Текст книги "Чекист"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Часть вторая

БАНДИТЫ

Лунной августовской ночью 1921 года три всадника остановились на высоком берегу Северного Донца.

Загнанные лошади тяжело дышали. Вооруженные карабинами верховые были вконец оборваны, один совсем бос. Ехали без седел, видимо, на второпях уведенных крестьянских лошадях.

Они молча спешились, свели лошадей к реке, напоили. Долгое время слышалось только тихое «всюик, всюик, всюик» – лошади губами цедили воду, потом с шумом попятились, опустили морды, стали звучно жевать траву.

Один из трех хрипло сказал:

– Курить! Ну?

– Та нема! – с отчаянием отозвался босой жидким тенорком.

Некоторое время все трое стояли, не шевелясь, глядя на лошадей.

– Время! – повелительно сказал первый, быстро подобрал повод, волочащийся по мокрой траве.

Перебирая босыми ногами, не трогаясь с места, тенорок скороговоркой забормотал:

– Куды, куды, куды, господи боже ж мий? И так вже ж подыхаю! Который день, котору ночь!..

– Побалакай! – взбираясь на лошадь, мрачно прохрипел первый, очевидно старший. – И вправду, зараз подохнешь, як собака. Ну?

– Чого мы сюды заихалы? Чого тут не бачили? – продолжал хныкать тенорок.

– Не твоя собачья справа! – прикрикнул первый. – Батько буде тут через два дни, щоб и люди, и повозки, и кони – все було наготови! Ось твоя забота!

– Гриць, отпусти ты меня до дому, христом богом прошу! – взмолился тот и всхлипнул. – Я ж с Покровского, за тыщу верст отсюда... Гоняють нас отыи броневики, як сусликов... Все одно – каюк.

Гриць выхватил из-за пояса пистолет, щелкнул курком.

– Продался комиссарам, шкура!

– Боже ж мий, що ты, господь с тобою! – простонал босоногий, пытаясь вскочить на спину лошади и от волнения срываясь. – Стой, стой, заховай пушку, я ж ничего, я ж с вами... зараз... Ну, поихалы, чи що? – наконец взгромоздился он.

Молча подъехал к ним третий – совсем еще мальчуган в огромном рваном зипуне.

– Э-эх, войско! – угрюмо усмехнулся Гриць. – Броневики давно ушли на Ровеньки. Поездом их повезли на Харьков. Батько ще погуляет тут. Чуешь, герой?

– Ну от и добре! Я ж не знав. От и дуже добре, – попытался весело проговорить «герой». Но получилось так жалостно, что старший только отмахнулся.

– А, молчи ты... Тут нас сила ожидает! Маруська наша тут! Каменюка, Заяц, Черепаха – армия! Батько подойдет – на Старобельск двинем. В прошлом году мы там гостювали, зараз хозяйнувать будем. Що, не веришь? Ну так знайте, сегодня ночью в городе хлопцы напомнят, що жив наш батько. Чуете? – И, помолчав, сообразив, что сказал лишнее, добавил: – Только про то – ни слова! Ясно? – Он потряс пистолетом, сунул его за пояс. – Ну, герой, давай попереду, щоб я твою спину бачив. – Пропустив его вперед, дружелюбно кивнул мальчугану. – А ты, хлопче, сзаду, не отставай.

Они шагом переехали деревянный мост через Донец и рысью пошли на север.

Хлопец все больше отставал – лошадь, что ли, у него была послабее. И однажды, обернувшись, Гриць увидел, что сзади никого нет. Он остановился, подождал, проехал назад – третьего нигде не было. Стал звать, раза два выстрелил из пистолета. Прислушался. Только далеко-далеко лениво откликнулась собака.

А хлопец, переждав с полчаса в придорожных кустах, повернул направо и во весь опор помчался вдоль полноводного Айдара к тихому уездному городку Старобельску.

* * *

Ответственный дежурный Старобельской чека был оскорблен до глубины души.

– Что ж я тут, дворник или курьер? Я ответственный! Чуешь, душа из тебя вон? Ты обязан мне все сообщить!

Но этот худой и оборванный паренек только хлопал своими белесыми ресницами и упрямо твердил:

– Мне председателя надо. Позовите мне председателя. Я знаю, он тут в доме живет.

– Заладил! – раздраженно прикрикнул на него ответственный. – Значит, я ни с того ни с сего пойду будить председателя. Так ты себе понимаешь? Спросит, в чем дело. А я что? Не знаю. Явилась ночью персона и требует до себя начальство. Ха! Скажешь ты мне, кто такой, зачем пришел, почему оружие?

– Если не позовете председателя, я сам его найду! – угрожающе заявил паренек, как бычок, наклонив круглую, лобастую голову.

Ответственный сделал вид, что ужасно испугался.

– Ох, пронеси господи! Сейчас вызову до вас самого главного, только за ради господа не шумите!

Он встал, подтянул шелковый шнурок с кистями, через который слегка перевешивался начинающийся животик. Молодцевато повел жирными плечами.

– Караульный!

На пороге вытянулся красноармеец с винтовкой.

– Я иду за председателем. Никого не впускать, не выпускать! – Поравнявшись с караульным, шепнул: – Глаз не спускай с босяка. Провокация. Я рядом лягу, посплю до утра, в случае чего разбуди. – И уже громко: – Ну, жди, персона!

Прихватив карабин, поставленный пареньком в угол, твердой походкой, исполненной сурового достоинства, дежурный вышел из комнаты.

В ожидании председателя парень положил на стол руки, опустил голову... Через минуту он спал глубоким сном.

* * *

На рассвете город проснулся от трескотни выстрелов, криков, ржания лошадей, тревожной беготни. От реки на Монастырскую улицу с гиканьем вынеслась ватага верховых.

Встревоженный шумом, вышел из своего дома секретарь Старобельского укома Нехорошев. Он стоял на крыльце, зябко поеживаясь и близоруко щурясь на конников. Бандиты торопились и, возможно, проскочили бы мимо. Но он окликнул их:

– Товарищи! Вы откуда? Что случилось?

Скакавший впереди придержал красавца коня, шагом подъехал к Нехорошеву.

– А-а, Петр Петрович! – насмешливо сказал всадник низким женским голосом. – Извини, что не заметили начальство. – Женщина в кубанке, в кожаном кавалерийском костюме была красива. Дикие синие глаза ее смеялись, среди белых зубов поблескивала золотая коронка. – Наконец-то свиделись, секретарь!

Нехорошев понял, что перед ним знаменитая Маруся – золотой зуб, атаман самой жестокой в округе банды.

Он рванулся к двери. Но за его спиной уже кто-то стоял. А пистолет остался в кармане пиджака, в доме. Он искоса глянул на женщину. Та вызывающе весело закричала:

– Беги, секретарь! Скачи, секретарь! Уйдешь – твое счастье! Нехай хлопцы побачать, як комиссары бигають!

Ни слова не ответив, Нехорошев прислонился к перилам крыльца и отвернулся. Пристально смотрел он на лес, зеленеющий в дымке на другом берегу Айдара. И даже тогда, когда она процедила: «Гордишься!», когда по внезапной тишине понял, что она целится, не повернул головы, не пошевелился.

* * *

Медведев проснулся при первых же выстрелах. Сразу понял: бандиты! Он знал, что гарнизона в городе по существу нет, значит, нужно выиграть время, чтобы организовать сопротивление. И пока связные, посланные им, мчались в горсовет, милицию, армейский лазарет, стучались в дома, собирали коммунистов, группа чекистов во главе с Медведевым уже спешила к Монастырской улице.

Схватка завязалась на перекрестке. Бандиты стреляли, не спешиваясь. Кони под ними бились, шалея от стрельбы и крика. Один из чекистов бросился вперед, но вдруг остановился и, медленно кружась, повалился под копыта атаманского коня. Атаманшей овладело исступление: колотя каблуками по лошадиным бокам, она заставляла его растоптать тело раненого чекиста. Конь шарахался и бешено вертелся на месте.

Под одним из бандитов убили лошадь, она рухнула, придавив его; истошный вопль повис в воздухе.

На Классической, где-то в районе горсовета, тоже поднялась стрельба.

– Допомога! – радостно крикнула Маруся, вертя над головой плеткой.

Выполняя общий план набега, в город ворвалась банда Каменюки, но была задержана у горсовета группой вооруженных рабочих. Однако долго эта горсточка сдерживать бандитов не могла. Стоило Марусе прорваться в центр, ударить сзади – и дорога Каменюке расчищена, и тогда резня, погром, пожары...

Атаманша наклонилась к ординарцу, совсем еще мальчишке, не спускавшему с нее по-собачьи преданных глаз, что-то властно приказала. Ординарец привстал на стременах, гикнул, но затем как-то нелепо взмахнул руками и, заваливаясь назад, стал сползать с седла. Маруся растерянно оглянулась.

С тыла, перемахивая через заборы, к ним бегом приближалась группа вооруженных людей. Это Медведев, оставив на перекрестке отряд чекистов, с несколькими смельчаками пошел в обход. Маруся увидела высокого темноволосого человека, который легким шагом шел прямо на нее. Она выстрелила, промахнулась. Он все шел на нее, слегка запрокинув голову и, подойдя ближе, не спеша поднял маузер. Выстрел сорвал с ее головы кубанку. Белое лицо Маруси исказил страх. Она взмахнула плеткой и помчалась назад к Айдару. Бандиты врассыпную поскакали за ней.

На дороге осталось несколько убитых. Брошенный своими бандит, так и не выпростав ногу из-под павшей лошади, поднимался на руках и с отчаянием и злобой выкрикивал им вслед матерную брань. Сверху от лазарета спешила команда выздоравливающих. К горсовету подошел отряд милиции.

Каменюка отступил и вслед за Марусей ушел за Айдар. Весь набег продолжался меньше часа.

* * *

Разбуженный выстрелами, метался по комнате задержанный паренек. Он то пытался что-нибудь разглядеть в забранное решеткой окно, то, бросаясь к двери, с отчаянием молил:

– Пойди узнай, что там! Я не убегу. Честное слово, не убегу! – Затем принимался ругать себя последними словами: – Дурень! Проспал, дурень!

– Не возись, – добродушно уговаривал его караульный. – Твое дело сидеть, раз посадили, – и выразительно похлопывал по затвору, когда паренек приближался к порогу.

Вскоре стрельба прекратилась, паренек забился в угол и затих.

Был уже полдень, когда в коридоре зазвучали оживленные голоса. Бывший ответственный дежурный стремительно вошел в комнату.

– Ага, персона здесь! Сейчас мы с ней побеседуем, сейчас... – Радостно возбужденный после миновавшей опасности, он расхаживал по комнате, похлопывая себя по бокам и похохатывая, обращаясь то к караульному, то к задержанному: – Здорово мы их причесали! Я трех уложил! Эх, жалко Нехорошева! Что поделаешь, никто их не ждал. А этот смирно вел себя? Персона, теперь скажешь, какая у тебя там государственная тайна? Смотри ты, отворачивается. Ай-яй-яй, персона обиделась. Ну посиди, посиди, а я похожу... Нет, ты ему председателя самого подай!..

Внезапно прозвучало:

– Мурзин, перед кем вы тут маршируете?

На пороге стоял Медведев.

– А вот тебе и председатель... – растерянно пробормотал Мурзин, покраснел и засопел. Быстро оправившись, он даже посмеялся шутке: – Действительно, марширую. – Но глаза у него сделались злые. – Подозрительного допрашиваю. Пришел ночью, с оружием. Вас требует. Зачем, спрашиваю? Молчит. Провокация... Скоро я с ним закончу, доложу вам... – И так как Медведев не отвечал, Мурзин счел нужным добавить: – А сильно вы Маруську пуганули. Ведь она, стерва, никого не боится, а тут сразу утекла. Ловко вы через забор-то...

– Почему же вы меня не разбудили, Мурзин? – глядя в сторону, спокойно спросил председатель.

– В конце концов, имею я право самостоятельно допрашивать хотя бы вот таких молокососов! – вспылил Мурзин и носком сапога стукнул по корзине для бумаг так, что она опрокинулась и покатилась. – Без няньки! Меня до вашего приезда знали в губернии. Знали и доверяли.

Медведев молча вошел в комнату, поднял корзину, собрал в нее высыпавшиеся бумажки, поставил под стол. Мурзин, не отрываясь, следил за каждым его неторопливым движением.

Наконец Медведев выпрямился, сказал, не повышая голоса:

– Идите, Мурзин.

– Вы неправильно меня поняли, – забормотал Мурзин и, пятясь, осторожно выбрался из комнаты.

Караульный, вопросительно посмотрев на председателя, вышел, притворил дверь.

Тогда Медведев сел на скамью рядом с пареньком, положил на колени колодку маузера и, устало откинувшись к стене, тихо проговорил:

– Ужасно ты исхудал, Миша!.. Так ты знал об этом налете?

– Знал, товарищ Медведев! – зашептал паренек. – Махно сюда опять идет. Выслал нас подставы готовить. Через два дня Донец перейдет. Ну, я, как уговорились, – к вам. Случайно узнал, что Каменюка налет готовит. Всю ночь ехал, лошадь загнал, бросил, пешком добрался. А этот... ответственный, сказал, идет за вами, и обманул! Я ждал, заснул... Третьи сутки не спал. Как может чекист так обманывать, товарищ Медведев?! – У Миши даже слезы выступили на глазах. – А может, он шпион, товарищ Медведев? У батьки кто-то есть в Чека, он многое знает про то, что здесь делается. Слышал, они говорили, будто вы собираетесь Каменюку взять прямо в лесу, в землянках...

– Гляди-ка, разведка, значит, у батьки поставлена! – воскликнул Медведев. – Да, был такой план у нас, был... Ну, а есть хочешь?

– Хочу, товарищ Медведев!

Медведев выглянул за дверь, отдал караульному распоряжение, снова подсел к Мише. Вдруг погладил его по голове. Парень приник к его плечу.

– Ты молодец, Миша, долго там продержался. Я ведь тебя через неделю-другую ждал. А прошло вон сколько! Часто хотелось удрать?

– Один раз особенно! – доверчиво заговорил Миша. – Когда в начале лета броневики нас в балку загнали, возле речки Ольховой. Весь обоз хлопцы тогда бросили, поутекали, и я отбился. В кустах схоронился. И совсем близко от меня прошел начальник бронеотряда, так близко... Я и петлицы разглядел... Удержался. Речку переплыл, нагнал батьку.

– Рассказывай, где вы побывали? Как настроение у махновских хлопцев?

– На Кавказ пришли – сперва тихо было. Махно хотел людей набрать – никто не пошел. Кулаки деньги давали, а людей нет. Обратно шли, так местные и ночевать не пускали. Махно вовсе озверел. Он тут на Старобельщине Маруську эту скаженную оставил, через нее с Каменюкой связь держит. И налет организовал, чтоб людей к себе привлечь. Сам слышал, как он говорил: «Два уезда вырежу, а людей наберу». Сейчас у него человек с полсотни, не больше.

Караульный принес пшенную кашу, ломоть ситного.

– Тарелка! – с радостным удивлением сказал Миша. Полгода он жил в лесу зверем...

А тарелка вся сплошь была застроена кирпично-красными заводами. От каши шел пар, и казалось, это дым валит из заводских труб. Волнообразная надпись шла по краю:

«Куй, кузнец, разрухе конец!»

Так потянуло Мишу в город, к товарищам, на шумные комсомольские собрания, где говорят о коммунизме, до хрипоты читают стихи о революции...

Медведев поглядывал на Мишу, жадно глотающего огненную кашу, и будто узнавал себя в этом порывистом юноше, который прошлой осенью в Бахмуте пришел к нему в Чека и, упрямо наклонив свою круглую лобастую голову, сказал:

– Я комсомолец. Дайте задание!

В ту осень Медведев попросился в самый трудный уезд, вконец терроризированный многочисленными бандами. А приехав сюда, увидел, что без тщательной разведки ему с бандитами не справиться. Тогда он и вспомнил о Мише, привез его из Бахмута и через верных людей направил к Махно. Когда батьку погнали на юг. Мише поручили идти с ним. Он должен был завербовать кого-нибудь из махновцев, чтобы тот извещал о передвижениях батьки. Медведев понимал: Махно слишком связан с Украиной, чтобы не вернуться назад.

– Кого же ты оставил там вместо себя? – спросил Медведев.

Миша вытер губы, виновато глянул на Медведева, покачал головой.

– Никого, Дмитрий Николаевич.

– Вот так-так... – огорченно протянул Медведев. – Неужели никого не нашел там, ни одного подходящего человека?

– Никого, Дмитрий Николаевич. Такие, как Попов, Щусь, до того нас ненавидят, аж зубами скрипят. Другие – темнота. Кто поумнее был, давно разбежались.

– А говорил ты с кем-нибудь по душам?

– И по душам не пришлось. Боятся: батька узнает – сразу пристрелит. Молчат. Волками друг на друга смотрят.

– Не может быть, чтоб за все время никто с тобой человеческого слова не сказал.

– Слово? Одно-то слово, может, кто и сказал. Да разве с одного слова поймешь, что за человек! Не умею я еще разбираться в людях...

Медведев пристально поглядел на Мишу.

– Вижу, есть у тебя что-то на уме.

Миша улыбнулся.

– Ерунда это, Дмитрий Николаевич.

– Расскажи!

– Однажды... Да нет, нет, это совсем не тот человек.

– А ты расскажи, – настойчиво повторил Медведев.

– Как-то ночью в лесу лежали мы все вповалку; костров не жгли, таились... Все уже спали. А мне что-то тоскливо было... Ну, стал сам себе тихонько стихи говорить. Из «Наймички». А сам представляю, что вот и меня носит по свету и мать меня ждет не дождется... Вдруг слышу голос: «Еще, еще говори». Я, знаете, голос тот услышал, так даже вздрогнул. Вы спрашиваете: человеческое слово. От кого угодно мог ждать, чтоб стихами растрогался, только не от того человека. А он лежит рядом, уткнулся лицом в землю. «Еще, говорит, душа просит!» И таким голосом странным... Я второй раз сказал эти стихи. Долго он молчал... И я заснул.

– Больше ты с этим человеком не разговаривал?

– Нет. Мне даже показалось, он стал сторониться меня.

– Кто же это, Миша?

– Сказать вам, не поверите.

– А может, поверю.

– Засмеете. Тоже, скажете, чекист, бандюга его растрогал!

– Может, и скажу. Кто?

– Я скажу, мне чего... – не решаясь выговорить это имя, тянул Миша. – Про него всякие страсти рассказывают. Детина – во! Как дуб, здоровый! Сила неимоверная. И батька его любит.... В общем, Левка, вот кто.

Этого имени Медведев действительно не ожидал. О силе и жестокости махновского любимца ходили страшные легенды. Да, пожалуй, Миша прав: «не тот человек».

– А больше я там ни одного человечьего слова не слыхал, Дмитрий Николаевич! – тоскливо вздохнул Миша.

– Завтра ты мне подробно расскажешь о батьке, о его людях. А сейчас отдохнуть тебе нужно, Миша, – участливо сказал Медведев. – Хочешь на несколько дней к матери съездить?

Миша густо покраснел и ничего не ответил. Медведев с силой провел ладонью по его льняным вихрам.

– Как же я тебя, такого худобу, к матери отпущу? Ведь она не наплачется. Меня заклянет.

– Ничего, Дмитрий Николаевич, я за дорогу отосплюсь, отъемся! – весело воскликнул Миша. Он уже представил себе приезд домой, мать на пороге школы, где она учительствовала и где они жили...

– Ладно, поедешь, поедешь... Миша, а перескажи-ка мне стихи, которые ты тогда этому Левке говорил, – неожиданно попросил Медведев.

– А вот какие, – с готовностью ответил Миша.

 
Іде Марко з чумаками.
Ідучи, співає,
Не поспіша до господи —
Воли попасає.
 

И до самого конца:

 
Прости мене! Я каралась
Весь вік в чужій хаті...
Прости мене, мій синочку!
Я... я твоя мати. —
Та й замовкла...
 
 
Зомлів Марко,
Й земля задрижала.
Прокинувся... до матері —
А мати вже спала!
 

– Как сказал я эти строки, тут у него плечи заходили. Забрало его, видно. Да разве есть еще на свете стихи, чтоб так за душу хватали! – пылко воскликнул Миша. – Это мама меня научила, она всего Шевченко на память знает. Как вечер, чай пьем – непременно что-нибудь из Тараса прочитает. Словно молитву на ночь! – рассмеялся Миша, снова охваченный воспоминаниями о доме.

– Видно, славная у тебя мама, – ласково проговорил Медведев. – Жаль, я не успел познакомиться с ней.

– О, я вас познакомлю! Она рада будет! – так и просиял Миша.

– Да, да, обязательно... Слушай-ка, Миша, а за те месяцы, что ты пробыл у батьки, сам ты видел, как Левка кого-нибудь из пленных пытал, убивал?

– Ого! Про него такое говорят... – начал Миша.

– Говорят, говорят... Сам своими глазами видел?

Миша замолк, припоминая, потом неуверенно сказал:

– Говорят, раньше он лихо рубал... А при мне... После тех стихов и не смотрел на меня, а однажды вдруг заступился. Послали меня пленного отвести. Я его дорогой отпустил. Левкин брат Данька не поверил, что пленный сам сбежал, хотел застрелить меня. Уже и пистолет выхватил. Левка подошел, тихо сказал: «Не трогай его, Данька!» И отошел. А Левкино слово – закон. Вот я и живой... Что ж он за человек такой, этот Левка? Как его понимать?

Медведев не отвечал. Он сидел на скамье, выпрямившись, подавшись вперед, будто собрался встать, в последний миг забыл, да так и остался. Морщина на переносице сделалась глубже. Он смотрел куда-то поверх Миши. И опять на лице его было то выражение, которое Миша так любил и про себя называл орлиным.

– Миша, – заговорил Медведев, – я поеду к Махно. Я должен сам все увидеть.

– Вы?! – прошептал Миша, не веря своим ушам, ужасаясь и радуясь. – Но вас узнают!

– Нет. Им и в голову не придет, что я могу оказаться там.

– Как же вы проберетесь? Ведь у них охрана.

Медведев улыбнулся.

– Придумаю. Ну, а ты... – он снова медленно провел ладонью по его жестким, нечесаным вихрам, – ты погостишь у мамы, отдохнешь.

– Нет! – воскликнул Миша. – Я не поеду в Бахмут! Я с вами поеду, Дмитрий Николаевич!

– Зачем? Все, что мог, ты сделал.

– Я буду с вами. Может, потребуется помощь. Послать меня куда-нибудь... Как же вы там без своего человека? Я пригожусь вам, Дмитрий Николаевич! – молил он чуть не со слезами.

– Нельзя, Миша. В банде знают, что ты удрал, и если увидят...

– Никто, никто не знает, что я ушел! – Миша мысленно рассчитал, что Гриць вернется к Махно лишь через несколько дней и он сумеет вывернуться, если его приметят.

– Миша, ты должен подробно рассказать мне, при каких обстоятельствах ушел из банды.

И, боясь, что Медведев не возьмет с собой, Миша первый раз обманул его.

– Значит, ты один поехал за подставой? – Медведев испытующе смотрел на него.

– Один! – ответил Миша, с отчаянной решимостью глядя ему прямо в глаза.

– Ты ничего не забыл мне рассказать?

– Ничего, Дмитрий Николаевич.

– Ну что ж, – Медведев привлек мальчика к себе, – поедем вместе. Я хочу встретиться с этим Левкой Задовым. – Он поднял Мишу, шутливо потянув за вихор. – Продолжение вечером. А сейчас на улице не показываться. Отсыпайся в дежурке. Ясно? И Мурзина не бойся, к Махно он не имеет никакого отношения.

Днем Медведев связался по телефону с Бахмутом, потом с Харьковом. Возвращение Махно, налет бандитов на Старобельск, убийство секретаря укома – все это были чрезвычайные события.

Из Харькова вскоре дали знать: против Махно снова направляется автобронеотряд под командованием товарища Германовича. Медведеву предложено оставаться на месте, вести усиленную разведку и ежедневно сноситься с Харьковом по телефону.

Из Бахмута пришло распоряжение немедленно явиться в губчека за инструкциями, самому ничего не предпринимать,

В тот же день на срочном заседании уком постановил: в связи с особыми обстоятельствами принять все меры к немедленной ликвидации банд, для чего товарищу Медведеву лично провести оперативные действия в уезде.

Теперь ему надлежало одновременно выполнить три противоположные указания – оставаться на месте, ехать в Бахмут и проводить оперативные действия в уезде.

Вечером он долго беседовал с Мишей, которого затем два красноармейца отвели в тюрьму. Вернувшись, они в присутствии собранных Медведевым сотрудников доложили, что парень сдан с рук на руки.

Мурзин, самодовольно ухмыляясь, осведомился:

– Ну что, подозрительная персона? Я был прав?

– Да, – коротко ответил Медведев.

Мурзин с удовлетворением зашептал сидящим рядом, что наконец-то он поставил на место этого не в меру проницательного председателя. С первых же дней появления здесь Медведева он его невзлюбил. Подумайте, в двадцать три года строит из себя всезнайку! Над всеми подшучивает...

Медведев встал. Наступила тишина.

– Товарищи чекисты! Десятая партийная конференция поставила перед народом боевую задачу: собрать четыреста миллионов пудов зерна. Без этого, сказал товарищ Ленин, мы не построим свою промышленность, а значит, не построим социализм, и значит, не победим капитализм. Кулачье делает все, чтобы не дать нам эти четыреста миллионов! Вчера они убили председателя комнезама [1]1
  Комнезам – комитет бедноты (укр.)


[Закрыть]в Новом Айдаре. Сегодня убили секретаря укома. Они хотят запугать нас, все население уезда, силой загнать крестьян в свои банды. И это им частично удается. В уезде собрали неплохой урожай, куда лучше, чем в прошлом году. А продналог не выполняем. Значит, главное, товарищи, – ликвидировать кулацкие банды и разъяснить крестьянам новые задачи Советской власти. Но кто же нас будет слушать, если мы начнем разговаривать с людьми так, как это позволяет себе товарищ Мурзин!

Не ожидавший такого перехода, Мурзин вздрогнул и побледнел. Медведев продолжал, глядя на него в упор.

– Тому, кто заботится о своей карьере, не место в Чека! Из-за мелкого честолюбия, самолюбия, черт знает, из каких ничтожных побуждений сегодня ночью Мурзин допустил ошибку...

Мурзин вскочил и закричал, срываясь на высоких нотах:

– Не имеете права!

– Имею! – твердо сказал Медведев и оглядел всех. – Я вам напоминаю, товарищи чекисты, что Десятый съезд партии потребовал поднять идейный уровень всех советских работников. А вы даже и газеты не всегда читаете! С этого часа в связи с чрезвычайными обстоятельствами мы переходим на казарменное положение. В распорядок дня вводится физкультурная зарядка, чтение газет и занятия политграмотой. Сейчас можно разойтись и предупредить домашних, что не придете ночевать. Все.

Медведев проводил взглядом сутулящуюся спину Мурзина. Он знал, какие чувства тот питает к нему в эту минуту.

Когда все разошлись, к Медведеву подошел невысокий кряжистый человек с умными лукавыми глазами. Это был командир Части особого назначения, луганский рабочий Харьковский.

– Твои ребята готовы, Афанасий Иванович?

– Готовы-то готовы... – озабоченно проговорил Харьковский, – только не понимаю я, что ты задумал. Надо бы сейчас же двинуть на место. База Каменюки известна. Пока он не опомнился, не перешел на новое место, трахнуть его там...

– А может, ему только того и надо! – ответил Медведев. – Нет, Афанасий Иванович, нужно его перехитрить. Держи отряд наготове, жди от меня вестей завтра к вечеру.

– Так ведь они завтра пронюхают, что мы готовимся. В городе-то у них есть свои.

– Вот и хорошо! – обрадовался Медведев. – И не скрывайтесь. Пусть в городе знают, что завтра ночью пойдем громить лесную базу Каменюки.

У Афанасия Ивановича глаза-щелочки так и засветились.

– Ладно, ладно, таись от меня! А чекистов ты поведешь?

Медведев покачал головой.

– Я занят буду. Мурзин поведет.

Харьковский с удивлением глянул на него. Медведев был серьезен.

Вечером чекисты узнали, что Медведев по вызову предгубчека выехал в Бахмут.

Мурзин зашел к заместителю Медведева поговорить по душам. Велько, уроженец Старобельска, был тихим, исполнительным человеком. Высокий, худой, в пенсне, он скорее походил на учителя чистописания, чем на чекиста. Мурзин ему доверял.

Велько молча слушал Мурзина.

– Почему мы должны терпеть этого выскочку? Свалился к нам неизвестно откуда, заводит свои порядки. Физкультура! Школьнички! А я не желаю быть пешкой. Я два года в Чека. Не пустяк! И какие у него основания мне не доверять? Требую доверия! Велько, давай напишем в губернию.

Велько поправил пенсне и тихим голосом сказал:

– Ты напрасно. Он оказал тебе доверие. Назначил командовать операцией против Каменюки.

Мурзин долго не мог вымолвить ни слова.

– Непонятно... – протянул он наконец. – Может, он хочет, чтоб я провалил дело? Избавиться от меня, Велько?

– Пожертвовать операцией, людьми, чтобы избавиться от тебя? – Велько пожал плечами.

– Почему же он назначил меня? Меня! Почему? – допытывался Мурзин.

– А тебе не пришло в голову, – мягко сказал Велько, – что он просто посчитал тебя способным выполнить это дело?

* * *

Повозка катила широким шляхом среди полей, освещенных луной. Низкорослые темные лошадки дружно трясли задами. Медведев, то и дело поправляя сползающий на глаза соломенный бриль, потряхивал вожжами и причмокивал. Несмотря на бурный день, спать не хотелось, тянуло поговорить. Но сидевший рядом с ним Миша молчал – верно, думал о доме. А второй спутник – Арбатский – завалился в сено и заснул, едва выехали из города.

До хутора Войтова езды было часа два. Частенько дорогу стремглав перебегали суслики и вскидывались на обочине, надолго застывая в молитвенной позе. Мирно поскрипывали колеса.

Четыре месяца он уже на Старобельщине, думал Медведев, четыре месяца непрерывной борьбы с бандами, ночные погони, стрельба, постоянная опасность... Как не похожа эта мирная жизнь на ту, какой они представляли ее себе после революции, после тяжелых лет гражданской войны! Может быть, все же наступит мир, стоит только покончить с бандитизмом. Тогда осуществится давняя мечта: он окончит Лесную академию и заживет тихо среди лесов и птиц... Нет, не скоро еще наступит мир и покой на земле. На его-то век беспокойства хватит... Эге, лошади совсем стали, так и опоздать можно! А Махно ждать не будет.

Медведев хлестнул вожжами коней, разбудил спутника.

– Вставайте, товарищ анархист! Подъезжаем.

Арбатский, обладавший поразительной способностью свернуться калачиком и задремать в любой обстановке, неохотно пошевелился и стал молча выбирать сено из своей густой шевелюры. Наконец буркнул:

– Эх, поспать бы...

Проворно выпрыгнул из повозки и зашагал рядом.

Когда Медведев говорил Мише, что поедет к махновцам, он еще не знал, каким образом выполнит свое намерение. Мысль пробраться туда в качестве ездового пришла в ту минуту, когда уже под вечер неожиданно предстал перед ним Марк Арбатский и спокойно объявил:

– Я прямо из Харькова. Ты звонил, что ждешь тут батьку. Хочу повидаться с ним, узнать, куда он отсюда собирается.

Впервые Арбатский появился в Старобельске в сентябре прошлого года, когда Махно стоял в городе и, подписав соглашение с Советским правительством, вошел со своим войском в состав Красной Армии. Два коммуниста были официально введены в так называемый реввоенсовет его дикой дивизии и много надежных людей скрытно направлены в части, чтобы хоть в какой-то степени дисциплинировать это полубандитское сборище. Арбатский под видом единомышленника-анархиста (мощная шевелюра была немаловажным доказательством его анархических убеждений) завел дружбу с махновскими идеологами Волиным, Аршиновым, Бароном. Он сумел даже сагитировать и сделать своим помощником молодого анархиста Тапера, у которого, кстати сказать, и идеологии-то никакой не было, а было одно желание – сыграть «историческую роль». А Тапер являлся заместителем Волина, начальника политотдела махновской дивизии.

Арбатский время от времени привозил своим «друзьям» анархическую литературу, беседовал с ними о политике. «Махновских идеологов, – рассказывал он, – хлебом не корми, только дай поговорить». Его там всегда встречали с удовольствием.

Когда же Махно совершил очередную измену – отказался идти на Польский фронт, его дивизия и идеологи разбежались. Он снова ушел с бандой в леса. Арбатский не бросил старых «друзей» – по-прежнему посещал их, находя батьку то в Дыбривском, то в Изюмском, то в Купянском лесу.

Арбатский жил в Харькове со старушкой матерью, кажется так и не подозревавшей, что ее сын с девятнадцатого года является одним из самых замечательных сотрудников грозной Чека. По многу месяцев терпеливо ждала она своего милого, лохматого Марка из его таинственных командировок, никогда ни о чем не расспрашивая.