Текст книги "Очаги ярости (СИ)"
Автор книги: Александр Бреусенко-Кузнецов
Жанр:
Космическая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)
Г а л я. Славно. Очень даже.
В е р а. Галка, слишком я похудела?
Г а л я. Да что ты, нет же. Тебе не надо полнеть. Талия у тебя как у девочки.
В е р а. Смешная ты, Галка. Замужних не за тонкую талию любят. Ой, бог знает, что я говорю. Ты не слушай меня. Я дура сегодня. Радуюсь чему-то. Будто сделаю такое, что изменит всю мою жизнь.
Г а л я. Ты, кажется, не пригласила на вечер Николая Прохоровича?
В е р а. Не хочу я его. Я не умею с ним разговаривать. Он всегда смотрит на меня такими глазами, будто знает что-то про меня. И вообще у него в глазах вечно что-то выстораживающее.
Г а л я. Видимо, дала повод ему следить за тобою.
В е р а. Да, я к нему внимательна: все-таки он наш гость. А когда узнала, что он ведет подкоп под Романа, мне стало трудно с ним разговаривать. Сказать бы надо Роману, что этот Палкин в любой момент готов утопить его. Да я сегодня всем и все прощаю. Это правда, сильные и счастливые – незлопамятны.
Г а л я. Злопамятными чаще бывают обиженные и слабые. А я к кому отношусь? Всем людям добра хочется, а потом поглядишь (смотрит в лес) и увидишь, что добра-то вокруг тебя и не осталось.
Из дома выходит П а л к и н. Галя уходит.
В е р а. Куда же вы, Николай Прохорович? А на именины? Или вы не хотите разориться на подарок? (С улыбкой.)
П а л к и н. Прежде всего, меня никто не приглашал. Да и знаю, что самым первым гостем у вас будет Пылаев, а перед вами, Вера Игнатьевна, я не хочу быть вторым.
В е р а. Мне кажется, вы завидуете Пылаеву.
П а л к и н. Теперь пожалуй, Вера Игнатьевна. Теперь знаю, что вы благоволите ему, и не могу без ожесточения… Хотя…
В е р а. Да откуда вы взяли это?
П а л к и н. Удивительно устроена жизнь. И нелепо. Что одним даже не дается с бою, другим само идет в руки. Вы так явно ищете, Вера Игнатьевна, что мне лучше бы не видеть вас.
В е р а. Да уж не в любви ли вы объясняетесь?
П а л к и н. Если хотите, мне, Вера Игнатьевна, нужна такая женщина, как вы.
В е р а. Это интересно. Какая же?
П а л к и н. В вашем характере есть мужское начало, хоть вы и бросили курить. Такое начало для женщин всех времен было оскорбительно, а теперь модно. И знайте, что никакой мужчина не обрадует вас счастливой неожиданностью. И вы его тоже.
В е р а. Ведь это ужасно, что вы говорите, Николай Прохорович.
П а л к и н. Вам не до меня сейчас, а потом, когда у вас будет время, вы подумаете над моими словами и – уверен – согласитесь со мной. Для Пылаева вы – не находка. А за помощь против председателя он подарил вам улыбку, и она тронула вас. Извините, я человек прямой, но добрый, Вера Игнатьевна…
В е р а. Да вы, по-моему, задались целью обидеть меня.
П а л к и н. Помилуйте, Вера Игнатьевна. Хотите – я на колени встану, хотите – заплачу. А вы – обидеть. Придет же такое в голову. Милая, милая Вера Игнатьевна. Вы ищете, и мне больно за вас. Женщине дан утешительный и возвышающий ее удел – ждать. Ну забудьте мои слова. Очень прошу – забудьте. А я, если позволят на буровой дела, приду (шутливо) на ваши торжества. Приду глядеть и терзаться. (Уходит за ворота.)
В е р а (смятенно). Странный человек. Взял и объяснился. И все-таки хорошо.
Идет в дом. Навстречу ей Г а л я. Через ворота входит М и т я е в.
Ой, Галка. Заболтались мы с тобой. А дела? Столы у нас готовы. Можно переодеться. А вон, кстати, Митяев идет. (Уходит.)
Г а л я. Ну, слава богу, хоть ты пришел. А то Ивана же Павловича нет дома. Надо вот веревку отвязать. Болтается – нехорошо. Сходить за водой на сельский колодец.
М и т я е в. Значит, Иван Павлович еще не вернулся?
Г а л я. Да уж вот третий день, как уехал.
М и т я е в. Пора бы уже ему и быть. Но дело он, чую, пробьет. Я его знаю, Ивана Павловича.
Г а л я. Да вы вроде в сговоре с ним?
М и т я е в. Не случилось бы с ним чего. Подождем. Иду это я к вам и думаю: на работу мне только утром и у нас с тобой бездна времени. И мне хорошо и жить, и работать, оттого что я знаю тебя и буду вечно знать. Я увидел тебя в той лесной стороне… Или вот: «Наш милый лес всегда говорит с нами: и в час тревожного шума, и в час безмолвия – только умей слушать его неизреченную тишину. Он воскрешает в душе русского миросозерцание отцов, прадедов, подает нам весть. И кто грудью припадал к груди матери-земли, тот слышал лес и в тихую пору. Тиховейные своды лесные – утеха поруганной душе».
Г а л я. Чудно-то как. Я будто где-то читала. Что же это такое? Нет, не вспомнить.
М и т я е в. Аполлон Коринфский. Был такой прекрасный поэт.
Вбегает К у з я к и н.
Ты чего, Кузякин, такой всполошный? Прихватил?
К у з я к и н. Где председатель?
М и т я е в. Сами ждем с минуты на минуту. А что с ним?
К у з я к и н. Разве вы поймете?
М и т я е в. Объясни же, наконец.
Г а л я. Где он? Что с ним?
К у з я к и н. Яу него хотел узнать, почему Пылаев до сих пор гуляет на свободе? Почему он до сих пор разъезжает на машине? Лес он у нас вырубил?
Г а л я. Фу, как напугал.
Входит Д а р ь я С о ф р о н о в н а.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Ты чего тут опять воюешь, Кузякин?
К у з я к и н. Лес, говорю, тетушка Дарья, вырубили, а советская власть, председатель, значит, смотрит и ничего не говорит.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Ты бы взял да помог ему, председателю-то. А то ведь туда же, норовишь, как бы ее, советскую-то власть, боком обойти. Поглядела я, как ты бег тут с сетями, думала, поясница у тебя хряснет.
К у з я к и н. Сети, сети. Нету уж их. Сказываю тебе: геологи навалили в реку разного хламу, и запутал я в нем свои сети. Порвал. Куда же власти наши смотрят? Слабая, выходит, наша власть, а?
М и т я е в. Власть наша – самая сильная, Кузякин. У тебя чуть что – власть. А мы где? Подвластные? Ведь все, что делает власть, делает нашими руками. Вот вырубили лес. А кто вырубил? Мы с тобой.
К у з я к и н. Да и не бывал я там. Что ты?
М и т я е в. А реки кто засорил? Ты, Кузякин.
К у з я к и н. Пьян ты, что ли?
М и т я е в. Мы, Кузякин, с тобой и топчем посевы, и травим реки, и губим леса. Все мы. Все доброе и худое сделано нашими руками, на наших глазах. Только мы почему-то во всем виним власть. Так, видимо, легче всего оправдать себя. А власть без нас – нуль. Ты сейчас будешь мыть кости всем, от главы государства до Ведунова и его жены, и будешь считать себя великим гражданином. Нет, Кузякин, не был ты гражданином и будешь ли, не знаю. Уж если кто из нас гражданин, то это Ведунов, Иван Павлович. Когда мы подошли к Каюрской даче, чтобы рубить ее, Иван Павлович лег под гусеницы трактора. Нам с тобой даже и не понять этого. А мы ходим да советскую власть ругаем. Вместо того чтобы помогать ей.
К у з я к и н. Дерзкий ты человек, Степка. Не зря тебя из школы вытурили.
М и т я е в. Вы только водку лопать да власть ругать.
К у з я к и н. Что он говорит? Тетушка Дарья, это он что говорит?
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. А то, что и я говорила. Ты ведь народом себя считаешь – так и не прячься за советскую-то власть.
Входит В е р а.
В е р а. Максим Петрович, сегодня день моего рождения, и я прошу вас – не ссорьтесь. (Подает ему рюмку водки.) Выпейте.
К у з я к и н. Я, дорогая Вера Игнатьевна, от выпивки шибко неловкий излаживаюсь.
В е р а. Одна-то рюмочка, Максим Петрович, только в пользу.
К у з я к и н. Ну, если что одну. (Пьет.) Супротив косорыловки тоже некорыстна, хоть и «Московской» названа. Особенной. Бывало «Пшеничной»-то пропустишь – мягко так на душе станет, тихо, а с этой звереешь вроде – прямо вот укусил бы кого-нибудь. Всякая злость всплывает в тебе, и перед глазами самые отвратные физиономии встают. Вот Роман Романович Пылаев есть у них, самый наибольшей начальник. Ух – я бы его.
В е р а. Что ты, Максим Петрович. Роман Романович очень положительный.
К у з я к и н. Вот и давайте, Вера Игнатьевна, положим его на все лопатки за наш лес, за нельму…
Входит З я б л и к-К а з а н с к и й, несет корзину, свертки.
З я б л и к-К а з а н с к и й. С днем рождения вас, Вера Игнатьевна. А это от нас, от геологов.
В е р а. Спасибо. Спасибо. Боже мой, спасибо вам.
К у з я к и н. Вера Игнатьевна, дорогая наша учительша, поднеси еще махонькую. С одной-то я навроде окривел.
В е р а. Мамаша, угости еще Максима Петровича. Выпей, Максим Петрович.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Не лишко ли будет, Максим? Шел бы домой. (Наливает рюмку и подает.) Вишь, навострился и домой не попадешь.
К у з я к и н. Богова ты старушка, тетушка Дарья. Но поперешная – упаси господи, а меня умягчила вот, и от меня худого слова не услышишь, нет. (Пьет.) Оппа, оно как проснулся. Истинный Христос, прозрел. А Пылаева, тетушка Дарья, я самолично упеку. Чтоб другим было неповадно. Подкараулю да из обоих стволов так и смажу.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Окстись, мельница. Много ли выпил, а почал молоть.
К у з я к и н. Да нет, тетушка Дарья, уж извини – подвинься. Вот сейчас пойду, заряжу ружье – только и жил ваш Пылаев. Слышите?
М и т я е в. Кузякин, ты что это разгулялся на чужом-то дворе? Семья, поди, ждет.
К у з я к и н. И ты с ними, отставной. Отойди, разнесу всех.
М и т я е в. Вишь вот, немножко подгулял и ступай домой. Проспись.
К у з я к и н. Дайте мне этого Пылаева, я отведу душу. Горит душа. Из обоих стволов шаркну по нему.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Ну покричал, и хватит. Эко ты напужал. Пойдем-ка, Максимушка. Пойдем с богом. Ну вот, идет Максим и все богачество с ним. Собака, какая лает, в жизнь не укусит.
Кузякин и Дарья Софроновна уходят в ворота.
Г а л я. Ну уж этот Кузякин. Напугал до смерти.
М и т я е в. Накипело, видать. А мужик лихой.
В е р а (спускаясь с крыльца дома). А если он и в самом деле схватится за ружье? Вы слышали? Чего ждем-то?
М и т я е в (шутя). Он непременно будет стрелять в Пылаева. И убьет. А что ты с него возьмешь – охотник.
В е р а. У меня всю неделю так нехорошо ноет сердце. Ведь надо что-то сделать, Степан Дмитриевич…
М и т я е в. Да успокойтесь вы, Вера Игнатьевна. Никого он не тронет. А надо бы вообще попугать немного.
В е р а. Ты слышала, Галя, надо-де попугать? И вот все они здесь такие. Нет, это как можно! Степан Дмитриевич, да поглядите вы за ним. Я прошу вас.
М и т я е в. Гляжу, гляжу, Вера Игнатьевна, меня Галя туда за водой посылает. (Гремя ведрами, уходит.)
Г а л я. Но где же все-таки Иван-то Павлович? Скоро уж гости начнут собираться, а хозяина нет дома. И Кузякин совсем испугал меня.
В е р а. А я, Галя, как услышала, что он взъярился на Пылаева, меня будто перешибли пополам.
Г а л я. Ну что тебе все Пылаев и Пылаев. Ивана Павловича, говорю, до сих пор нет. Что с ним? Где он? Ты подумала?
В е р а. Хватит с меня одного. А вот, кажется, он. Боже мой, его голос.
Входят П ы л а е в, К о м о в и г о с т и. К о л я с баяном. М и т я е в.
П ы л а е в. С днем рождения вас, Вера Игнатьевна.
Г о с т и. Лет до ста расти вам без старости. Еще, Вера Игнатьевна, прожить то же и год от году моложе.
К о м о в. Не верьте им, Вера Игнатьевна. По китайской мудрости, женщины не стареют, а всего лишь теряют легкомыслие.
З я б л и к-К а з а н с к и й. Друзья мои, я штатный тамада. Море слов. Коля, приглашение к столу. Дорогие товарищи, от имени нашей прекраснейшей хозяйки Веры Игнатьевны честь имею просить к столу, чтобы поднять наполненные бокалы за здоровье нашей обворожительной. Слово Роману Романовичу.
П ы л а е в. Товарищи, все мы живем затем, чтобы работать и трудом своим украшать землю. А земля еще дика, непричесана, неухожена. Мы, призванные ею в вечные работники, должны согреть и осветить ее всю, из конца в конец. Скоро мы уйдем дальше, а здесь в память о нас люди выстроят город…
З я б л и к-К а з а н с к и й. И назовут Пылаевск. Красиво, не так ли?
К о м о в. Пылаевград! Ура!
Гости кричат «ура».
Г а л я (Вере). Иван Павлович пришел. Наконец-то. Вот и хорошо.
В е р а. Вот и хорошо. Погоди, Роман еще что-то хочет сказать. Боже мой, как они его любят!
П ы л а е в. Мы перешагнули Иленьку и начали буровые работы на том берегу значительно раньше срока. Предлагаю нашу первую скважину, которую мы только что заложили, назвать Верой.
Гости кричат «ура», чокаются и пьют.
К о м о в (пьяновато). Дайте мне слово. Благодарю за внимание. Я – бухгалтер, счетный работник, принять в целом, и не мастак до речей. Все мы люди и все человеки. Но то, что по плечу Роману Романовичу, многим далеко-далеко. «Где кочуют туманы…» Да, и видим перед собой, значит, самородок земли русской. Ему даден государственный ум, совесть гражданина и мужество стратега его… Ура!
Все кричат «ура», с треском вылетают пробки.
П ы л а е в. Товарищи, а почему же хозяин дома в стороне от веселья. Иван Павлович, так не годится. А ну-ка штрафную ему.
В е д у н о в. Я, извините, с дороги.
П ы л а е в. А мы все в дороге. Так выпьем же, товарищи, за дороги, которые ведут к огню.
В е д у н о в. За прямые дороги, товарищи.
П ы л а е в. Браво. Будь здоров, председатель.
В е д у н о в. И еще слово. Тут уважаемый бухгалтер говорил о добродетелях. Позвольте и мне слово.
В е р а. Говори, Ваня. Просим.
В е д у н о в. Смотрю я на вас, Роман Романыч, и вижу: страшный вы человек. По чьей-то неразумной воле вам дозволено управлять огромной силищей, и в ваших маленьких цепких ручках эта сила вместо добра стала карой и проклятьем нашей стороны.
В е р а. Ваня. Иван. Да ты в уме?
В е д у н о в. Вы своими мазутными сапогами пятнаете святой и чистый лик земли, и чем больше наследите, тем больше поете о себе славу. Вы как шаман, который исступленно поверил в духов огня, а теперь кудесите по образу шаманов, сделав чадные огнища нефти идеалом сытости и блаженства. Вы, не скупясь, сулите тут бог знает что: и свет, и энергию, и города с орденами, а дадите, в лучшем случае, теплые сортиры да пакеты с разведенным молоком. И неизлечимо заболеют ваши язычники, вместе с ними и моя жена Вера Игнатьевна, тоской по живым запахам лесов, лугов и парного молока.
В е р а. Да он же пьян. Когда он успел?!
В е д у н о в. Ты, Вера, не пугайся: твоего гостя я не оскорблю. То, что я говорю, для него не откровение. С ваших уст только и срываются слова «Родина», «страна», «народ». Но это для вас уже давно пустые слова. Ведь вы вломились в наш край как в колонию. В первую же неделю втоптали сотни гектаров посевов. Исполосовали дорогами, испятнали рытвинами все поля и луга. Ваш бухгалтер, если он способен еще что-нибудь понимать, подтвердит, что ваша партия только за одни потравы заплатила восемь тысяч рублей штрафов.
К о м о в. Заплатила.
В е д у н о в. Но вам и это не в урок, потому как штрафы уплачены из государственного кармана.
В е р а. Иван, замолчи. (Пытается повернуть его спиной к геологам.) Замолчи, иначе я…
В е д у н о в. Верочка, самое страшное мы уже сделали: мы позволили вырубить им лес. Но это для вас безнаказанно не пройдет. За все убытки, которые вы нанесли нашему краю, мы возбуждаем судебное дело.
К о м о в. Маленько опоздали, товарищ председатель. Исполком райсовета отменил ваше решение. «Далеко-далеко, где кочуют…»
П ы л а е в. Да, райсовет счел необоснованным решение вашего Совета.
К о м о в. Садитесь, товарищ председатель, и позабудем наши распри… «Где от легкого ветра…»
В е д у н о в. Вы правы – решение сельского Совета исполком райсовета не поддержал…
В е р а. Мне стыдно за тебя перед людьми. Ну, надо же, какой кляузник!
В е д у н о в. Минуточку. Областной суд принял наше заявление, заявление рабочих, к производству. Под заявлением сорок две подписи. Пойди отмени.
Общее молчание.
В е р а (ударяет Ведунова по лицу и убегает в дом). Мерзавцы!!! Шаманы! Я не могу больше.
П ы л а е в. Уж вот действительно, лес рубят – щепки летят. Кажется, всем воздано по заслугам. Не пора ли, гости, и честь знать.
Собирается уходить. Его примеру следуют гости.
Из дома выходит В е р а.
В е р а. И я с вами. Ноги моей больше не будет в этом кержацком доме.
Г а л я. Вера, Верочка, куда ты? Иван Павлович, да верните же ее. Что вы стоите-то? Вера! Вера!
Вера уходит. За нею Пылаев и гости.
В е д у н о в. Пусть уходит. Она без малого с первого дня жизни здесь бредила дорогой, как птица теплым краем. Но не было попутного каравана. А стоило только появиться этим перелетным птицам, подать ей призывный клич, она сразу кинулась в их стаю… Пусть уходит, Галочка, мы ее не удержим.
КАРТИНА СЕДЬМАЯ
Кабинет Пылаева. Входят В е р а и П ы л а е в.
П ы л а е в. Садитесь, Вера Игнатьевна, вот сюда, на диван. Отдохните, успокойтесь. Ну, драма, скажу я вам. Чего не бывает между супругами. Все уладится. Муж и жена, как говорят…
В е р а. Что это случилось? Ты объясни мне. Или я в бреду?
П ы л а е в. Маленькая размолвка, и ничего больше. Сейчас мы выпьем коньячку, а между тем и супруг твой пожалует – не бросит же он жену на произвол судьбы. (Разливает коньяк и пьет.)
В е р а. Я не хочу его видеть. Не желаю знать. Рома, скажи мне что-нибудь. Я все время жду…
П ы л а е в. А ведь он, черт его возьми, супруг твой, по-своему прав и потому последовательно настойчив. Люди, на которых я опирался, которым верил, оказались против меня. Рабочие. Да пока волынился ваш председатель, мы сделали свое дело, хотя край ваш за это заплатил дорогой ценой. Однако судить ни меня, ни того, кто ходил с топором возле поваленных деревьев, нельзя. Мы всего лишь исполнители. А я счастлив, что мой долг и мои стремления совпадают. Я в нашем регионе дам первую нефть. Первую!
В е р а. Роман. Рома, скажи мне что-нибудь. А я, о, если бы я верила богу, я молилась бы за тебя на коленях.
П ы л а е в. Молиться за Пылаева? Смех. Кому другому не скажи. Молитва в заслугу не ставится. А вознесен я своей, пылаевской, страстью, страстью быть первым всегда и во всем. Это у меня в крови, в душе, в мозгу моих костей. И если мне скажут снова, я снова все это пройду.
В е р а. Чтобы быть первым? Чтобы показаться?
П ы л а е в. Да. Тебе неведома простая истина – первому многое прощается.
В е р а. А ведь ты, Рома, не творец. Ты просто ретивый исполнитель.
П ы л а е в. Согласен. Могучее сердце нашего государства питается нефтью. И ни до чего другого мне нет дела, потому как я нефтяник. Если бы наши генералы оплакивали жизнь каждого солдата, мы не ходили бы в победителях. (Оживившись под хмелем.) А я рожден быть победителем. Хочу, чтобы моим именем назывались города. (Смеется.)
В е р а. Для исполнителя, если даже он и ретивый, это многовато.
П ы л а е в. Я весел, Вера, и шучу. Просто шучу. Между прочим, города называют именами героев не для мертвых, а в назидание живым. Мертвым ничего не надо… Могу я примериться? А?
В е р а. Как же так, Роман? Я что-то вроде поняла и ничего не понимаю. Рома, а ведь случись для дела – ты не ляжешь под гусеницы трактора.
П ы л а е в. Вера, милая ты моя…
В е р а. Не называй меня милой. Ну какая я, к черту, милая, когда я просто слепая твоя пособница. Бог ты мой. Но разве нет других путей?
П ы л а е в. Вера, я ценю в тебе дух времени, а тот, кто служит своему времени, тот служит векам.
В е р а. Да зачем они мне, эти века, когда я запуталась в сегодняшнем дне. Я думала, у меня с тобою развеются все сомнения. Но вижу, что для тебя меня нету. Вот ты собрался осветить века, а осветил ли хоть одну близкую тебе душу? Я имею право задавать тебе вопросы, потому как самим сердцем страдала за тебя. Думала, сгинь весь лес, вся земля – провались прахом весь белый свет, но выгорело бы его дело. А ты? А ты? И зачем я здесь? По-моему, я просто как собака, забежавшая на чужой двор.
Звонок телефона.
П ы л а е в (берет трубку). Пылаев. Ты что, не нашел другого времени? Ну-ко повтори. Кто там мешает? Повтори, говорю. Так что же ты молчал? Да ты что? В час? Это же победа! Черти! Еду. Сам. Сам. Пока никому. Никому. (Бросает телефонную трубку на рычаги.) Нефть хлынула. Нефть! (Открыв дверь.) Коля! Черт, где ты? Колька, заводи мотор. Нет, что ни говори, а Пылаев не зря живет на белом свете.
В е р а. Но как же я? Объясни. Помоги. Ах, какая я гадкая. Гадкая, гадкая.
За сценой сигнал автомашины.
П ы л а е в. Я бегу. Бегу. А ты домой. Каждый из нас должен знать и делать свое дело. Бог даст, увидимся. (Уходит.)
В е р а. Ушел. Каждый должен делать свое дело. Боже мой, какая истина. Да, да. Пылаев, Ведунов, Митяев, даже этот Кузякин знают свое дело и болеют им. А я всегда почему-то возле чужого дела. Как все нехорошо. Горько и гадко. Мерзко и гадко. Пылаев. Этот через все перешагнет. А куда я?
КАРТИНА ВОСЬМАЯ
Прямо перед зрителями в низине широкая пойма Иленьки. Вдали, в дымке, река. Справа, вероятно в излучине реки, вырубленный лес: видны одинокие, сиротливо согнувшиеся деревья и мелкий подлесок. На солнце справа голые кусты черемухи – за ними дорога, по которой проходят машины. Слева высокий тын, за ним, сквозь кусты сирени и рябины, виден угол дома. Ближе к зрителю ворота во двор Ведуновых. У ворот лавочка. Раннее осеннее утро. Солнце только осветило заречные дали. На скамье у ворот В е р а и Г а л я. У скамейки стоят два чемодана.
В е р а. Роман на прощание опять хвалил мои глаза. Будто ничего и не было. А я гляжу на него и вижу, лжет, и все-таки верю. Ни гордости, ни совести у меня перед ним – полное затмение. Будто приворот какой-то. А все-таки что-то потеряно. Видимо, и я чем-то заплатила за свой обман. Чем? Наверное, своими надеждами. Видимо, много пережила здесь, много выстрадала и сейчас, когда уезжаю совсем, мне так больно, что я буду рыдать всю дорогу. Только бы теперь удержаться. Прожитого, каким бы оно ни было, всегда жаль: ведь в нем остались лучшие годы, порывы, желания. Я никогда раньше об этом не думала. Я все еще считала себя девочкой-дурочкой, которая не жила, и не влюблялась, и ее по-взрослому никто не любил. Я считала, что все вокруг меня: и люди, и земная краса, и дела людские – все это для меня. Только для меня. И вдруг ослепил меня встречный свет, и на меня посмотрели со стороны. Убожество. Материал. И теперь жаль. И себя, и Ивана. И тебя, сестричка.
Г а л я. Меня-то почему?
В е р а. Не повторишь ли ты меня? Я тоже когда-то ехала в эту глушь с надеждой. Что-то виделось, что-то маячило. А на деле…
Г а л я. Не надо, Вера, меня брать в сравнение. Я помню, с каким восторгом ты уезжала из нашей малюсенькой городской квартиры. Ты и твои подруги, не переставая, захлебываясь словами, говорили о новоселах, о жизни для кого-то. А я хочу жить не ради кого-то, а своей честной жизнью, и чтобы никто из-за меня не уронил ни единой слезинки. И уж если я приеду сюда, то – верь мне – не убегу. Пусть вся моя жизнь будет стоить копейку, но своя копейка дороже заезжего рубля.
В е р а. Но я не представляю, не верю, что здесь, в захолустье, можно прожить без мечты, без надежды. Чему детей-то ты станешь учить? К чему призывать?
Г а л я. Вера, Вера. Да люди по природе своей от будущего ждут только хорошего. Этому их не надо учить. А обещать им златые горы, когда твердо знаешь, что никаких гор, кроме тех, что укатали Сивку, не будет – это поповство. Будут они жить в таких же домах, с окнами и под крышей, станут много и непосильно работать, будут любить и страдать, и будут среди них счастливые и несчастные…
В е р а. Но где же для всех светлое-то будущее, во имя которого все мы живем?
Г а л я. Жить будущим – это ждать старость. А я просто стану учить детей добру. Ведь если человек не найдет добра в самом себе, то бесполезно ждать его от будущего.
В е р а. Я говорю с тобой и чувствую, какие мы разные: ты вся чужая. От разума, что ли. А я – одно слово – романтик за тридцать.
Г а л я. Но ведь это плохо, Вера. Плохо же. Знаешь, есть такой камень: издали блестит, манит, как золото вроде, и люди бросаются на него, а это всего лишь обман. Он так и называется – камень-обманка. И не обидит вроде, и не обрадует. Вот и среди людей так. Живет человек и не злой и не добрый. Обворожит, ослепит, а песней не приголубит. Потому что рожден остудным.
В е р а. Да, да. Вот такие мы и есть.
Г а л я. Извини, Вера, но ты никогда не была влюблена, если бы не слышала разговоры о любви. Извини, извини, Вера. (Плачет.)
В е р а. Да ты не плачь, не плачь. Я и сама… Иногда начну перебирать свою жизнь по косточкам, по жилкам – и самым счастливым временем нахожу пионерский лагерь, когда мы шагали под барабан. Стадом, гуртом, без лиц, выровненные, однообразные. И Роман Пылаев напомнил мне ту детскую игру в порядок. Для него нет людей, а есть народ, толпа. Я преклоняюсь перед ним за его широкий охват и ненавижу, что он не увидел меня. Так мне и надо. Ну и конец истории с заезжим рублем. А ты когда домой?
Г а л я. Вероятно, послезавтра. Степан Дмитриевич поедет на пристань за трубами, и я с ним прямо к пароходу.
За сценой гудит машина.
В е р а. Ну, это мне. Прощай, Галя. Прощай, сестричка. Передай Ивану, что я отзовусь на любую его весточку.
Из ворот выходит В е д у н о в. Из-под горы, от реки, поднимаются К у з я к и н и Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Кузякин несет воду на коромысле. У ворот останавливаются.
Д а р ь я С о ф р о н о в н а. Спасибо, Максим. Совсем ног не стало. Прежде, бывалоча, бегом эти бадейки носила.
К у з я к и н. Прежде-то я, Дарья Софроновна, кудри носил. А теперь вот плешь – помажь да ешь. (Ведунову.) Стоишь?
В е д у н о в. Стою.
К у з я к и н. Глядишь?
В е д у н о в. Гляжу.
Дарья Софроновна уходит во двор.
К у з я к и н. Там, в Совете, тебя ждут.
В е д у н о в. Знаю. Пылаев уже дважды присылал.
К у з я к и н. А ты?
В е д у н о в. Не о чем мне с ним говорить.
К у з я к и н. Верно, Иван Павлович. Стой на своей линии. А вон, кажись, евонная машина идет. Так и есть. Сам едет. Беспокойствие, понятно, переживает. Мужики велели сказать тебе, чтобы ты крепко стоял.
В е д у н о в. Ты будь тут, Максим Петрович.
За сценой шум мотора. Хлопают дверцы машины. Входит П ы л а е в.
П ы л а е в. Добрый день, Иван Павлович.
В е д у н о в. Добрый день.
П ы л а е в. На самолет опоздал, Иван Павлович, ищу с тобой встречи.
В е д у н о в. Сегодня воскресенье – я дома.
П ы л а е в. Может, мы поговорим, Иван Павлович, конфиденциально, так сказать. С глазу на глаз.
Отходит в сторону и увлекает за собой Ведунова. Следом за ними идет Кузякин.
Скажи товарищу, он лишний тут.
В е д у н о в. В нашем деле нет лишних.
К у з я к и н. Вы меня, Роман Романович, не бойтесь. Я все знаю. Вы хотите уговорить председателя, чтоб он отозвал свою жалобу. Там небось не дураки сидят, должны понять, хоть вы и герой, но с дырой. Вот так. Да.
П ы л а е в. Откуда все это известно?
В е д у н о в. Меня вызывали в район, Роман Романович. Просили, чтобы не пачкать вашего имени. Знамя вам приготовлено.
П ы л а е в. Но, дорогие товарищи, Иван Павлович… (Кузякину.) Не знаю вашего имени-отчества…
К у з я к и н. Крой так.
П ы л а е в. Дорогие мои. Друзья. Я лечу с хорошим докладом, а тут ваша жалоба. Поймите, наконец, ведь за моей спиной стоит огромный коллектив. Вы и на его дела бросаете тень. Вот утром надо бы лететь, а я получил телефонограмму из управления: не выезжать, пока не добьюсь от тебя, Иван Павлович, положительного решения.
В е д у н о в. К доброму делу призваны вы, а беретесь за него грязными руками. И вместо блага выходит преступление. Если я, Роман Романыч, просил с мужиков ответа за котелок незаконно выловленной рыбешки, то что я могу обещать вам, подумайте сами.
П ы л а е в. Что же ты меня с крохоборами-то сравнил. Ведь им, кроме котелка ершей, ни черта в жизни не надо. А я бьюсь за многое. Вы поймите наши масштабы. Разве я для себя?
К у з я к и н. Да ежели бы ты для себя, так, может, когда-нибудь и наобедался. А так тебе уему не будет. Уж пусть тебя уймут добры люди. Пойдем, Иван Павлович. Морочно, однако, ладиться.
Кузякин и Ведунов, глядя на небо, уходят в ворота.
П ы л а е в. Видали вы их. Преступление! Да и пусть будет так. Но преступление становится не преступным, если оно поднято до высоты подвига и благой необходимости. Шаманы. Рукоплескать еще будете.
