Текст книги "Чекист"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Лошадка, не сбавляя рыси, бодро везла по укатанной дороге. Над неподвижным тулупом время от времени вскидывался кнут. Снег скрипел и шуршал под полозьями, и сани заносило то одним, то другим боком. А вокруг застыла белая степь, и чудилось: совсем близко, в трех шагах за бугром, где густела ночь, обрывается дорога. Но за бугром снова оказывались все те же три шага, и еще, и еще, и так без конца.

Разговор затих разом. На них будто повеяло холодом от степи, от далеких звезд. Три человека в санях, еще недавно и не подозревавшие о существовании друг друга, движимые общим порывом, сдвинулись теснее.

* * *

Хозяин, угрюмый человек с тяжелым взглядом, молча впустил в хату, плотно притворил дверь. Губенко неподвижно сидел у стола, подперев голову рукой, тоскливо глядел на огонь керосиновой лампы. Он коротко кивнул Медведеву и тотчас снова уставился на огонь.

Хозяин также молча проводил Медведева в другую комнату. Оттуда, из-за ситцевой занавески, была видна часть первой горницы и застывший у стола Губенко. Его тонкие губы слегка шевелились, вероятно, он молился. Прошло около часа. Но вот наконец снаружи послышались быстрые шаги. Дверь стукнула. Губенко тяжело встал, отошел в сторону. В комнате зашумели, и прямо напротив Медведева, на угол стола, сел статный молодой человек. Он глянул на занавеску, отвернулся и быстро, не таясь, заговорил:

– Слышали? Наших скоро начнут раскулачивать, в Сибирь высылать. Ждать больше нельзя. Павло, тебе задача: подготовь список всего начальства в Каховке. Адреса домашние... Соображаешь? Чтоб взять всех сразу. За два дня успеешь?

– Сделаю, – вяло проговорил агроном.

– Ты готов? – повернулся Адаменко к хозяину. – Дочка не злякается?

– Все одно в Сибирь идти, – мрачно пошутил хозяин. – Вон агроном уже подавал про меня сводку.

– Не то настроение у вас! – покачал головой Адаменко. – Накажи, чтоб запасла у фельдшера побольше бинтов и ваты.

– А оттуда, – хозяин неопределенно кивнул на окно, – з закордону будет помощь?

– Без них не начнем. Оттуда приедет человек – подаст знак. Услышите, что Жорж приехал, готовьтесь. Агитацию не разводите. Подготовку надо вести тонко. Поддерживать тех, кого Москва обвиняет в правом уклоне. Соображаете? Теперь вот что. Меня ищет один человек – Брагин его фамилия. Бывший офицер. Он знает, что я от ГПУ скрываюсь. Придет сюда. – Адаменко выразительно посмотрел на хозяина. – Ликвидировать!

– О, господи! – заныл Губенко. – У тебя с ним какие-то старые счеты. Зачем же теперь, когда у нас общее дело... Кровь человеков на избраннике...

– А, прикрой ты свою звонарню! – с досадой оборвал его Адаменко. – Никакого общего дела. Мы с вами боремся за самостийну неньку Украину, а золотопогонники хотят нашими руками единую, неделимую возродить... Ликвидировать! Чуешь? Он свое выполнил. Теперь зброю и войско з закордону мы тут вместо него принимать будем. Ну, все. Ясно? Я поехал. Проверь, как там на улице...

Хозяин неторопливо прошел в сени. Агроном тихо спросил:

– Слушай, Адаменко, ты и вправду веришь, что выйдет дело?

Адаменко опустил плечи, задумчиво проговорил:

– Черт его знает... А в общем, надоело мне все это!

– Так брось... – осторожно сказал агроном.

– Нельзя. Этот, – кивнул Адаменко в сторону ушедшего хозяина, – первый меня пристрелит. Они не смирятся. Все равно драться будут за свое добро. А я слишком тесно с ними связался. И вожак им нужен, атаман... Я подошел.

– А сейчас ты правду говорил?

– Насчет Жоржа и прочего? Правду. Не мои слова – чужие. За что купил, за то продаю.

Вернулся хозяин, кивнул, и Адаменко вышел. Подождав, когда затихнут шаги на улице, хозяин рванул занавеску и грубо сказал:

– А ну, выходи!

Медведев прошел к окну.

Хозяин, не спуская с него тяжелого взгляда, спросил:

– Чи ты не Брагин часом?

Это было даже смешно – искать Брагина и самому оказаться им.

– Нет, я не Брагин, – улыбнулся Медведев.

Хозяин оглянулся на Губенко.

– Кого ты привел? Ты ж казав, то наш человек. А то кацап! Москаль! – Желваки заходили у него на скулах. – Вин же все чув! – В его руке очутился топор. Он грузно шагнул к Медведеву.

– Губенко! – тихо сказал Медведев, берясь за пистолет. – Прикрой дверь.

Но Губенко, метнувшись к двери, скороговоркой зашептал:

– Не убий! Господь бог сказал: «Не убий!» – Взявший меч, от меча погибнет! Не убий...

Неизвестно, чем бы все кончилось, если б в хату не ворвался Сердюк.

– Чи ты з глузду зъихав, чи що? – напустился он на хозяина. – Прибыл до тебя человек из выщего центру проверить Адаменку. У него полномочия от самого Петлюры, царствие ему небесное, а ты с топором! – И честный бухгалтер, за всю жизнь не сказавший ни слова неправды, стал вдохновенно рассказывать о том, с какими нечеловеческими трудностями пробирался этот посол Европы в Чаплинку.

– Правду каже? – все еще не выпуская топора из рук, обратился хозяин к агроному.

– Т-так... – закивал тот, дрожа.

– Що це значить «так»? – насел на него Сердюк. – Человек должен успокоиться. Побожись ему! Ну! Живо!

– Ей-богу, – прошептал Губенко и перекрестился.

– Ну вот! – с удовлетворением сказал Сердюк. – Теперь все ясно?

– Раз так, выбачайте, – смущенно проговорил хозяин. – Я людина темна...

На улице, пока ладили сани, Губенко все каялся перед Медведевым в своей трусости:

– Слаб человек! Держит его плоть, яко дьявол.

– Неужели так бы и продолжал стоять и молиться, если б он меня топором хватил?

– Не знаю, не знаю.

– Может, даже рад был бы? – с интересом спросил Медведев.

Губенко вздрогнул.

– Ох, глаза у тебя... занозливые!

– И паскудная же у тебя душа, Губенко, – проговорил Медведев.

– Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза. А я ненавижу! – вскрикнул Губенко. И потом долго молчал, отвернувшись.

Уже устроившись в санях, Медведев сказал ему жестко:

– Так вот, мое категорическое требование – привести к нам Адаменко, добром или силой. Как можно скорее.

* * *

Не веря в успех дела, Адаменко быстро согласился на предложение агронома – нужно было спасать шкуру. Вскоре оба явились в Херсон к Медведеву. Оказалось, существовал подробный план захвата Крыма, Каховки, Аскании-Нова – территории, входившей некогда в Таврическую губернию. Образованное из украинских националистов правительство должно было немедленно обратиться за военной помощью к Западу.

Получив от Адаменко пароль, Медведев отправился на явку к одному из кулацких вожаков на хутор под Асканией-Нова. Теперь он поехал с вооруженной группой, которая, как личная охрана «пана эмиссара», не отходила от него ни на шаг.

Приехали часов в семь вечера. А уже через час и на протяжении всей ночи мчались отовсюду на хутор кулаки на добрых конях, с оружием, с запасом патронов и харчей. Очень скоро Медведев понял, в чем дело. Весть о его приезде разнеслась по округе молниеносно, и его приняли за Жоржа, которого с таким нетерпением ждали.

Посланный Медведевым курьер вызвал воинскую часть. К утру хутор был окружен. После короткой перестрелки больше двухсот человек вместе со штабом были взяты и отправлены в Херсон. Брагина на хуторе не оказалось, и на Херсонщине он больше не появлялся. Ходила слухи, что он бежал за границу...

* * *

Был конец января тридцатого года, когда Медведев получил очередное назначение. Повсюду в те месяцы кипела подготовка к первому колхозному севу, к первой колхозной весне. Нужно было спешить в новые места.

Перед отъездом Медведев зашел к Сердюку домой попрощаться. Уже две недели, как Семен Семенович вернулся к своим мирным обязанностям, и Медведев застал его за кипой папок и конторских книг. Согнувшись в три погибели, он скрипел пером, раздраженно переругивался с женой, которая своими придирками без конца отвлекала его, и все кутался в дырявый вязаный платок, спасаясь от сквозняков.

Медведеву он очень обрадовался, усадил, позвал детишек:

– Вот они, наследники!

Худенькие мальчики воспитанно подали гостю руки. Жена Сердюка смущаясь предложила чаю.

– Да брось ты свою писанину хоть на десять минут ради гостя! – зашипела она на мужа, который так и не отложил пера и, разговаривая с Медведевым, продолжал коситься в книги.

Медведев с нежностью смотрел на этого маленького, взъерошенного человечка в железных очках.

– Что, Семен Семенович, неужели больше не тянет на чекистскую работу? – с улыбкой спросил он.

– А? Куда? – Сердюк с трудом отвлекся от вычислений, которые вертелись у него в голове. – Ну, что вы! Все это как сон! Разве я способен? Стрельба, знаете... Опасности... Куда мне! – Он махнул рукой. – Вот разве когда-нибудь внукам расскажу, как я месяц чекистом был. И то не поверят. Скажут, брешет дед... Нет, я уж своим делом займусь. Ведь нам на колхозный сектор кредит увеличили вдвое против плана. Кроме того, открываем курсы трактористов, руководителей колхозов. Мне теперь только считать и считать...

Медведев уехал, как всегда, испытывая грусть от расставания и волнение перед новыми делами.

ДВЕ КОММУНЫ

– Довольно! Дальше не могу! Лягу сейчас здесь... и умру на глазах у всех.

– Вперед. Наружный, вперед! Шире шаг, бегом!

– Нельзя же превращать воскресную прогулку в физкультурный кросс.

– Сжальтесь! Пощадите! – закричали сзади.

– Ну, ладно, – смилостивился наконец Медведев, останавливаясь и со смехом разглядывая толстую, неуклюжую фигуру интенданта Наружного, который в своем щегольском, ослепительно белом костюме еле бежал за ним, обливаясь потом и жалобно причитая. – Вы делаете успехи, Наружный! Скоро вылечим вас от одышки.

В некотором отдалении следовала большая группа мужчин и женщин, одетых легко и пестро, по-летнему. Одни несли в руках плетеные корзины, прикрытые белыми салфетками, другие – свернутые подстилки. Кто-то захватил с собой удочку и ведерко.

А впереди, далеко обогнав Медведева и его спутников, неслась к реке ватага детишек.

– Ну вот! Вы в диких дебрях, где еще не ступала нога человеческая! – торжественно объявил своим сотрудникам Медведев. – Перед вами катит воды тихая Случь. А там, за полями и холмами, раскинулось древнее поселение Звягиль.

– Звягиль? – изумился кто-то. – Пять лет живу в Новоград-Волынске, не слышал, что поблизости древнее поселение...

– А я вот узнал, хоть и нахожусь здесь всего четыре месяца. Ну, ничего, скоро и вы увидите, – загадочно проговорил Медведев. – А пока отдыхайте, располагайтесь, граждане, как дома!

С шутками и смехом стали устраиваться на травянистом склоне, в тени густой ивы.

Прошло часа полтора, когда кто-то спохватился: дети исчезли. Родители встревожились, бросились на поиски.

Наконец заметили невдалеке над прибрежными кустами голубую струйку дыма. Только тогда обратили внимание: и Медведева нет.

– Ну, конечно, он, как всегда, с ребятами!

Когда подобрались к кустам, увидели весело полыхающий костер и вокруг завороженных ребят. Они пекли картошку. Медведев лежал, как и все, опираясь на локти, лицом к огню и рассказывал какой-то захватывающий случай из гражданской войны. Ребята слушали, открыв рты. Время от времени кто-нибудь веточкой выкатывал из золы картофелину, перебрасывая на руках и дуя, с упоением съедал. Иногда Медведев распоряжался:

– А ну-ка, очистить картошку для маленьких! – или: – Следующий, за хворостом!

На подошедших родителей даже и внимания не обратили. А горячая картошка в черной обугленной корочке была такая ароматная, такая вкусная... Через минуту взрослые уже лежали вперемежку с детьми, тянулись за дымящимися картофелинами.

– Дай отцу, ты пятую лопаешь.

Когда Медведев окончил, кто-то из отцов вспомнил другой интересный случай. Потом еще. Теперь уж родителей нельзя было остановить.

Почему-то дома они никогда ничего не вспоминали!

– Ребята! А это что? – вдруг воскликнул Медведев, посмотрев за реку.

Там над деревьями висело огромное багровое солнце.

– Поздно. Пора идти.

Назад к месту привала шли общей толпой и пели «Картошку». Под деревом спал Наружный. Его со смехом разбудили. Есть никому не хотелось, и почти все понесли обратно.

Свежий ветерок дул над полями. У всех было светло и легко на душе.

– Славная прогулка! Первый выходной так хорошо отдохнули! – с удовольствием проговорил Наружный. Это вызвало новый приступ веселья: ведь он все проспал.

– Я к тому, что засиделись мы там в Управлении, – оправдывался он смущенно.

– Но почему мы возвращаемся другой дорогой? – удивился кто-то.

Медведев вел их куда-то в сторону.

– Не все неизведанные места я вам показал, – серьезно сказал он. И, круто свернув с дороги, остановился на краю большого котлована.

Это был выработанный и давно заброшенный каменный карьер. Небольшие пещеры – следы разработок – темнели на поросших склонах. Серый туман опускался на дно котлована. Вокруг сгустились тени

И все увидели: от виднеющегося вдалеке города к котловану двигалась вереница каких-то странных маленьких существ. Медленно приблизившись, они стали спускаться по противоположному склону, исчезая в пещерах. Это были дети. Они шли в отрепьях, худые, хилые, безмолвные, как крошечные старички.

– Кто это? – прошептал чей-то испуганный голосок. – Дядя Медведев!

– Беспризорные, – тихо ответил он.

– Это ужасно! – вздохнул кто-то.

– Откуда же так много? В городе кажется, что их меньше.

– Не кажется ли вам, друзья, что мы с вами немного зажирели... – произнес Медведев.

Наступило молчание.

– Ты знал, что здесь творится или случайно? – резко спросил Воронин, старый чекист, буденновец.

– Да, я уже несколько дней хожу сюда, – признался Медведев.

– Что же делать?

– Давайте оставим им всю еду! – предложила черноглазая девочка и шмыгнула носом.

– Конечно, конечно, – засуетились женщины, выгружая припасы на землю.

– А дальше что будет? Так же невозможно оставить! – побагровев, воскликнул Воронин. – Надо что-то придумать! Почему в других местах организуют интернаты, ну, я не знаю... трудовые колонии...

– Коммуну! – сказал Медведев.

– Черт возьми, неужели не могут у нас организовать коммуну?

– Вы же знаете наш райнаробраз! – вздохнул Наружный. – Полтора человека, и средств ни копейки лишней.

Потом никак не могли вспомнить, кто первый предложил взяться за это дело самим. И вдруг все показалось возможным. Долго шумели, доказывая, с чего и как надо начинать. Ведь в Москве, в Харькове, в Киеве по призыву Дзержинского чекисты уже организовывали подобные коммуны.

– А в Звягиль что же, не пойдем? – вспомнил кто-то из детей.

– Звягиль? Вот же он! – показал Медведев на город.

– Да это наш город!

– Звягиль – его древнее название. А сейчас это Новоград-Волынский. Звягиля больше не существует! Хотя... – Медведев заглянул в карьер. Бледные огоньки костров засветились в его глубине. – Вот это, пожалуй, еще Звягиль. Пора, пора ему окончательно исчезнуть!

К городу подошли, когда уже стемнело. Прощаясь, кто-то не удержался и не то с удивлением, не то с восхищением сказал:

– Медведев, а Медведев! Ну и хитер же ты!..

И всем сделалась ясной его сегодняшняя уловка. Он сам, не обидевшись, смеялся, признаваясь:

– Схитрил! Честно говорю, схитрил, братцы! Нарочно завел к карьеру.

* * *

Со старой фотографии смотрят испуганные, растерянные лица маленьких оборвышей. Однажды ночью их вытащили из гранитных щелей карьера, из мокрых, темных подвалов и привезли в уютный белый домик с садом. Чекисты целыми семьями вышли на эту небывалую операцию. А сколько было перед тем хлопот! Сколько было вышито салфеток, накидок, полотенец и занавесок! Не хватало мебели – и то стул, то табурет пропадали из комнат здания ГПУ и чудесным образом перемещались в этот белый домик за городом. Наружный хватался за голову, за сердце и писал заявления об отставке. Очень трудно было достать кровати. Их собирали по всему городу. Но самой сложной оказалась проблема питания. Коммуна возникла среди года, и ни в каких сметах средства на нее предусмотрены не были. Сперва опустошили кладовые столовой Управления. Потом собрали деньги у сотрудников. После горячего выступления Медведева на заседании бюро горкома партии было принято решение о сборе по городу «шефгривенника» для коммуны. Но скоро коммуна съела и «шефгривенник», и «культгривенник», и еще какие-то суммы, из-за которых у Наружного был очередной сердечный припадок. Завхоз коммуны теперь ежедневно появлялся в кабинете Медведева, и по мрачному выражению его лица тот понимал: дела плохи. Последние запасы продуктов были на исходе.

Заведующий отделом народного образования всей душой сочувствовал организации детской коммуны, но помочь ничем не мог.

– Слушай, да напиши ты своему начальству, чтоб их там прошибло! – наседал на него Медведев. – Морозы ж на носу. Продукты кончаются. А ребята уже учатся. Оркестр мы там организовали. Ведь ожили дети!

Заведующий, круглый, мягкий и добрый, разводил руками и вытаскивал из ящика стола письма, отношения и даже телеграммы, в которых черным по белому стояло: по спискам никакой детской коммуны в Новоград-Волынске не имеется, просьба не загружать аппарат ненужной перепиской. А в последнем коротеньком письме весьма нервным почерком было написано: если, мол, вы проявили такую вопиющую недисциплинированность, что самовольно организовали коммуну, то проявите хоть минимум дисциплинированности и немедленно распустите ее.

– Нет, нет и нет! – отрезал Медведев. – Хоть бы кто-нибудь из этих твоих начальников заинтересовался, приехал, попытался помочь. А то в острословии упражняется! Коммуна жить будет. Так и напиши им.

Он пошел к секретарю горкома.

– Опять с коммуной? – в отчаянии воскликнул секретарь, молодой голубоглазый парень из рабочих. – Ну, чем еще можно помочь? Ведь по существу-то мы того... легкомысленно как-то... А? Раз – два, организовали... А базу-то не обеспечили. Не подготовили. Мне уж звонили из Харькова, ругали...

– Что ты предлагаешь?

– Может, действительно передать ребят в какую-нибудь колонию?

– Если мне не изменяет память, секретарь горкома с оркестром открывал эту коммуну, даже речь произнес, – напомнил Медведев.

– Говорил! – с досадой отозвался секретарь. – Ты тогда такую агитацию развел...

– Хорошо ты говорил! – вздохнул Медведев. – И о том, что все население города заменит им родителей, и о том, что перед ними новая жизнь открывается...

– Ладно, сам помню, – отмахнулся секретарь.

– Что ж, поезжай произнеси вторую речь, все, мол, наоборот, ребята.

– Вот человек! Сам же втравил меня в эту историю и теперь... Говорил мне лубенский секретарь: «Ой, едет к тебе беспокойный человек – Медведев. Жизни не будет!» Ты когда у него работал?

– С год назад, – ответил Медведев и улыбнулся. – Хороший народ в Лубнах!

– Ну, вот, там тоже весь город сагитировал. Говорят, ни одного спокойного выходного дня не было – сплошные субботники.

– Ага! – просиял Медведев. – Мы там славный стадион соорудили!

– Слушай, ну что же нам теперь делать с этой коммуной? Ведь вместе с вами и я, понимаешь, в глупейшем положении.

– Существует один выход, – задумчиво сказал Медведев.

– Ну?

– Самому тебе поехать в Харьков и попытаться уладить дело. Секретаря горкома там выслушают.

Секретарь походил по комнате, полистал календарь на столе, заглянул в какие-то бумаги.

– Хорошо. Через два дня поеду в Харьков.

– Вот это дело! – обрадовался Медведев. – Я пошлю с тобой своего помощника. Не возражаешь? Для связи...

Секретарь с удивлением взглянул на Медведева.

– Ну, заноза! Это значит, и в Харькове мне покоя не будет!

* * *

В Харькове средства выделили. Но только на полгода. И предупредили: приедем, обследуем, если коммуна жизнеспособна, так уж и быть, окончательно легализуем, а нет – денег больше ни гроша, коммуну закроем.

Это известие встретили с огромной радостью. В последние дни воспитатели и учителя приуныли – с часу на час ждали приказа о ликвидации коммуны. От ребят скрывали, что грозит их новому дому. Но они сами чувствовали – уныние висело в воздухе. Кроме того, совет коммуны знал о затруднениях с продуктами, а это было тревожным признаком.

Медведев собрал совет коммуны и воспитателей. После первых восторгов, после того, как и ребята, и учителя с задором поговорили о том, что, мол, пусть приедут, пусть посмотрят! – наступило раздумье.

– А вдруг им у нас не понравится? – проговорила высокая тоненькая девочка с грустными глазами.

– Заныла! Чего им тут не понравится? Был я в Харькове! Дым и грязь. А тут сад, поле, речка! – кипятился председатель совета Стасик, маленький, тщедушный мальчик.

– Погодите, ребята, – сказал завхоз, подкручивая свои «буденновские» усы, которыми очень гордился. – Я эти комиссии знаю. Они на внешность смотрят. В спальни зайдут, чего они там увидят?

– Кровати! – догадался веснушчатый Вовка, представитель малышей.

– Кровати! – передразнил завхоз. – Разве это кровати? Сборная окрошка! А мебель? Стыдно сказать: табуретки из ящиков, стулья проволокой подвязаны. Вешалки – кривые гвозди.

И чем больше завхоз перечислял недостатки, тем более убогим представлялось им помещение, которое до того казалось таким уютным и удобным.

– Да-а... – протянула пожилая, с худым и строгим лицом учительница младшей группы. – И воспитательный процесс у нас... Летом ребята еще работают в огороде, в саду. А зимой? Вы же знаете, вопрос политехнизации стоит сейчас очень остро... Это тоже серьезный минус, товарищи.

– И вообще, что это за коммуна без настоящей работы! – снова загорячился Стасик.

– Ясно, – сказал Медведев. – Нужно срочно организовать в коммуне мастерские. Какие?

– Конечно, по дереву! – оживился завхоз. – Хоть табуреток настроим.

– Не будьте фантазерами, – строго произнесла пожилая учительница. – Где вы достанете оборудование?

– Ну да, его распределяют централизованно. А мы опять вне плана...

Снова наступило молчание.

– Оборудование будет! – вдруг сказал Медведев. – Я ручаюсь!

– Ура-а! – закричал Стасик и вылетел в коридор, где собралась вся коммуна. – У нас будут мастерские!

* * *

Оборудования, конечно, нигде не было. Секретарь даже осунулся, когда Медведев заговорил с ним о мастерских.

– Все! Больше про коммуну слышать не хочу! В городе ни одной пилы свободной нет! У меня посевная в голове!

– А если найдем?

– Не найдете.

– А если?

– Ну, ваше счастье – отдадим!

И ГПУ в Новоград-Волынске, помимо основных своих дел, занялось розысками неиспользуемого столярного инструмента и оборудования.

В один из февральских дней в кабинет к Медведеву ворвался интендант Наружный. Он держался рукой за сердце, и пот лил с него ручьями.

– На... на... на путях! – еле выговорил он, обрушиваясь в кресло.

– Что на путях? – Медведев вскочил, налил воды в стакан. – Пейте. И говорите толком.

– Там, там... – показывал куда-то Наружный, судорожно глотая воду, – в тупике! – не в состоянии отдышаться, мычал и объяснял что-то обеими руками.

– Вы опять перестали делать зарядку, – строго сказал Медведев.

– Перестал, перестал, – прошептал Наружный и, наконец успокаиваясь, внятно произнес:

– Беспризорный.

– Ну?

– Стоит на путях, в тупике.

– Ну?

– Надо взять.

– Ну и взяли бы его сами.

– Так он же американский!

– Американский беспризорный?!

– Его без документов не отдают.

– Ничего не понимаю! – За год работы Медведев никак не мог привыкнуть к манере Наружного сообщать новости. – Что за американский беспризорный? Живой? На двух ногах?

– Зачем на ногах? – удивился в свою очередь Наружный. – Обыкновенный, на колесах.

Медведев устало опустился на стул.

– Вот что, Наружный, начните опять с самого начала.

– На путях, в тупике, стоит вагон с беспризорным деревообделочным заводиком американского происхождения, – по складам проговорил Наружный, – не понимаю, что тут непонятного...

На торжествующий клич Медведева в кабинет сбежались сотрудники.

Через полчаса целая делегация чекистов окружила запломбированный товарный вагон. Перепуганный начальник станции потрясал папкой с накладными.

Вагон, оказывается, пришел несколько дней назад в адрес земотдела. Заведующий земотделом сообщил, что этот портативный заводик подарен американской профсоюзной организацией для передачи сельскохозяйственной коммуне. Его и отдали передовой коммуне района «Свобода».

– Я поеду в «Свободу», я уговорю их! – решил Медведев.

* * *

Февраль ушел, оставив за собой сплошную необозримую распутицу. Поля еще были покрыты серым ноздреватым снегом, но дороги уже превратились в непролазные коричневые реки.

Конь тяжело дышал, с трудом вытаскивая копыта из густой грязи. Впервые за много лет Медведев снова ехал верхом и наслаждался и не торопил усталого коня.

Был полдень, когда Медведев со своим помощником Витей Баст подъехал к коммуне «Свобода».

Многочисленные хозяйственные постройки широко раскинулись вокруг большого рубленого дома, крытого новым железом. В высоких окнах красовались ажурные занавеси, зеленел папоротник. За домом сквозил большой яблоневый сад.

На крыльцо вышел приземистый старик в бурках, в смушковой папахе и суконной толстовке, подпоясанной шелковым шнурком. Из-под густых седых бровей остро смотрели по-молодому чистые голубые глаза.

– Где мне найти председателя коммуны товарища Лемешко? – окликнул его Медведев.

– Никифор Лемешко – это буду я, – с достоинством сказал старик.

– Мы к вам из горисполкома, – проговорил Медведев, слезая с коня и отдавая Вите повод.

– Зайдите в контору. – Старик отворил дверь и прошел вперед. С порога вполоборота кинул: – Коней тут привяжите, никто не тронет.

В просторной светлой комнате на оклеенных обоями стенах висели какие-то списки, листочки с цифрами, выделялся большой плакат с багровым заревом и бурой землей, на фоне которых белел стройный жеребец, под плакатом призыв: «Незаможник, на коня!»

«Политотдел редко заглядывает, – подумал Медведев, – плакатик-то десятилетней давности!»

Старик уселся под портретом Ленина. Поднял голову, приготовился слушать. Медведев собирался начать с истории о беспризорных детишках – хотелось тронуть этого хмурого старика. Но вдруг почувствовал: не нужно. И коротко изложил суть дела.

К концу его рассказа в комнату через внутреннюю дверь вошел человек лет сорока в грубых сапогах, в пиджаке и рубахе с галстуком. Приятно щуря глаза, он мягко пожал им руки, представился:

– Агроном коммуны.

– Лемешко Иван, сын, – добавил старик. – Завод просят передать для беспризорных, который для столярного дела.

Лемешко-сын понимающе кивнул головой.

– Да, конечно, для детей это очень важно. – Аккуратно стряхнул с пиджака крошки.

«Обедали», – отметил про себя Медведев.

– Правда, оборудование уже отдано нашей коммуне... Как же теперь? – Агроном поглядел на них и улыбнулся, словно прося совета.

– Вагон-то еще в городе! – напомнил Медведев.

– Да, да... Ну что ж, придется созвать общее собрание, спросить народ... Как, отец?

– Ладно, – неприязненно сказал старик и стал смотреть в окно.

– Вы ведь понимаете, мы с вами не можем тут решать за всю коммуну, – как бы исправляя бестактность отца, мягко пояснил сын.

– Нельзя ли собрать людей сейчас? – попросил Медведев. – Добираться до вас далеко. А время не терпит.

– К сожалению, сегодня не успеем. Жилые постройки у нас чрезвычайно далеко разбросаны.

– Жаль, очень жаль, – проговорил Медведев, прикидывая, остаться ли здесь до завтра. Поднимая голову, увидел, что агроном пристально смотрит на его грудь. Тот, почуяв, что взгляд замечен, быстро спросил:

– Давно работаете в ГПУ?

Разошедшиеся полы тужурки приоткрыли значок «Почетного чекиста», полученный Медведевым в тридцать втором году.

– Да, как видите, – сказал он и поднялся, решив, что оставаться не надо. – Когда же будет ответ?

– Послезавтра. Мы сообщим в горисполком.

Старик, не вставая, кивнул на прощание. Сын проводил на крыльцо.

– К севу готовитесь? – будто невзначай спросил Медведев, полной грудью вдыхая свежий воздух.

– А как же! Сроки подходят, – отвечал агроном. И, что-то сообразив, быстро добавил: – Инвентарь ремонтируем на местах, в бригадах... – он неопределенно махнул рукой в пространство. – Семена есть. Машины есть. Коммуне ведь у нас главное внимание!

– Да. То-то я смотрю... – Медведев устроился в седле, – как-то уж больно спокойно тут во дворе... Ну, конечно, на местах готовитесь. Значит, ждем ответа.

– Послезавтра. Не задержим! – с улыбкой поклонился агроном.

– Ну как? Я думаю, отдадут? – спросил его Витя, когда они отъехали от коммуны.

– Кто? Эти-то? Ни за что! – уверенно ответил Медведев.

Через день в горисполком пришло сообщение: общее собрание членов коммуны «Свобода» постановило завод детской коммуне не отдавать.

* * *

Очень уж странной показалась Медведеву эта коммуна, организованная при доме Никифора Лемешко, и он стал собирать сведения.

Коммуна была создана три года назад из богатых хуторян, признана земотделом и стала пользоваться всеми установленными льготами. По существу же никакой коммуны не было. Люди остались на своих хуторах, машины, скот, имущество – все находилось в руках прежних владельцев. Они получали лучшие семена и, конечно, снимали лучшие урожаи. А единоличники – бедняки и середняки – не получали ни семян, ни машин, ни льгот и разорялись.

– Сергачев, – сказал Медведев при встрече начальнику политотдела МТС. – Ведь это же кулацкая коммуна! Что вы смотрите?

– Точно! – воскликнул Сергачев. – Сто раз я этому завземотделом твердил. «Нет», – отвечает, и точка. Говорит, эта коммуна славу району создает. Разрушить ее, говорит, не дадим. Даже других сумел убедить!

– А в горкоме рассказывал об этом?

– Доказательства, говорят, подавай. Формально у них там все обставлено – не подкопаешься.

– И коммунисты у них есть?

– Два человека: Лемешкин сын, агроном. Видел, может, вежливый такой.

– Видел. А другой?

– Нечаев. Вроде из бедняков. А молчит. Боится их, что ли?..

– Позови меня на собрание коммунистов МТС, Сергачев.

– Да с радостью!

* * *

Целую неделю наблюдал Витя Баст за Нечаевым, жившим в Выселках, верстах в пяти от хутора Лемешко. Витя должен был собрать сведения о коммуне и выяснить отношение к ней со стороны беднейших крестьян.

За два дня до собрания в МТС Медведев приехал к Вите в Выселки. Он нашел своего помощника расстроенным и обескураженным.

– Никто ничего не говорит! – жаловался он Медведеву. – Вообще мир и покой. Черт его знает, может, и вправду у них настоящая коммуна! Ну, были раньше кулаками, потом осознали...

Вите было девятнадцать лет...

Прогуливаясь, Медведев и Баст в темноте подошли к дому Нечаева. Витя шагнул в сад, поманил Медведева.

– Заходи. Он и дома-то никогда не ночует, все на хуторах. Старуха мать одна живет. Может, поговоришь с ней?

– Да, хитрое дело... – задумчиво сказал Медведев, следуя за Витей. – Почему же беднячество не вступает в коммуну, если она настоящая?

В это мгновение над ним со свистом пролетело что-то тяжелое. Выхватив пистолет, Медведев бросился в глубину сада. Кто-то прыгнул к нему. Он почувствовал на груди цепкие пальцы, рвущиеся к горлу. Не желая стрелять, ударил рукояткой браунинга. Раздался стон, и руки отпустили его.