Текст книги "Чекист"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Через две недели, в середине мая, Митя вместе с 3-й бригадой отправился на Восточный фронт.

ПОД МЕЛЕКЕССОМ

Батальон – несколько сотен измотанных, пятые сутки не спавших, плохо вооруженных людей, – растянутый в тонкую цепочку, с неимоверным трудом выдержал одну за другой две отчаянные атаки белых.

Противник отошел уже в сумерках.

Ложбинка, в которой лежал Митя, за этот трудный день была им обжита до последнего стебелька, пропахшего порохом, согретого и примятого его телом. Казалось, кроме этой ложбинки, да кучки патронов под рукой на расстеленном носовом платке, никогда в жизни ничего больше у него не было и не будет...

Только когда сзади затарахтела полевая кухня и раздалось позвякивание котелков и ложек, Митя понял, что можно наконец опустить голову щекой на землю, разжать ладонь, приварившуюся к ложу винтовки, вытянуть замлевшую руку.

Вся степь перед ним до самых холмов, за которыми стоял враг, заполнилась туманом. Он перевел уставшие глаза на высокое небо – половина его была еще добела раскалена дневным зноем, но другая половина уже остывала, багровея и темнея. В глазах все еще копошились черные фигурки, перебегающие по степи, поблескивали штыки атакующих офицерских рот, и от неестественной, необъятной тишины было тяжело до боли в ушах...

Проснулся он от оглушительного металлического скрежета. Возле самой его головы полевая мышка царапала по котелку. Митя мгновенно ощутил сосущий голод и ругнул себя за то, что проспал ужин.

– Чего стараешься, пусто там, – тихо сказал он, и мышка сразу присела, сжалась в комочек, вытянула вверх подрагивающую острую мордочку.

– Съешь кашу-то, ведь с салом, – произнес знакомый голос.

Митя повернулся. Васька Рыжий лежал рядом, курил. Митя заглянул в котелок.

– Ты принес?

– Эге, – лениво протянул Рыжий, – вижу, проспишь...

Митя с аппетитом съел холодную кашу, долго выскребал остатки.

Несколько минут они лежали рядом молча. Потом Митя сказал, не глядя на Василия:

– Сын подрос – не узнаешь.

Василий не ответил, но Митя знал, что он ждал от него слов о сыне и сейчас блаженно улыбается в темноте.

Впереди послышались движение, невнятный говор. Митя насторожился, поднял голову.

– Беляки своих подбирают, – не пошевельнувшись, отозвался Василий.

И они еще долго лежали рядом, молча глядя в звездное небо.

Трудно первые дни на фронте – одному, среди чужих людей. Василий помнил это по себе. В его душе зрела грубоватая, заботливая нежность к этому пылкому веселому пареньку, который так неудержимо и так бездумно рвался в каждое опасное и трудное дело. И ведь Митя был в батальоне единственным, кто мог поговорить с ним о доме, о жене и сыне...

– Медведева к командиру! – прокатилось по цепи.

Митя закинул за плечо винтовку, побежал на зов.

Командир батальона сидел на борту тачанки, свесив ноги, пламя костра било ему в лицо, освещая снизу цыганскую шевелюру, из-под которой сверкали живые, как ртуть, глаза. Кивнул на разостланную на земле карту:

– В разведку просился? Карту понимаешь?

У Мити перехватило дыхание – осуществлялась его мечта.

Как влекло его к этим смелым, отчаянным ребятам, которые по ночам, получив короткий приказ, вскакивали на коней и по двое – по трое уносились во мглу, чтоб пробраться во вражеский лагерь, выхватить там языка и, примчавшись назад, встретить суровую похвалу командира, молчаливое уважение товарищей. Как хотелось ему вот так же небрежно броситься потом у костра на место, оставленное для него товарищами, и так же молча есть из котелка, предупредительно переданного ему по рукам. Как нравилась ему эта традиция молчания, которая окружала разведчика: он никогда не рассказывал о событиях своего таинственного ночного рейда, и его никогда никто не расспрашивал. Только, бывало, подмигнет, заворачиваясь в шинель, чтобы заснуть, и все понимают – было дело!

– Грамотных у нас не хватает. А тут без карты не пройти. Разберешься?

Глаза командира так и жгли его насквозь. Но признаться, что не знает карты, упустить, может быть, единственную возможность стать разведчиком? Нет, ни за что! Он и без карты всюду пройдет.

И, слегка охрипнув от волнения, Митя ответил:

– Разберусь!

Командир соскочил с тачанки, подошел к карте.

– Гляди же! Вот идет дорога. Мельница-ветряк. Затем бугор, видишь... За ним хутор...

Отойдя от командира, Митя наткнулся на Василия.

– Старшим назначили, в разведку! – захлебываясь от радости, шепнул он другу.

Василий, потупившись, угрюмо буркнул:

– Слыхал. Разве ты понимаешь по карте-то?

Но Митя, счастливый, уже несся собираться в дорогу.

* * *

Двигаясь почти наугад, чудом находя в темноте дорогу, под утро вышел Митя со своим товарищем к хутору. С бугра открылось внизу в серой дымке селеньице, втиснутое в узкую, темную лощинку. Митя приказал спешиться и поставить коней за бугор, а сам сбежал по крутому склону и с разбегу плюхнулся в сухой колючий бурьян на задах какой-то полуразвалившейся избы.

Мите следовало выяснить, нет ли в хуторе белых, так как на другой день намечалось наступление и хутор лежал на пути движения их батальона, выполнявшего обходный маневр.

Хутор неторопливо просыпался. Хрипло пропели петухи. Где-то звякнула щеколда, завизжали петли. Сонно проворчал что-то старческий голос и, видимо отпихнутая ногой, коротко, нехотя тявкнула собака. Звучно шлепая босыми ногами и кутаясь от рассветной свежести в овчинный полушубок, пробежала молодая растрепанная бабенка и юркнула в ближнюю избу.

По всему было похоже, что военных в хуторе нет. Митя собрался уже вернуться за бугор. Но в эту минуту хлопнула дверь соседней избы, кто-то затопал по ступенькам крыльца, протяжно, сладко зевнул басом, и Митя решил воспользоваться случаем: для верности еще расспросить местного жителя. Вскочил и смело повернул за угол.

– Здравствуйте! – сказал он человеку, который шел ему навстречу, – и замер. На френче, наброшенном на плотные, широкие плечи, тускло золотились погоны.

– Что? Кто такой? – забормотал офицер. Вдруг он понял, одутловатое лицо его стало белым, и, пятясь как-то боком, он с криком прыгнул на крыльцо. Откуда-то рядом с ним появился солдат-часовой, он суетливо срывал с плеча винтовку и щелкал затвором. Митя отскочил за угол избы, побежал через бурьян. Грохнул выстрел. По хутору пошел переполох, залаяли собаки, в разных концах закричали: «В ружье! В ружье!»

Из-за бугра верхом вынесся красноармеец, ведя в поводу Митиного коня. Пока Митя бежал, он быстро, на выбор стрелял по хутору, и Медведев успел вскочить в седло.

– Давай! – во весь голос крикнул Митя.

Они обогнули бугор как раз тогда, когда со стороны хутора поднялась отчаянная, беспорядочная стрельба.

* * *

Дикая скачка длилась уже около часа. Лошади стали храпеть и сбиваться. А приметных мест, которые они проезжали ночью, все не было – ни ветряной мельницы, ни заросшей извилистой балочки с родниковым ручейком... Вокруг расстилалась ровная бурая степь.

– Стой! – крикнул его спутник и, подъехав вплотную, решительно соскочил на землю. – Не туда заехали!

Митя с тоской огляделся по сторонам. Очевидно, в спешке они поехали от хутора по другой дороге. Плохо дело! Ведь нужно немедленно предупредить батальон, что хутор занят белыми. А Митя совершенно не представляет себе, в какой стороне свои. Товарищ, маленький, щуплый красноармеец, с тревогой и надеждой смотрел на него:

– Куда же нам теперь?..

– Сейчас сообразим... – спокойно протянул Митя, глядя то на солнце, уже оторвавшееся от горизонта, то на белеющую дорогу, – она убегала далеко, куда глаз хватал. Но в груди у него все больше холодело и в горле поднималась противная горечь. Заблудились!

Лошади жадно выщипывали редкие зеленые стебли. Оглушительно звенела степь кузнечиками. Стало припекать, и запахло полынью. От всего веяло таким покоем, так уверен и спокоен был этот стройный плечистый Медведев с веселыми синими глазами, что маленький красноармеец, растянувшись на земле, завистливо вздохнул:

– Хорошо, кто грамоту знает. Зиркнул в карту, враз видит, где что, куда ехать... И девки тебя, видать, любят...

А Митя в это время смотрел на карту, испещренную волнистыми линиями, черточками, точками, сложными значками, и ничего не понимал. Он грыз и клял себя за легкомыслие, за мальчишеское фанфаронство, которые через несколько часов обернутся предательством: батальон попадет под внезапный огонь противника и будет уничтожен по его вине! Хоть бы понять, что означают эти линии и знаки, хоть бы догадаться! Ах, почему он не выучил этого заранее!.. Митя чувствовал, что готов расплакаться.

– Так. Дело понятное, – со спокойной улыбкой сказал он, складывая карту и пряча ее за пазуху. – Надо ехать прямо на запад, чтоб солнце в спину пекло.

– С тобой не пропадешь! – радостно откликнулся красноармеец.

И, свернув с дороги, они медленной рысью поехали через степь на запад.

* * *

Едва стемнело, батальон выстроился в походном порядке. Ездовые спешно увязывали тюки, нагружали повозки. Не более двух десятков людей осталось у костров и на позициях, чтобы обмануть внимание противника. Бой должен был начаться рано утром, и за четыре – пять часов, оставшихся до рассвета, батальону предстояло пройти немалое расстояние до хутора, чтобы занять свою позицию на бугре.

Но командир медлил. Разведчики не возвратились – тревожный признак. Опасно вести людей почти вслепую. Он все Надеялся, вот-вот, в последнюю минуту вернется Медведев. Несколько раз замечал Василия Рыжего, который слонялся возле штабной тачанки и прислушивался к разговорам.

– Что тебе? – остановил его командир.

– Дружка моего все нет... – проговорил Василий, и в голосе его прозвучала просьба.

– Теперь уже некогда искать! – жестко сказал командир. – Идти надо! – Потом впился в него колючими глазами, мгновение подумал и потеплевшим голосом добавил: – Ладно, пойдешь с разведкой, может, встретитесь. – Коротко закончил: – Передай команду «Вперед».

Темная масса людей зашевелилась и с тихим шорохом тронулась – точно ветер прошелся по степи.

* * *

Вконец измученные многочасовыми скитаниями по раскаленной степи, голодом и жаждой, под вечер стояли разведчики на вершине холма и с отчаянием смотрели на огромный военный лагерь, раскинувшийся под ними. Дымили походные кухни, горели костры, копошилось множество людей, торчали в небо оглобли бесчисленных обозов, и у самой околицы большого села поблескивали крылья аэроплана. А далеко впереди, почти на горизонте, угадывались линии окопов и заграждений. Это были главные силы белых.

– Все, – глухо сказал Митя. – Дальше некуда.

– Нет, ты мне разъясни, пожалуйста, – жалобно заговорил его товарищ, – чего ж ты весь день в карту смотрел? Чего ж теперь делать?

Представив себе весь ужас разгрома, которому может подвергнуться его батальон в жестокой ночной засаде, Митя схватил за руку товарища и горячо сказал:

– Друг, я во всем виноват! Ничего в этой проклятой карте не понимаю! Главное, своих предупредить. Ведь они на хутор пойдут сегодня ночью...

Маленький красноармеец свистнул от удивления.

– Вот это да!.. – Потом долго молчал и наконец так крепко выругался, что у Мити даже немного отлегло от сердца.

– Значит, одно остается, – заключил красноармеец, – ворочаться под хутор и там ждать своих.

Весь день после того, как они бросили лошадей, он покорно плелся за Митей, не проявляя ни малейшей инициативы. А тут вдруг решительно шагнул вперед и, кинув через плечо: – Запрячь свою карту! Так найду! – быстро пошел на восток. Митя последовал за ним.

Была глубокая ночь, когда они снова подошли к хутору. Там слышалось движение, изредка звякало железо. Кто-то вполголоса отдавал команду, и тотчас раздавался топот сапог или дробный цокот копыт. Чей-то бас громко произнес:

– Пленных не брать, ребята! С богом!..

И вразброд глухо застучали сапоги по укатанной дороге.

Разведчики лежали в высокой траве, напряженно всматриваясь в темноту, сдерживая дыхание.

«Как предупредить? Как предупредить?» – Мите казалось, эта мысль так стучит в его голове, что слышно на весь хутор.

– Если б знать, что наши близко, можно бы выстрел дать, – словно в ответ ему шепнул красноармеец.

Если б знать! Может быть, они подходят уже. А может, еще далеко... Ведь до рассвета добрый час. Но если они подходят... Если вот в следующую секунду там впереди застрочат по дороге пристрелянные пулеметы... И решение у Мити созрело мгновенно. Бесповоротно.

– Доставай гранату! – и первый пополз к плетню, к дороге.

Когда колонна поравнялась с ним, он с силой швырнул гранату в самую гущу. Послышался глухой удар, чей-то стон. Наступила секундная тишина. И затем взрыв. Гулкое эхо раскатилось над степью. И началось. Крики. Стрельба. Почти сейчас же неподалеку взорвалась еще граната. Митя бросился туда вдоль плетня. Товарищ его лежал здесь же в огороде и методически постреливал. Митя упал рядом с ним и тоже стал стрелять. Разведчиков заметили. Постепенно огонь белых сосредоточился на них.

Небо посветлело, и теперь было видно, что они лежат почти в центре села. Стали отползать к земляному погребу, поросшему травой. Но и там укрыться было невозможно. Справа, перелезая через плетни, к ним бежали офицер и несколько солдат.

Митя высыпал на землю последние патроны – отходить было некуда.

Сперва он только увидел, как кто-то, делая саженные прыжки, спускался по склону бугра к селу. Человек этот нес на плече что-то громоздкое, странно размахивал рукой и кричал. Тут Митя заметил, что офицер целится из-за плетня. Прижавшись к земле, Митя выстрелил в него, но промахнулся. Офицер перелез через плетень, пошел прямо на разведчиков, но на полдороге остановился и вдруг, повернувшись, хромая, медленно побежал назад. И тогда Митя наконец услышал:

– Держи-и-ись!..

Там, на склоне бугра, Васька Рыжий пристроил свой пулемет и бил оттуда остервенело, длинными очередями, неистово чертыхаясь и матерясь. Издалека донеслось «ура-а!..»

– Наши-и! – радостно тонким голосом вопил за Митиной спиной маленький красноармеец.

Белые бежали врассыпную, бросая оружие, повозки, лошадей.

Митя выпрямился во весь рост и, потрясая над головой винтовкой – кончились патроны, пошел навстречу Василию, крича что-то нелепо восторженное.

Василий привстал на одно колено, потом нога его как-то странно медленно подвинулась, поползла. И, обеими руками прижав к груди пулемет, в обнимку с ним он покатился с бугра в ржавый колючий бурьян.

* * *

3-я Орловская бригада на Восточном фронте проявила истинный героизм.

Для Мити же началась настоящая, трудная школа войны, в которой ему предстояло многому научиться, не только чтению топографических карт.

КОНЕЦ ИЛЛЮЗИЙ

Заседание Военно-революционного Совета Брянского укрепрайона 25 сентября 1919 года затянулось до полночи – Деникин подходил к Орлу.

Александр Медведев подписал протокол заседания, попрощался с членами Совета и поспешно вышел. Он торопился в Чека.

В городе почти не было света, и Александр в густой мгле ощупью, скользя по мокрой дороге, спускался с Покровской горы. Ему казалось, что все вокруг полно тревоги и вражды: злобно притаились темные обывательские дома, трусливо обезлюдели улицы, даже собаки не брехали. Все затаилось в ожидании – чья возьмет.

Напряжение борьбы достигло огромного накала. Вчера наложили контрибуцию на городских купцов и взяли пятнадцать заложников, а ночью в городе уже кем-то расклеены листовки о «зверствах» Чека. Вся волчья свора завозилась. На улицах Брянска появились анархисты, отсидевшие после прошлогодних эксцессов, и тотчас же начались в городе разговоры о забастовках на заводах. В штабе 14-й армии на днях схватили деникинскую шпионку, пытавшуюся выкрасть оперативные документы. А сегодня утром на складе Арсенала обнаружилось хищение ста килограммов пироксилина. Конечно, вполне возможно, что эти события не имеют между собой прямой связи. Просто приближение Добровольческой армии воодушевило все враждебные силы. На этом сегодня особенно настаивал Цеховский, которому Александр поручил расследовать дело о краже пироксилина.

Цеховский посмеивался над провинциальной манией заговоров: «Во всяком преступлении ищи спекуляцию. Смутное время – каждый торопится урвать кусочек». И надо признать, он виртуозно распутывал спекулятивные комбинации, вылавливал спекулянтов и в этом деле был незаменим. Историю с пропажей пироксилина он тоже объяснял чистой спекуляцией. «Спекулянты ждут Деникина, запасаются товаром. Я найду вам эту взрывчатку в какой-нибудь бакалейной лавочке в самом Брянске».

В его предположениях было много убедительного, и многие верили этому, хотели верить. Даже сегодня, когда Медведев просил санкции на обыск в монастыре в Белых берегах, ему отказали. Сотрудник земотдела, тихий земский агроном, покраснев, кричал тонким голоском:

– Опять заговоры?! Чека разрушает образцовое хозяйство! Вот где контрреволюция! – Он докричался до того, что назвал монахов пролетариями и объявил о врастании монастырских хозяйств в социализм. Над этим, конечно, посмеялись, но обыскивать монастырь не разрешили.

– Положение не столь серьезно, как тебе мерещится, – сказали ему.

– Нервы у тебя сдают, Александр, паникуешь, – так заключил председатель Совета.

Но Медведев ничего не мог с собой поделать: теперь ему казалось подозрительным все, даже поведение земотдельца.

Он отдавал себе отчет в том, как опасно поддаться мании подозрительности – предела тут нет. Но когда думал о судьбе революции, о том участке борьбы, который ему доверили, сознавал, как важно десять, двадцать, сто раз проверить каждый факт, пока не останется ни тени сомнения.

Вдруг мелькнула тревожная мысль – он остановился. Только что он подписал протокол, пятым пунктом которого значилось... Он даже ясно увидел эту страничку:

Протокол № 3 заседания Военно-революционного Совета Брянского укрепрайона от25 сентября1919 года

С л у ш а л и:

5. Заявление Коллегиального Правления объединенных церквей г. Брянска о приносе и принятии и хождении по домам г. Брянска из Свенского монастыря иконы Свенской Божией Матери.

П о с т а н о в и л и:

5. Разрешить.

Да, да, у него тогда же шевельнулось подозрение. Казалось бы, обычный крестный ход... Однако в последнюю неделю монахи белобережного монастыря зачастили в гости к враждовавшим с ними свенским собратьям. Что, за внезапная дружба? Разве это не удивительно? А многочисленные паломничества в Белые берега самых странных паломников, в том числе и женщин. Недаром его удивило тогда появление у монастыря этой Хрусталочки – Таисии Простовой... И еще более тяжелое подозрение возникло у него, так что даже холодок пробежал в груди и он попытался отогнать эту мысль. Но в следующее же мгновение взял себя в руки: значит, нужно проверить.

Он был так погружен в свои мысли, что вздрогнул от шепота совсем рядом, почти у самого уха.

– Кто? В чем дело? – спросил Александр свирепо и чиркнул зажигалкой. Прыгающее пламя осветило в черной нише ворот смущенное лицо девушки с изломанными пушистыми бровями, с поджатыми губами, удерживающими озорной хохот, и гневную курносую физиономию юноши, готового ринуться в смертельную драку.

– Ладно, ничего, – буркнул Медведев и быстро пошел, улыбаясь в темноте. Он шел мимо собора, мимо рынка и теперь видел, что улицы совсем не безлюдны: во многих углах темнели застывшие пары. Громко стуча сапогами по булыжной мостовой, прошагали три человека с винтовками – рабочий патруль. А на дворе, где стоял караульный батальон, тихо и страстно пела гармонь. На душе у него становилось легче. Жизнь не затихает, жизнь идет! Все нежное и прекрасное живет, живет на зло всем чертям!

Он весело кивнул часовому и вошел в дом Брянской чека.

Еще неделю назад, когда обозначилось направление удара деникинской армии, коммунисты Брянска и Бежицы перешли на казарменное положение. Ночевали в тех же комнатах, где днем работали.

Сотрудники встретили Александра тревожным молчанием. Он мгновенно почувствовал: беда!

Ответственный дежурный положил перед ним на стол телефонограмму из ВЧК. Медведев дважды перечитал:

«Сегодня, 25 сентября, озверевшими контрреволюционерами брошена бомба в зал заседаний Московского Комитета партии большевиков. Много жертв. Преступники не задержаны. Примите меры на местах. В ответ на белый террор мы обязаны усилить красный террор. Революция в опасности».

В ту ночь никто в Чека не ложился. До утра удалось арестовать трех анархистов, находившихся в городе под вымышленными именами.

Часа в три ночи к Медведеву вбежал Цеховский. В отличие от других сотрудников он был, как всегда, аккуратно выбрит, подтянут, выутюжен. Он радостно улыбался.

– Александр Николаевич, следы пироксилина найдены!

– Как? Где? Рассказывайте! – встрепенулся Медведев.

– О, у меня есть один замечательный босяк, – тонко улыбнулся Цеховский. – Дайте мне пять человек и две повозки, через два часа пироксилин будет тут.

Щеголеватость, с которой работал Цеховский, одновременно и нравилась и раздражала. Словно для него все это был постоянный парад, непрекращающийся спектакль. Но работал он действительно ловко. И когда за окном весело протарахтели повозки, Медведев взглянул на часы: он знал, через сто двадцать минут ящики с пироксилином внесут в его кабинет.

Однако вскоре все еще больше осложнилось. Едва отъехал Цеховский, к Медведеву размашисто ввалился восемнадцатилетний Гриша Семичастный, по собственным словам до революции плававший на какой-то черноморской посудине; на ленточке его бескозырки сохранились расплывчатые остатки букв.

Гриша небрежно козырнул и проговорил, гнусавя:

– Начальник, есть шанс!

– Семичастный, не кривляйся! – осадил его Медведев. Он упорно отучал Гришу от этого «флотского» жаргона.

– Ладно, серьезное дело, а ты на мелочи кидаешься!.. – обиделся тот. – Слушай, я сейчас с вокзала. Оказывается, неделю назад в Москву был отправлен товарный вагон под охраной двух красноармейцев. У начальника вокзала спрашиваю, какой груз. Говорит, военный. Ну, кроме штаба четырнадцатой – некому. Я – туда! Не пускают. Шум. Я рвусь. Мандат сую. Мне под нос – пушку. Драка. Думаю, еще посадят. А тут вы ждете. Штука? Смотрю, выходит кто-то – синее галифе, черная косоворотка с ремешком, глаза черные, усы черные. Все козыряют. Конец, думаю, начальство новое – упекут. А он взял мандат, расспросил. Смотрю, смеется. И вот, верьте – нет, за плечи меня обнял. Улыбка у него такая счастливая, будто брата родного увидел...

Гриша обвел сияющими глазами чекистов, собравшихся на его громкий рассказ.

– И говорит: «Человек врагов Советской власти ловит, а вы задерживаете! Пропустить и показать документы – отправляли мы там что-нибудь в Москву или нет». – И пропустили! Верите – нет? И знаете, кто он такой?!

– Орджоникидзе, – ответил Александр. – Он назначен членом Реввоенсовета 14-й армии.

Гриша с восторгом расписывал подробности встречи, но Медведев вернул его на землю.

– Что же ты там выяснил, Гриша?

– А, да! – Гриша вытянулся и отчеканил: – Четырнадцатая армия за последнюю неделю ни одного товарного вагона в Москву не отправила.

И вот тогда-то Медведев впервые совершенно ясно сказал себе, что в товарном вагоне в Москву под охраной двух мнимых красноармейцев был отправлен украденный пироксилин и что Владислав Цеховский знал об этом. Александр даже не мог объяснить себе, на чем основана его уверенность. Ведь Цеховский работал безупречно. Но появление Таи в монастыре, поведение Владислава в дни мятежа гарнизона, когда он так и шнырял возле штаба бригады, настойчивость, с которой он все валил на спекулянтов, – это вместе с антипатией, питаемой к нему Александром, укрепляло его вывод. «Нет, нет, сначала проверить, тщательно проверить, – останавливал себя Медведев, – еще слишком многое неясно».

– Спасибо. Иди отдыхай, Семичастный!

Заперев дверь за Гришей, в третий раз приступившим к рассказу о своей счастливой встрече, Медведев стал обдумывать, как он поступит, когда Цеховский явится и начнет объяснять, почему не привез пироксилин. Ведь,это будет первая проверка для Владислава.

Уже рассветало за окном, когда Цеховский вошел в кабинет председателя Чека. С ним пять бойцов, ездивших на операцию, они угрюмо смотрели в пол. Цеховский был растрепан, ворот кителя расстегнут, одна пуговица оторвана. Брови его нервно прыгали.

– Где спекулянт? – тихо спросил Медведев.

– Александр Николаевич, он неожиданно открыл стрельбу... – растерянно стал оправдываться Цеховский. – Я хотел ворваться через окно. Он бросился на меня... И кто-то из ребят уложил его...

– Да, вот как вышло, – подтвердил один из бойцов. Медведев поглядел на них. Это были надежные ребята, коммунисты, которых он знал много лет.

– Досадно, – сказал он, отвернувшись. – Значит, пироксилин не нашли... – Волнуясь, прислушивался он к интонации, с которой ответит Цеховский. А тот удивленно взглянул на Медведева и с обидой воскликнул:

– Что вы, Александр Николаевич! Привезли! В сарае обнаружили. Все сто килограммов, как в аптеке!

Медведев вспоминал потом, какое огромное облегчение, настоящую радость испытал он, когда ребята внесли в кладовую запаянные металлические ящики.

Широким, открытым жестом пожал руку Владиславу, сказал от самого сердца:

– Спасибо. Большое спасибо! Иди спать. Домой иди. Теперь до утра ничего не случится. Подробности расскажешь завтра. А ведь я сомневался...

Цеховский, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза, спокойно поблагодарил, напомнил бойцам, чтобы прибрали коней и повозки, и не спеша ушел.

Перед тем, как подняться к себе в кабинет и лечь спать, Медведев записал номер и вес каждого ящика. Запер дверь, поставил часового. Улегшись на диване, собираясь задуть лампу, уже слипающимися глазами пробежал колонку цифр, попытался сложить... Сознание путалось, сто килограммов никак не получалось. Но им овладело упрямство, решил заставить себя произвести это несложное действие – неужели не справится с усталостью! Широко открыл глаза, пересчитал. Помотал головой, пересчитал снова. Замер. Потом вскочил и, не надевая сапог, босиком сбежал в кладовую. Там он снова осмотрел каждый ящик, снова аккуратно списал цифры, снова сложил... Он долго сидел на каком-то сломанном стуле с высокой и холодной кожаной спинкой, старался взять себя в руки, все тщательно обдумать, оценить, принять решение... В ящиках, которые привез Цеховский, было сто тридцать килограммов пироксилина!

* * *

Утром 26 сентября Митя Медведев сошел с поезда и, не заходя домой, явился в Чека навестить брата.

Александр будто и не удивился ему, будто и не было этого знойного черного загара на сухих скулах, этих по-солдатски коротко остриженных волос, грубоватой возмужалости во всем облике Мити.

Они сидели друг против друга, одинаково положив руки на широко расставленные колени.

Митя сдержанно, по-взрослому чуть подтрунивая над собой, рассказывал о своих первых боях под Мелекессом. Да, сначала он здорово робел. Но у него оказался верный друг – пулеметчик Василий. Жене его привет везет, сам Василий в госпитале... Вообще бригада дралась геройски. Даже не верится, что эти люди бузили весной. Бригаду теперь переводят под Питер: Юденич наступает. Митя по пути заехал, на два дня. Теперь он порученец при комиссаре.

Александр внимательно, почти строго смотрел на него, вдруг сказал:

– Расскажи подробно о Цеховском – все, что помнишь, что видел, что знаешь.

– Есть улики? – прямо спросил Митя.

– Нет, улик нет, – ответил Александр, – а есть только моя твердая уверенность. Но этого мало! Пожалуйста, расскажи о нем все. Очень важно. Понимаешь? Очень.

Митя пытался убедить себя, чего вся эта история ему уже совершенно безразлична. Однако после разговора с братом он очень медленно шел пыльной дорогой к своей Бежице, не удержался и свернул к тому спуску у реки, где когда-то ночью стоял в двух шагах от Хрусталочки и Владислава...

Отец очень постарел: сгорбился и стал ходить легче, почти невесомо. Мать удивила: стала еще проворнее, шумнее. И, оказывается, главная в доме – она! Месяц назад побывала в Москве, привезла оттуда букварь – учит азбуку.

– На что тебе, ворона, – смеются соседки.

В ответ она весело блестит глазами.

– Газеты читать! Воюем ведь!..

Мите очень обрадовалась и, продолжая неистово носиться по дому, теперь все время улыбалась. Но когда ночью примчался взволнованный Александр, всех всполошил и потребовал, чтобы Митя немедленно ехал с ним в Москву, она, погладив его стриженую голову, сказала:

– Езжай, езжай, Митя. Видишь, прискакал, значит, больно нужно.

* * *

Поезд тащился от Брянска до Москвы почти восемнадцать часов. Братья были одни в купе. Александр спал, подстелив шинель, подложив под голову портфель. Митя сидел напротив у окна, смотрел в ночь, на черный занавес леса. Занавес иногда раздвигался, показывая спящие полустанки с зелеными светлячками у стрелок, с лунными отблесками на рельсах, мертвые железнодорожные составы, людей и мешки, сваленные в груды на платформах... Итак, он едет на очную ставку. Соображения председателя Брянской губчека в Москве сочли убедительными. Арестовано несколько подозрительных, прибывших из Брянска, они отрицают всякую связь с анархистами, называют себя вымышленными именами. Александр сказал Мите, что подробностей не знает, но убежден: Петр среди них. Митя должен его опознать. Александр уверен, что существует связь между анархистами, Цеховским, пропажей пироксилина и взрывом в Москве.

Митя смотрит в окно, почти не видя, чтобы только через много лет с удивлением обнаружить: каждая подробность осталась в памяти, даже синее мученическое лицо старика, прижавшееся к стеклу на какой-то короткой остановке. Сколько суток старик ждет поезда?

Митя не испытал радости, когда поверил в то, что Владислав враг. Ему было больно за Таю. Все это было слишком грязно для нее.

Сто тридцать килограммов пироксилина – вот что окончательно убедило Александра. Значит, сведения о том, что пропало именно сто килограммов, неточны. А раз так, то, возможно, украдено и не сто, и не сто тридцать, а гораздо больше... Новая, тщательная проверка показала: он прав – недоставало трехсот пятидесяти килограммов. Во время вторичной проверки заведующий складом застрелился.

Почему же Цеховский так уверенно отрапортовал, что сто килограммов найдены? Он, видимо, не подсчитал вес – был слишком уверен. Возможно, сам распорядился, чтобы в сарае было приготовлено ровно сто килограммов. Исполнители подвели его: ошиблись в счете. Главного же свидетеля он сам убрал. В нарочно вызванной перестрелке нетрудно было сделать это незаметно. А представить кражу как простую спекуляцию, доказать, что весь украденный пироксилин остался в Брянске, было необходимо, чтобы никто не заподозрил, что часть пироксилина отправлена в Москву – двести двадцать килограммов!