – окликнула меня фру Фискер, которой хотелось все же излить свою злость. – Что сидишь, бестолочь? Завтра Рождество! А у нас в доме шаром покати! Не желаешь ли добыть немного денег? Не желаешь, конечно – только жрать горазда, никчёма!»

Она подошла ко мне и подперла бока руками. Плечистая, рослая, с огромным бюстом. Из-под застиранного чепца выбивались пегие пряди. Она смотрела на меня с ненавистью. Я уже давно не сомневалась, что она со спокойной совестью убила бы меня, если бы не боялась сесть в тюрьму. Я была лишняя в своей семье… Меня попрекали каждым куском хлеба. Немного любви доставалось только братьям, хотя основная забота о них прежде лежала на мне. Но сейчас они подросли, и нянька им стала уже не нужна.

«До чего же мне надоело кормить тебя! Знаешь что… – взгляд мачехи метнулся к входной двери, где стояла большая корзина со спичками. – а пойди-ка заработай! Нечего на шее сидеть! Ишь, пристроилась у печки! Давай, одевайся! Ну, вставай, бездельница! А то, гляди-ка на нее, пригрелась!»

Я послушно встала с табуретки.

«Бери спички, и постарайся их продать! – кивнула фру Фискер на корзину. – Да смотри, пока все не продашь, домой даже носа не суй!»

Едва я отошла от печки, как гулявшие по дому сквозняки обдали меня ознобом. Дом наш был плохонький, и дуло отовсюду. Из-за экономии дров печка топилась слабо, да и это тепло сразу уходило в заткнутые чем попало щели. К тому же вечер был промозглый, ветер носил мокрые хлопья снега – это была та погода, когда даже хорошо укутавшись, на улице все равно будет холодно.

Но мне не во что было укутываться. Для зимы у меня имелась лишь старая шерстяная шаль, оставшаяся от матери. И ее же башмаки – деревянные, тяжелые, ходить в которых было очень трудно: они постоянно норовили упасть с ног. Тем не менее я их берегла, и радовалась, что есть хоть такая обувь.

Отец поверх своей кружки равнодушно смотрел на то, как я одеваюсь. А в глазах мачехи отчетливо читалось желание, чтобы я не возвращалась. Но разве могла я ее ослушаться? Воспротивившись, я бы только навлекла на себя лишний гнев, и все равно была бы отправлена торговать, но уже побитой.

Я подняла корзину и вышла в сырую метельную ночь.

Никого не было на улицах в рождественский сочельник. Я направилась в сторону богатых кварталов – только там можно было рассчитывать на то, что у меня купят спички. Впрочем, это я лишь себя уговаривала, что купят. Было совершенно ясно, что ни одной живой души мне не встретится, а если и встретится, то уж точно не затем, чтобы купить спички… У богатых всегда есть чем разжечь огонь. У них всегда есть еда, и вещи, и игрушки. Кто из них захочет покинуть в такую холодную ночь свой уютный дом, даже если бы была на то сильная нужда?

Ветер бросал в лицо мокрые хлопья, то и дело норовя сорвать шаль, краем которой я постаралась прикрыть голову. Но голова постоянно открывалась, и хлопья таяли в моих волосах, делая их тяжелыми и мокрыми. Я шла через хлюпающую снежную кашу, то и дело застревая в ней своими огромными башмаками, до ужаса боясь потерять свою единственную обувь.

Вот уже и окна богатых домов – светятся сказочным светом, таким мучительно притягательным, обещающим радость, сытость, тепло… Там беззаботные дети, нарядив елку, готовятся ко сну. Счастливые! Их не выгонят в ночь торговать спичками. Им расскажут на ночь добрую сказку, а утром под елкой они найдут подарки. И будет гореть огонь в камине, и придут гости, и все станут веселиться и праздновать светлый праздник Рождества…

Ветер как будто усиливался – с какой-то злобой он хлестал меня по лицу, и я давно уже оставила попытки защитить голову от мокрого снега. Холод забирался под одежду, и у меня начали стучать зубы. С отчаянной надеждой я всматривалась вглубь улицы, надеясь увидеть хоть какого-то случайного прохожего, который мог бы купить спички. Может быть, если я продам хотя бы пару коробок, мачеха позволит вернуться? Ах, как хорошо было сидеть у печки, глядя, как пляшет в топке огонек… Я должна, должна хоть что-то продать!

Но улица была безлюдна. И я подумала: а что если постучаться в один из этих богатых домов? А вдруг меня пустят внутрь? Дадут хотя бы постоять в прихожей, погреться? И… купят спички. Ведь наступает Рождество! Я слышала, что в эту пору случаются разные чудеса… Наверняка в такой светлый праздник люди становятся добрыми. Почему бы им не стать добрыми – когда в теплом доме стоит наряженная елка, пахнет жареной курицей и пирогами, и предпраздничные хлопоты наполняют предвкушением большой радости? Ах, сердца людей наверняка открыты милосердию в эту пору! Наверняка в их душах загорается огонек, когда хочется делать что-то хорошее. Если бы я жила в таком доме, то сегодня непременно пустила бы погреться замерзающую девочку…

Я поднялась на какое-то крыльцо и робко постучала. Наверное, стук не услышали. Прошло очень много времени, пока я решилась постучать снова. И вот – звук шагов за дверью, и голос, слегка встревоженный: «Кто там?»

Я молчала. Что я могла сказать? Ничего не приходило в голову.

И тут прозвучал другой голос, теперь уже мужской:

– Кто там?

– Не хотите ли купить спички? – прошептала я, теряясь под его сурово-презрительным взглядом.

Конечно же, меня за дверью не услышали. Там переговаривались двое, очевидно, решая, открыть или нет.

Наконец дверь открыли – на меня пахнуло дурманящим теплом и вкусными запахами. На пороге стоял полный мужчина, а из-за его плеча боязливо выглядывала женщина.

– Чего тебе, девочка? – спросил он, недовольно морщась.

– К-купите спички… – пробормотала я.

– Нам не нужны спички, девочка! – сказал он.

– Иди домой, малышка, уже поздно! – добавила его супруга.

Я кивнула и развернулась, чтобы уйти. Дверь захлопнулась… Пять ступенек – и я вновь на улице, освещаемой тусклым светом редких фонарей. Ледяной ветер, торжествуя, бросил мне в лицо охапку снега.

«Может быть, постучаться в другую дверь?» – подумала я: не хотелось расставаться с надеждой хоть немного погреться.

Перейдя на другую сторону дороги, поднялась на очередное крыльцо. Постучала. И опять пришлось делать это дважды…

Мне не открыли. Лишь прикрикнули из-за двери: «Кто тут шляется в эту пору, а ну пошел прочь! Мы никого не ждем!»

На третий раз я достучалась сразу. На пороге возник мальчик лет пятнадцати. И когда я, запинаясь, предложила купить спички, он сначала долго смотрел на меня круглыми глазами, а потом крикнул вглубь дома: «Эй, только посмотрите на эту жалкую нищенку! Она решила подзаработать в сочельник!». И на его призыв на порог высыпали дети: две девочки и еще один мальчик. Все они с интересом разглядывали меня – так, как разглядывают покалеченную собаку на обочине. Тут их окликнули взрослые: «А ну закройте дверь, дом выстудите! И вообще не открывайте никому по ночам!».

Дверь захлопнулась. И я поняла, что не больше не буду стучаться ни какие дома. Меня не пустят и не дадут погреться, никто не купит мои спички…

Я бесцельно брела по улице, и мыслей в голове не было – все их съел холод. Одежда моя промокла насквозь, корзина со спичками казалась ужасно тяжелой.

А в окнах горели огоньки… Там мелькали силуэты людей. Иногда я улавливала вкусные запахи… Для всех людей наступал праздник. Но не для меня. В глазах моих плыл туман. Спотыкаясь, я медленно брела куда глаза глядят, равнодушно осознавая, что домой мне уже вернуться не суждено. Мне грезилось тепло очага, мерцание огня – такое завораживающее, почти волшебное… Огонь! Как я любила смотреть на него! В это время странные мысли посещали меня. Вот, думала я, огонь такой могучий, он может освещать, спасать от холода… но и разрушать. И в наивных детских мечтах я воображала себя не феей, а повелительницей огня: он повиновался мне как послушный пес. Обладая властью над огнем, я могла осветить тьму, прогнать холод, защититься… Странные фантазии…

В какой-то момент я поняла, что ноги уже не слушаются меня – они совершенно окоченели. Казалось, что я сама вся превратилась в лед, и только сердце еще слабо бьется. Увидев, что нахожусь возле какого-то крыльца, я присела ступеньку и… приготовилась умирать.

То, что я умру от холода, не было никаких сомнений. Но умирать не хотелось… Не так быстро, по крайней мере. Еще хоть чуточку продлить жизнь, вспомнить все, что было хорошего… Да, его было мало, но оно было. Надо вспомнить… Ах, вот бы оказаться у огня! Хоть чуточку тепла…

И тут я вспомнила о том, что у меня с собой целая корзина спичек. Они на продажу – но ведь теперь это неважно! Никто меня уже не прибьет за них. Целая корзина – ах, как замечательно! Их короткое горение продлит мою жизнь ровно настолько, чтобы оживить все хорошие воспоминания, прежде чем я окажусь с Богом на небесах и встречу там свою матушку…

Пальцы плохо повиновались, но все же мне удалось достать спичку из коробки и чиркнуть ею. Вспыхнувший огонек произвел настоящее чудо: вокруг него не было ни мокрых хлопьев, ни промозглой ночи – я видела склонившееся ко мне лицо покойной матушки. Она прижимала меня к груди, и пахло от нее чем-то родным и близким, уютным и сладостным, и было тепло и спокойно… Матушка тихо пела колыбельную, и меня стала наполнять счастливая сонная нега…

Но тут спичка догорела, и я вновь оказалась сидящей на чужом крыльце, на ветру, засыпаемой снегом. Холод вновь сжал меня в объятиях, и я торопливо чиркнула следующей спичкой. Теперь я лежала в высокой траве, и надо мной порхали разноцветные бабочки. По небу ползли курчавые облачка, и солнце ярко светило, заставляя жмуриться. Где-то неподалеку мекали козы, тявкали собаки. По травинке полз ярко раскрашенный жук… Вот он добрался до кончика и, расправив крылья, с жужжанием улетел – в небо, к солнцу…

И тут спичка погасла. И вновь передо мной – чужая ночная улица, слякоть и ветер. Холод, точно обрадовавшись наступившей тьме, мгновенно заполз под одежду. Я чиркнула третьей спичкой…

И всякий раз, зажигая очередной маленький огонек, я обращалась к нему с отчаянной мольбой – мольба эта вырывалась непроизвольно из самой души – о том, чтобы не дать мне погибнуть вот так, на зимней улице, не прожив на свете и двенадцати лет. Душа моя взывала о чуде. Мольба эта, точно стрела, летела куда-то, в неведомое, в непознаваемое – наугад ища цели, которой не могло существовать. Зажигая очередную спичку, я хотела верить, что кто-то слышит меня. Но когда спичка гасла, эта вера гасла вместе с ней, и я чиркала очередной, чтобы поверить снова – хоть на краткое мгновение, ибо это мгновение давало мне короткое чувство счастливой надежды. Подумалось: может быть, огонек слишком слабый, чтобы меня услышали? И тогда я достала целую охапку спичек и чиркнула всеми ими сразу… Ах, какая это была великолепная вспышка! И в ней мне отчетливо увиделось лицо незнакомой женщины – о, это была необычная женщина, истинная Повелительница Огня! Глаза ее пылали – но то была не злоба и не ярость, нет, то была суровая решимость; и вместе с тем доброта и милосердие были запечатлены в этом чудном образе. Доброта и милосердие – обращенные ко мне… Завороженно я смотрела я это лицо, но спички догорели… И мне почудился торжествующий гулкий хохот в ночи – то холод праздновал свою победу надо мной. Я хотела взять еще спичек, но холод сковал руки… Нет! Еще хоть раз увидеть огонь!