Текст книги "Год 1995-й. Русский Ренессанс (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

А пока у меня есть еще одна задача. Бригитта Бергман закончила работу с Егором Гайдаром, и не нашла в этом персонаже никаких убеждений, кроме низменного приспособленчества. О каких-либо талантах экономиста тоже говорить не стоит. Фраза «все обгадил, но ничего не понял», как раз про него. Поэтому надо взять этого кадра за руку и отвести в мир «моего» сорок второго года на суд к его деду – пусть тот сам решает, стоит ли жить этой пухлой морде, и если стоит, то где, когда и в каком качестве. И только одно исключено – в родной мир это существо не вернется уже никогда.

3 октября 1942 года, 16:05 мск. Московская область, город Клин , улица Большевиков*, дом 17

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Историческая справка: * до революции улица Николаевская, после 1962 года улица Гайдара.

В гости к Аркадию Гайдару я отправился не в своем обычном императорском прикиде, а таким, каким меня запомнили в том мире, в псевдо советской полевой форме с петлицами капитана РККА, дополненной командирским бушлатом. Октябрь месяц в Подмосковье это далеко не июль в окровавленных полях на Киевском направлении и в летнем обмундировании было бы зябковато даже мне. Ассистировала мне Кобра, одетая аналогичным образом в мужскую командирскую форму с петлицами старшего лейтенанта. Вместе мы выжигали первую панцергруппу Клейста, вместе отправились и с визитом к Аркадию Гайдару.

Свиномордого внучка Егора к месту разбора полетов под конвоем доставят через портал позже, если со знаменитым детским писателем нам вообще будет о чем разговаривать. Энергооболочка говорит, что на скрижалях истории информация об этом человеке и его характере сохранилась самая неоднозначная и противоречивая, а потому еще непонятно, куда может повернуть наша беседа. Мол, взрывной характер с приступами немотивированной жестокости и склонностью к алкоголизму, обычно списывают на последствия контузии и неудачного падения с коня, случившимися с нашим героем в ходе Гражданской войны, но полный и окончательный диагноз, может поставить только Лилия или профессора медицины цивилизации пятого уровня. И лишь они же могут наметить методы лечения или вынести вердикт, что медицина тут бессильна. Последнее может случиться в том случае, если контузии и последствия травм окажутся ни при чем, а потому негативные нюансы в характере пациента будут объясняться врожденными свойствами его личности.

И вот через открытый портал мы шагнули в тихий переулок по соседству с нужным нам домом и вдохнули чистый, практически деревенский воздух, лишь слегка приправленный запахом дымка из топящихся уже кое-где печей. К тому же сегодня тут суббота и помимо печей почти в каждом дворе дополнительно дымят еще и бани. Баня в субботу неотъемлемая потребность для русского человека и дело тут даже не в отсутствии душа и ванны, а в традиции. Однако топят тут дровами, а не углем, поэтому запах дыма из труб скорее пикантный, а не удушливый как было бы в похожем германском или британском городке. Приходилось, знаете ли, обонять и то и другое.

В Клину двадцать первого века я никогда не бывал, но как доложила энергооболочка, дом в котором с тридцать восьмого по сорок первый год проживал Аркадий Гайдар, в этом районе оказался чуть ли не единственным, уцелевшим из застройки сороковых годов. Во-первых, в Основном Потоке по районному городу Клину сначала прокатилась война и на излете своего наступления на Москву немцы даже три недели оккупировали райцентр и его окрестности, а потом в нашей истории случился волюнтарист Никитка с его бзиком на поголовной урбанизации. Вот только дом, к тому времени уже превратившийся в музей легендарного советского писателя, трогать было чревато, поэтому бревенчатая изба в три окна на кирпичном фундаменте сохранилась до наших дней почти в первозданном виде, в то время как все ее соседки безвозвратно канули в Лету*.

Примечание авторов: * на германском аэрофотоснимке города Клина от сорок первого года видно, что почти весь город Клин был застроен похожими одноэтажными деревянными домами.

Однако в этом мире и немцы до Москвы не дошли, и мизерабль Никитка пустил себе пулю в висок, дабы избежать форсированного потрошения в ведомстве Лаврентия Павловича. Поэтому хочется надеяться, что хотя бы тут исторические российские города будут развиваться более сбалансированным образом, чтобы прогрессивная новизна не подавляла, а лишь оттеняла седую старину, ибо народ утративший память о прошлом вместе с ней теряет и возможность формировать свое будущее. Оторванные от корней безродные манкурты (вроде Горбачева и Ельцина), воспитанные в эпоху хрущевской «оттепели», поколение спустя выбились в самое набольшее начальство и натворили такого, что нормальному человеку даже не придет в голову. Это они, не задумываясь, отреклись от былых коммунистических идеалов, жгли на камеру партбилеты и попутно вдребезги разнесли породившую их страну.

А их преемники и последователи пошли еще дальше, утверждая, что Россия это не тысячелетнее государство, своими истоками имеющее ярла Рюрика, Киевскую Русь и Куликовскую битву, а совсем недавнее образование, зачатое в августовской смуте девяносто первого года и рожденное на пьяной воровской сходке в Вискулях. Такое им и на части разобрать было не жалко, чтобы этими частями по отдельности, хоть тушкой, хоть чучелком, войти в просвещенную Европу. Смердяковщина, как она есть, порожденная безудержным перманентным троцкизмом-волюнтаризмом. Помнится, месье Бронштейн тоже мнил Россию, только как запал для перманентной Мировой Революции, и, исполнив эту роль, страна и народ должны были исчезнуть без следа. Да, чем ближе я подхожу к своему родному времени, чем отчетливей вижу причины нашей национальной катастрофы девяностых годов, тем большие усилия мне требуются для того, чтобы не сорваться и сгоряча не наломать дров, воздвигая курганы из отрубленных голов. Зато тут, в Советском Союзе, спасенном мною от нашествия германских нацистов, посреди города, который не обратился в руины после жестоких боев, я чувствую, что все тогда сделал правильно и совесть моя при этом кристально чиста. Люди, которые в Основном Потоке сгинули, не оставив потомства, тут продолжат жить-поживать и добра наживать, делая свою Советскую Родину все краше и сильнее.

И вот мы, не привлекая к себе лишнего внимания, подошли к дому номер семнадцать по улице Советской. Ничего особенного нет в том, если два командира РККА приходят в гости к герою гражданской войны, известному писателю и военному корреспонденту. Кнопки электрического звонка или ручки колокольчика видно не было, поэтому я по-деревенски постучал в калитку ворот. Открыл нам тесть Аркадия Петровича, пожилой мужчина примерно так шестидесяти лет от роду. Внимательно посмотрев на нас с Коброй, он хмыкнул и ни слова не говоря повел в дом. Видимо такие гости «с фронта» были тут нередким явлением. Сразу за воротами начиналась мощеная дорожка, которая, разветвляясь, вела к входной двери и в обход дома к топящейся в субботний день бане, а также прочим хозяйственным постройкам, куда нам сейчас было не надо, потому что Аркадий Петрович собственной несколько скучающей персоной встречал нас прямо на крыльце.

Первый же Истинный Взгляд, брошенный на этого человека, сказал мне, что на скрижалях истории помимо объективных данных тоже бывает написана разная ерунда, особенно в тех случаях, когда своим мнением до них дотягиваются разные нечистоплотные «властители дум». Не был, то есть, не является Аркадий Гайдар ни маньяком, ни садистом, зато последствия контузий и неудачного падения с коня присутствуют у него в полном объеме. Однако Лилию сюда я пока звать не стал. Рано еще. Сначала надо разобраться со всеми остальными делами

– Добрый день, Аркадий Петрович, – сказал я. – Меня зовут Сергей Сергеевич Серегин, а это моя соратница Кобра. Мы к вам по делу, отчасти государственному, отчасти личному, отчасти семейному.

Товарищ Гайдар встрепенулся, сразу утратив скучающий вид, и вперился в меня и Кобру внимательным взглядом. Очевидно наши портреты все же фигурировали где-то в местной прессе*, потому что как минимум меня светоч советской детской литературы узнал буквально влет.

Примечание авторов: * этот ларчик открывается просто. После того как миры сорок первого и семьдесят шестого годов составили устойчивую двойную пару, не только добровольцы из будущего сражались против вермахта в рядах РККА, но и советские делегации тоже бывали в мире будущего. Присутствовала группа товарищей и на двадцать пятом съезде КПСС, где Серегин, выступая с короткой программной речью, попал на прицел фото и телекамер. Потом статью об этом событии с положенными иллюстрациями перепечатала местная «Правда» и вот тогда все тайное одномоментно стало явным.

– Серегин, тот самый? – еще не веря своим глазам, спросил он.

– Да, тот самый, – подтвердил я. – А что, есть какие-то сомнения?

– Да нет, товарищ Серегин, – мотнул головой Гайдар, – сомнений нет. Я, знаете ли, за последний год стал по вам настоящим специалистом. И про товарища Кобру я тоже слышал много хорошего. Однако давайте пройдем в дом, ибо в ногах, да еще и под открытым небом, правды не было и нет.

«Ну вот, Серегин ты и дожился, – ехидно прокомментировала слова Гайдара моя энергооболочка. – Уже появились люди, которые считают себя настоящими специалистами по твоей персоне. Есть у меня мнение, что ты еще попадешь в местные учебники по политологии и обществоведению как один из основоположников научного… сталинизма. Местный Вождь и Учитель, до тебя все делал на глазок и примеркой людей и деталей по месту, и только ты показал, как правильно на строго научной основе строить настоящее коммунистическое общество. Мой предыдущий носитель в силу своей умственной ограниченности и близко не замахивался ни на что подобное, поэтому я и говорю, что жить с тобой одной жизнью решительно интересно».

Входим следом за Аркадием Петровичем в дом, а там все так обычно в таких случаях: русская печь и иконы в красном углу и вместе с ними, что характерно, как соединение несоединимого портреты товарища Ленина и товарища Сталина. Лепота, да и только. Мы с Коброй дружно снимаем головные уборы и крестимся на красный угол, чем зарабатываем одобрительное хмыкание хозяина дома, зашедшего в дверь следом за нами. Впрочем, и Аркадий Петрович тоже не выглядит хоть сколь-нибудь шокированным нашим поведением, ведь если он и в самом деле специалист по артанскому князю Серегину, то должен хотя бы приблизительно иметь представление о моей истинной сущности.

– Мир этому дому, – говорю я, и Кобра повторяет мои слова. – А теперь, товарищ Гайдар давайте приступим к нашему разговору.

– Да, – кивает тот, – мне тоже очень интересно ради чего такой занятой и важный человек как вы решили бросить все свои дела и прийти сюда для разговора с каким-то писателем, да еще и детским.

– Вот только не надо самоуничижаться, Аркадий Петрович, – усмехнулся я. – Поэт в России больше чем поэт, и хороших писателей, особенно детских, это касается в полной мере. Это только при сиюминутном взгляде ваша профессия кажется неважной и даже ненужной, но если смотреть в разрезе десятилетий и столетий, то становится понятно, что на детских писателях держится общество, ибо после школы это вторая важнейшая компонента по воспитанию подрастающих поколений. Там, у нас в будущем, Аркадий Гайдар числится одним из классиков детской литературы, на книгах которого выросло несколько поколений советских людей. Очень редко какому гению от литературы удавалось достичь таких высот, дожив всего до тридцати семи лет.

– Но мне уже тридцать восемь, скоро будет тридцать девять, – тихо сказал Аркадий Гайдар.

Я смерил собеседника Истинным Взглядом и ответил:

– В Основном Потоке, то есть в мирах, не подвергшихся внешнему влиянию, военный корреспондент «Комсомольской Правды» и детский писатель Аркадий Петрович Гайдар, урожденный Голиков, действуя в составе партизанского отряда, неизменно погибал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками двадцать шестого октября сорок первого года. Но тут, у вас все пошло совсем по-другому, поэтому можно сказать, что вот уже почти год Аркадий Гайдар живет вторую жизнь…

– И теперь, раз уж так вышло, вы пришли для того, чтобы предъявить на меня свои права? – тихо спросил советский классик детской литературы.

– Вы, Аркадий Петрович, неправильно понимаете сложившуюся ситуацию, – покачал головой я. – Права можно предъявлять только на имущество, а отнюдь не на людей. Если вы как говорите, хорошо изучили мой вопрос, то должны знать, что все мои соратники и бойцы изначально вставали под мои знамена исключительно по доброй воле. Иных отношений с людьми я не приемлю. Если говорить откровенно, то свои права на вас должна предъявить ваша же совесть. Спросите у нее, что вы должны делать в такой ситуации, чтобы не было потом безумно стыдно за бесцельно прожитые годы. Ничего другого по этому вопросу я вам сказать не могу. А еще, вы должны знать, что на фоне двадцати семи миллионов советских жертв этой войны в Основном Потоке ваша личная смерть является исчезающе малой величиной.

– Двадцать семь миллионов? – переспросил потрясенный Гайдар.

– Да, двадцать семь миллионов, – подтвердил я. – Восемь миллионов бойцов и командиров погибли в боях или умерли от ран в госпиталях, четыре миллиона советских пленных германцы замучили в концлагерях. Из гражданских почти восемь миллионов человек были преднамеренно истреблены германскими карательными командами, два миллиона погибли, будучи угнанными в немецкое рабство в качестве бесплатной рабочей силы, остальные стали сопутствующими жертвами боевых действий, голода и болезней при отсутствии медицинской помощи. Из военнослужащих срочной службы двадцать первого – двадцать третьего годов рождения, находившихся в рядах рабоче-крестьянской красной армии на двадцать второе июня сорок первого года, выжило только три процента. Этих мальчиков первого советского поколения, не целованных, не балованных, и уже списанных со счетов рукожопыми советскими «стратегами» мирного времени, я спасал в первую очередь, а все остальные шли по статье «прочее», потому что, если я хорошо сделаю свое дело, их очередь умирать и вовсе не должна была наступить. Именно поэтому я обрушил на белокурых бестий, пошедших в завоевательный поход на восток за поместьями и рабами, всю свою благородную ярость и лупцевал их до тех пор, пока не переломал ноги блицкригу и не добился стабилизации линии фронта в общих чертах по рубежу старой границы. Все остальное ваши товарищи должны были сделать сами и это у них получилось.

По мере того как я говорил глаза у Гайдара поделались «по рублю», а сам он, отступив на шаг назад, уставился куда-то выше моей головы.

– Успокойся, Батя, не пугай людей, – тихо сказала Кобра. – У тебя нимб светится как электрическая лампа и крылья прорезались.

– Ладно, проехали, – так же тихо ответил я, стряхивая напряжение, и уже громче добавил для Аркадия Гайдар и его домашних, застывших недвижимо, будто суслики у норок:

– Вы уж извините, товарищи, вот только там у нас в мире будущего эта война как до сих пор кровоточащая рана и никто не забыт, ничто не забыто. Поэтому бойцов и командиров, героически дравшихся с врагом до полного исчерпания боезапаса мне жалко, ибо с ними я одной крови и одной плоти, а вот по Тимошенко Павлову, Кирпоносу, Музыченко, Кулику и прочим дятлам при больших звездах, тупицам и предателям, я не пролью и слезинки. Такое уж у меня кредо. И все об этом.

– Кредо у вас, товарищ Серегин, вполне советское, – осторожно сказал Аркадий Гайдар. – Я бы очень хотел увидеть ваше знаменитое Тридесятое царство, встретиться и поговорить с бойцами вашей армии, а потом написать о них книгу. Я и в самом деле о вас знаю много, а хочу знать еще больше.

И тут меня торкнуло. Как командир Аркадий Гайдар по своим тактическим талантам соответствует звену взвод-рота и не более того. На батальон такого можно ставить только в мирное время, а иначе просто страшно. Дров может наломать, что потом хоть под трибунал. Однако писатель он и в самом деле незаурядный. Чем я хуже аквилонцев, которые «подгребли» под себя Антуана де Сент-Экзюпери и Джека Лондона? Роберт Хайнлайн, конечно, умнейший человек, однако в качестве летописца нашего похода хочется иметь кого-то своего, и мой нынешний собеседник подойдет для этого наилучшим образом. А внук Егорка подождет своего часа. От стояния в стасисе еще никто не умер и не протух. Случай заговорить на эту тему, я думаю, у нас еще представится и не раз и лучше будет, если Аркадий Гайдар сам обратится ко мне с этим вопросом, чем я буду ему что-то навязывать.

– Значит так, – сказал я. – Ничего невозможного в исполнении вашего желания нет. Более того, как человек, который будучи комиссован подчистую, добровольно просился на фронт, вы у меня обладаете определенными привилегиями. Очень, знаете ли, многие стремились писать военную прозу из глубокого тыла, а вас даже занесло в партизаны. Ваш визит в Тридесятое царство начнется с посещения госпиталя, о котором вы наверняка уже наслышаны и там вас избавят от последствий контузий, травм и возрастных изменений, чтобы медкомиссия могла выдать вердикт «годен без ограничений». Не мотайте головой будто конь. Медицина это тоже важная часть нашей жизни, которую вам следует изучить на собственном опыте, а также самое малое, что я могу для вас сделать лично. Ну а потом, когда вы будет практически здоровы, и к тому же наберетесь впечатлений от местной натуры, мы с вами снова встретимся и поговорим на самые разные темы еще раз.

Я немного подумал и добавил:

– И супругу Дору Матвеевну тоже с собой возьмите, ваших заслуг перед Советским Союзом хватит на вас двоих. Иначе я просто не умею.

Тысяча двести шестьдесят второй день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения, подвальные купальни

Аркадий Петрович Гайдар, герой Гражданской войны и детский писатель

Визит прямо ко мне домой в чем-то легендарного, в чем-то пресловутого товарища Серегина оказался для меня даже более неожиданным, чем гром с ясного неба. Это явление было столь же невероятно, как если бы в гости заглянул сам товарищ Сталин, пожелавший посмотреть на мое житье-бытье и узнать, нет ли у меня каких-нибудь жалоб и пожеланий.

Тогда, летом сорок первого года, когда на нас напал злобный враг, я отчаянно рвался на фронт, но вердикт военно-врачебной комиссии оказался неумолим. К месту решающих событий на Юго-Западный фронт удалось попасть только в качестве военного корреспондента газеты «Комсомольская правда» уже после того, как яростное сражение на Житомирско-Бердичевском направлении отгремело, и фронт стабилизировался по рубежу Днепра и укрепрайонов старой границы. Товарищ Серегин к тому моменту уже выполнил обещание переломать и оторвать ноги блицкригу, и оттянул свои войска на территорию Белостокской освобожденной зоны. Там он намеревался устроить тренировочный полигон, чтобы обучить наших бойцов и командиров самым правильным образом наматывать в бою на кулак кишки врага, а немцам привить обратно потерянную совесть и страх перед Красной Армией.

Уже потом, во время Рижской операции, «белостокцы» показали себя как жесткие, умелые и отважные бойцы, а немецкая вторая армия, которую на тех тренировках использовали в качестве боксерской груши, была растрепана до последней крайности, будучи больше не в силах оказывать влияния на тактические и стратегические расклады. Гитлер несколько раз присылал ей в подкрепление свежие армейские корпуса, как из резервов, так и снятые прямо с фронта (разгром Белостокской группировки товарища Сергина сделался для него навязчивой идеей), но все, что фашисты кидали в огонь сражения, тут же вылетало в трубу мелким пеплом и вонючим дымом.

Впрочем, это было потом, а тогда, в конце июля, бродя по местам сражения на берегах реки Случи, я вдосталь наслушался рассказов свидетелей и очевидцев событий тех пяти* дней, что до основания потрясли наш мир. Для одних наших товарищей солдаты и офицеры из времен Бородинской битвы и Крымской войны были соседями с фланга, которые в ожесточенных боях закрыли вражеские прорывы под Гульском и Новым Мирополем, случившиеся по причине бестолковости, расхлябанности и некомпетентности тогдашнего командования Юго-Западного фронта. Других фантастические летательные аппараты прикрывали от ударов с воздуха, и с момента их появления ни одна бомба больше не упала на советские войска. Третьи под Онацковцами дрались плечом к плечу с солдатами из прошлого века на рубеже недостроенного Летичевского УРа, и на тех окровавленных полях показали самые яркие примеры мужества и героизма. Четвертые были ранены, и в кратчайшие сроки прошли излечение тут, в госпитале Тридесятого царства, после этого снова вернувшись в строй своих полков.

Примечание авторов: * О событиях в тылах группы армий «Центр» простые советские граждане (и непростые тоже) не знали почти ничего: акция на Северо-Западном фронте под Островом была точечной, разовой и никому не понятной, однако на Киевском направлении Серегин задействовал танковый полк, «Шершни», «Стилеты», а также армейский корпус из армии Багратиона, и воевал целых пять дней, закончив операцию шокирующим применением градиента Хаос-Порядок.

Одним словом, самых захватывающих историй мне довелось выслушать превеликое множество, при этом я понимал, что это не обычные фронтовые байки, а правда, правда и одна лишь правда. Залогом тому были нерукотворные окопы, не отрытые лопатами и кирками, а как бы отштампованные в жесткой земле, груды стрелянных гильз от японской винтовки «арисака», с маркировкой времен русско-японской войны (я тогда только родился), смертное пространство нейтральной полосы, усеянное трупами людей в серых мундирах и их сгоревшей техникой, а также огромное пепелище под Онацковцами, где, как мне сказали, вместе со своими танками и пушками разом сгинуло до семидесяти тысяч немцев – от них не осталось ровным счетом ничего. Суровы и беспощадны товарищ Серегин и товарищ Кобра к иностранным захватчикам, и те, кто сам не сдался в плен, могут заранее считать себя покойниками.

Однако к советским бойцам и командирам, если не считать трусов и паникеров, пришелец из других миров оказался настроен более чем благоприятно. Приказ «Ни одна бомба не должна упасть на советские войска», и его чудесные аппараты взяли небо под контроль, разогнав германских асов как дурных ворон. Советских раненых прямо с перевязочных пунктов забирали в его волшебный госпиталь в Тридесятом царстве, и оттуда они возвращались в свои части полностью излеченными уже на следующий день, реже через двое-трое суток. Рассказы этих людей о сказке, обернувшейся былью, вселяли в наших товарищей дополнительный оптимизм и стойкость в бою. Именно тогда, насмотревшись на места тех ожесточенных боев и наслушавшись рассказов их участников, я стал собирать о товарище Серегине все сведения, до которых мог дотянуться, не деля на достоверные и не очень. В истории, где смешалось множество самых противоречивых стилей, правдой могло оказаться все что угодно.

Ну а потом события еще раз повернулись неожиданным образом, потому что раскрылась еще одна дверь между мирами, и у нас появились новые союзники, то есть наши же собственные потомки из семьдесят шестого года. Наши дети и внуки вступили в войну против германского фашизма с яростью и исступлением настоящих советских людей, после чего товарищ Серегин получил возможность по большей части отойти от дел в нашем мире. Замена его войскам была адекватна и обладала такой мощью, что Гитлеру от такой рокировки стало даже хуже, ведь, помимо добровольцев, к нам из того мира потоком пошла мощная боевая техника и совершенное оружие. Удар от Себежа на Ригу получился стремительным и неотразимым, в стиле того же германского блицкрига, так что фашистская группа армий «Север» в кратчайшие сроки была подрезана под корень, окружена, разгромлена и уничтожена.

Если ни с одним солдатом или офицером артанской армии я тогда так и не встретился, то добровольцы из эпохи развитого социализма были доступны и для официальных интервью, и для бесед по душам. Узнав, что с ними говорит сам Аркадий Гайдар, они становились разговорчивыми и рассказывали, рассказывали, рассказывали о жизни в своем мире при так называемом развитом социализме. «Так называемом» – потому что какой же это развитой социализм, если в мирное время народу не хватает самых обычных вещей, и даже пшеницу Советский Союз закупает за доллары в Канаде и Аргентине. Однако, несмотря на эти временные трудности у себя дома, сражались с германскими фашистами выходцы из мира тридцать пять лет тому вперед столь же яростно, как и наши современники, и в ходе Рижской операции и те, и другие покрыли себя неувядаемой славой.

И тогда же я впервые встретился с нашими современниками, гордо называющими себя «белостокцами». Именно этими бойцами и командирами было укомплектовано кадровое ядро первой ударной армии генерала Лелюшенко и первого же мехкорпуса нового строя, которым командовал еще один пришелец из-за пределов нашего мира генерал Седов. Этот человек организовал все по своим, а не по нашим, боевым уставам и наставлениям, поэтому первый удар в Прибалтийской операции вышел сокрушительным, а итоговая победа – оглушительной. Именно там, в хозяйстве Седова, я увидел воинское соединение и вообще человеческое общество, организованное как раз по моим лучшим заветам. И на всем этом лежал отпечаток личности товарища Серегина, который собрал этих людей под свою руку, придал им организационную форму и научил, как правильно бить германских фашистов и вообще врагов Советского Союза.

Как мне сказал Владислав Петрович (генерал Седов), это наши враги должны умирать за свой фатерланд и фюрера, а бойцы и командиры Красной Армии идти дальше по их телам, чтобы так же насмерть бить следующих. Если каждый красноармеец убьет одного врага, то война сразу закончится, ибо предельный мобилизационный потенциал Советского Союза составляет двадцать миллионов штыков, а у Германии всего восемь миллионов. Тогда возникает законный вопрос: на что рассчитывали германские генералы, планируя нападение на Советский Союз? Правильно, весь их расчет был на предательство старшего командного состава, местнические склоки, трусость, растяпистость, неорганизованность, отсутствие тактических и стратегических талантов у героев Гражданской войны и, наконец, банальное отсутствие боевого опыта и командирской квалификации у большого количества наших товарищей. За пять предвоенных лет Красная Армия численно увеличилась почти в шесть раз, при том, что ее проверенный в боях кадровый комсостав даже несколько уменьшился из-за случившегося параллельно периода ежовских репрессий. Если командиров на уровень «взвод-рота-батальон» и даже полк в таком темпе обучать было еще можно, то на дивизии, корпуса, армии и приграничные военные округа вставали те, кто на тот момент оказался под рукой – иногда гении военного дела, а иногда бездари, трусы и предатели. На это и был расчет у германских генералов, а еще они надеялись на первый внезапный удар, который позволит им опередить Красную Армию в развертывании и по частям разгромить вразнобой выдвигающиеся из глубины страны советские кадровые дивизии.

Однако эти расчеты не оправдались не только в нашем мире, где им помешал товарищ Серегин, переломав ноги не успевшему разогнаться германскому вторжению, но и там, где ничего подобного не случилось. В мирах Основного Потока, то есть не подвергшихся постороннему влиянию, немецкий план молниеносной войны уже на рубеже Днепра отправился в сортир на подтирку, и начались сплошные импровизации, которые у закоренелых европейцев получаются хуже, чем у нас, славян, зачастую вообще не составляющих вообще никаких планов по причине их бессмысленности. Владислав Петрович дал мне почитать книжку из библиотеки своего изначального танкового полка, и в ней события того варианта войны были описаны сухим научно-историческим языком. О моей личной судьбе там, конечно же, не было ни слова, да и о потерях Советского Союза говорилось как-то вскользь, так что невозможно было оценить их общий масштаб, просто было понятно, что малой кровью, как мнилось ранее, такая война обойтись не могла.

Поэтому, когда товарищ Серегин сказал о двадцати семи миллионах, я поверил целиком и сразу, особенно в свете того, что две трети этих жертв составляли не бойцы и командиры Красной Армии, а замученные германскими фашистами советские военнопленные и казненные на оккупированных территориях гражданские лица. Там, на Северо-Западном фронте, продвигаясь к Риге вместе с передовыми частями мехкорпуса генерала Седова, я вдосталь насмотрелся на арийскую натуру в самом оригинальном ее исполнении. Несмотря на то, что Латвия, Литва и Эстония были советизированы совсем недавно, в каждом городке по пути нашего следования имелись свежесколоченные виселицы, на которых раскачивались не только евреи, коммунисты и комсомольцы, но и просто сочувствующие советской власти, а также разные недовольные самим фактом германской оккупации. Ужиться мирно с такой ордой кровожадных людоедов, как надеялись у нас некоторые перед войной, было попросту невозможно.

Также тогда я своими глазами видел, как в Риге драпали от прорвавшейся Красной Армии не только оккупанты и их пособники, но и всяческий местный национальный интеллигентский люд, до икоты напуганный приближением «красных», то есть советских, войск – отвратительное зрелище, напоминающее бег к морю стаи обезумевших леммингов. Впрочем, никуда эти люди убежать не успели, а оказались в руках у наших советских работников госбезопасности, ведь одна только попытка скрыться от Красной Армии, даже при отсутствии иных прегрешений, тянула не меньше чем на пять лет лагерей. Впрочем, туда им и дорога. Люди, радостно встречавшие немецко-фашистские войска, а потом пытавшиеся избежать ответственности перед советским народом иного и не заслуживают.

Но и это были далеко не все мои военные приключения. Не успели мы осмотреться после Прибалтийской операции и в общих чертах прибрать разбросанный немцами мусор, как вдруг, всего через две недели после освобождения Риги, как-то неожиданно умер Гитлер. Потом его преемник, некто Рейнхард Гейдрих, немного потолкавшись локтями с конкурентами, запросился в вассалы к товарищу Серегину и одновременно возжелал выйти из войны с Советским Союзом и провести в Германии самоденацификацию. А я и не знал, что так тоже можно, но оказалось, что так не только можно, но и нужно, по крайне мере, так решил сам товарищ Сталин. Ведь даже правильная победоносная война не может обойтись без людских потерь, и эти жизни несколько десятков или даже сотен тысяч советских бойцов и командиров, сэкономленные таким решением, неизбежно должны были пойти Советскому Союзу в плюс. На Дальнем Востоке нам еще предстояло разгромить самурайскую Японию, да и в Европе из войны выходила только Германия, а с ее бывшими сателлитами и союзниками Советскому Союзу требовалось самостоятельно разобраться со всей пролетарской решительностью.