Текст книги "Чекист"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

ФЕДЕРАЦИЯ АНАРХИСТОВ

На ступеньках высокого крыльца длинного двухэтажного здания, в котором до революции размещалась полицейская команда, развалясь на разостланной овчине, полулежал человек. Плотно спеленутый пулеметными лентами, патронташами, туго перевязанный кожаными ремнями, он походил на тюк, приготовленный к дальней перевозке. На поясе у него висела гирлянда гранат. Опершись на локоть и положив ногу на ногу, он сосредоточенно разглядывал носок собственного сапога.

Митя с интересом рассматривал часового – так называемую домашнюю охрану, которую Совет разрешил анархистам.

– Мне нужно повидать одного товарища из Москвы, – обратился он к часовому.

Грозный страж, чьи пухлые губы и ни разу еще не бритый подбородок выдавали его возраст, поворотил голову, оглядел его ноги, так как козырек картуза мешал видеть остальное, и, не удостоив ответом, вновь обратился к своему сапогу.

Митя нерешительно поднялся на крыльцо, переступил через порог. К его удивлению, часовой даже не пошевелился.

Митя очутился в длинном коридоре, в конце которого лестница вела на второй этаж. В коридор по обе стороны выходило несколько дверей. В доме было шумно. Откуда-то сверху неслось нестройное пение – слышались мужские и женские голоса.

С грохотом распахнулась одна из дверей, и на пороге появилась огромная косматая фигура, босая, в кальсонах, в рваной нижней рубахе. Некоторое время, выпучив красные глаза, фигура смотрела на Митю, ожесточенно раздирая ногтями на груди мочалку буро-седых волос, потом сиплым басом вопросила:

– Сапун есть?

Митя, не поняв, пожал плечами.

– Ну и валдак! – с презрением изрекла фигура, оглушительно зевнула и захлопнула перед ним дверь.

Митя дернул одну, другую дверь – заперто. Он решил подняться на второй этаж. Здесь справа за широким проемом в стене была комната, где стояли столики, стулья, у стены громоздились ящики и мешки, очевидно, столовая федерации. За одним из столиков сидели пять или шесть мужчин, перепоясанных ремнями, и две молодые женщины. Одна, с черной лошадиной челкой до бровей и нечеловечески большими глазами, откинувшись на спинку стула, курила. Другая, совсем девочка, с крысиными хвостиками косичек, старательно подтягивала хору и при этом разливала из кастрюли в тарелки суп. На Митю никто не обратил внимания. Он пошел по коридору и отворил первую же дверь.

Какой-то человек в бекеше, склонившийся над столом, метнулся к двери, загородил собой вход. Митя заметил, что стол завален оружием.

– Кто такой? Что надо? Как прошел сюда? – заговорил человек, с тревогой и подозрением оглядывая Митю.

– Меня никто не остановил, – спокойно ответил тот.

– Я тебе говорил, тут у вас не люди, а сброд паразитов, – раздался из комнаты такой знакомый голос, что Митя невольно крикнул:

– Петя!

Человек, стоявший в дверях, зло заорал:

– Эй, горлодеры! Тихо! Менять караул!

Песня смолкла, и мальчишеский голос с насмешкой ответил:

– Володечка, это насилие над личностью. Моя личность желает петь и жрать!

Ответ был встречен в столовой одобрительным хохотом.

Бритое лицо Володечки стало багровым. Но кричать, очевидно, было бесполезно.

– Вот сволочи! – со вздохом сказал он. В это время чья-то рука отодвинула его от порога, и Петр, услышавший голос Мити, вышел к нему.

Они не бросились друг к другу. Какой-то миг они молча смотрели друг другу в глаза,

– Ну, здорово, здорово! – первым протянул руку Петр. – Значит, уже солидный советский служащий, – добавил он, не то хваля, не то насмешничая.

Митя не сразу ответил, так поразило его лицо Петра. Черты заострились, глаза еще больше запали и словно еще больше сблизились. Тонкий и крючковатый нос, совсем белый, точно костяной клюв, подчеркивал какое-то новое, незнакомое Мите хищное выражение его лица.

– Здравствуй, Петр, – ответил наконец Митя.

Петр плотно прикрыл за собой дверь. Укоризненно кивнул Володе.

– Пойдем, Митя, поговорим! Три года ведь проскочили. – И пошел в конец коридора, высокий, сутулый, все такой же нескладный в чересчур коротком пиджаке, в коротких, пузырящихся на коленях брюках с бахромой на отворотах, и все так же нелепо, не в шаг размахивая длинными руками.

В маленькой комнате стояли две койки. На одной лежала черная техническая фуражка. На другую, кое-как прикрытую серым в пятнах одеялом, сел Петр, придвинул для Мити единственный стул.

– Рассказывай, как живешь, – начал Петр. – В Москве встречал кой-кого из брянских, говорили о тебе. Доволен жизнью?

Опять в его интонации прозвучала какая-то двойственность. Митя не понимал, серьезен он или шутит. И все-таки было приятно снова видеть перед собой Петра.

– Нет, я не доволен, – сказал Митя. Петр оживился.

– Что же, Митя?

– Надоело сидеть за столом, писать бумажки. Просился на фронт – не пускают. А мне обидно – другие воюют, чем я хуже?

Петр понимающе кивал головой.

– А вообще-то, конечно, и в Брянске дел уйма...

– Да, ты не знаешь, куда подевался Малалеев? – вдруг спросил Петр.

–В феврале он тут с отцом целую фабрику организовал, а после Октября исчез...

– Отец ведь богач был, верно?

– Говорят. Я слышал, будто отец его где-то на хуторе осел, недалеко от монастыря. А самого с окончания гимназии не видел.

Митя заметил, что, разговаривая с ним, Петр все к чему-то прислушивается. Вскоре Митя различил какой-то шум в коридоре, словно по полу волочили тяжелые ящики. Вдруг дверь отворилась, в комнату заглянул раскрасневшийся, потный известный всему Брянску Добров, анархист из рабочих Арсенала.

– Петр, игрушки привезли, а ты что же... – возбужденно заговорил он, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд Петра, умолк, оглядел Митю, узнал и, пробормотав: – Ну и ну! – исчез. Теперь ясно слышно было усиленное движение во всем доме.

– Какие игрушки? – наивно осведомился Митя.

– Обыкновенные, для детей, – усмехнулся Петр и замолчал.

– А ты что же делаешь там в Москве? Значит, ты с анархистами? – снова начал разговор Митя.

– Я не меняю своих убеждений, – хмуро отозвался Петр.

– Но ты служишь где-нибудь? Или на партийной работе? На что ты живешь?

Митя спрашивал без всякой задней мысли. При всех переменах Петр по-прежнему вызывал у него теплое, дружеское участие.

– Нет, Митя, я нигде не служу. А занимаюсь я тем, что просто хожу по Москве и высказываю свои взгляды на жизнь. Авось люди поймут своего пророка! – пошутил он. И опять было непонятно, над кем он смеется – над собой или над людьми.

Мите вдруг стало его жалко.

– Слушай, Петр, брось ты своих анархистов, честное слово! Вот я первый раз в вашей федерации. Но знаешь, это все похоже на комедию: часовые, которые никого не охраняют, бабье, какие-то уголовники... У нас тут рассказывали про это общежитие целые легенды – я не верю. Просто думаю, делать им нечего, так играют в казаков-разбойников... Ведь среди вас есть хорошие люди. Гарусов, например, в Бежице. Помнишь? Тебя я хорошо знаю, знаю, что ты порядочнее тысячи других. Но за вами же черт знает какой сброд бегает. Александр вчера поймал двух ваших на рынке – сбывали барахло!

– А по-твоему, лучше служить в этой большевистской жандармерии, как твой брат? – вскипел Петр.

– Ты говоришь ерунду, – спокойно сказал Митя. – Лучше бы взялся за полезное дело. Сейчас организуем продотряды. Давай вместе поедем! Петя!

Петр вскочил.

– Ага, теперь над мужиками насильничать! Это я говорю ерунду? Продали революцию! Государство создаете. В армии выборность прикончили – комиссаров поставили.

Митя тоже встал.

– Постой, что ты сваливаешь все в одну кучу? Значит, по-твоему, твердая власть не нужна? Дисциплина не нужна? Армия не нужна? Так ведь немцы прут! Каледин на Дону хозяйничает! Меньшевики и эсеры на каждом шагу ножку подставляют! Мы из последних сил бьемся. А вы тут устраиваете детские представления. И, по-твоему, это мы продаем революцию?

Они стояли друг против друга, наклонив головы, со злыми глазами, сжав кулаки.

– Фокинскую болтовню повторяешь! – усмехнулся Петр, как-то странно, искоса поглядывая на него одним глазом поверх своего носа. – Когда-то я верил, что ты вырастешь, сумеешь своим умом жить, а не повторять чужие мысли, станешь революционером! – Петр говорил горячо. И Мите временами казалось, что он снова видит перед собой того Петра, чистого, пылкого и наивного, который три года назад апрельской ночью прощался с ним в Бежице. – Как вы не понимаете, что вся эта мышиная возня, эти трескучие резолюции, дипломатия с Германией, игра в великую державу – все это ни к чему! Если хочешь знать, никакого значения для будущего человечества не имеет, объявит себя Каледин императором Дона или нет! Это только людям глаза замазывать, отвлекать, чтоб они не видели того, что делается у них под носом!

– Но, Петр, что же тогда важнее всего для будущего человечества?

– Свобода личности! Свободная душа свободного человека! – пылко произнес Петр. – Пойми, революция была не для того же, чтоб Рябушинский стал нищим, а вместо него в особняке стал обжираться я или ты. Революция освободила душу человека, его личную инициативу, его человеческое достоинство. Человек понял, что только он сам для себя – власть, и совесть, и суд!

– Ты идеалист, Петя! – с удивлением и жалостью сказал Митя.

– Вот как, научился вывески навешивать, – желчно ответил Петр. – Зато вы – материалисты. Мы, идеалисты, создаем свободных людей. А вы, материалисты, набиваете до отказа тюрьмы и воспитываете новых тюремщиков!

– Знакомая песня! Может, еще и непротивление злу? А «свободная личность» в золотых погонах тем временем будет стрелять из-за угла в пролетарских вождей! Резать ремни из спин красногвардейцев. Жечь и грабить. И кончится все это таким кулаком, какого еще не бывало на Руси!

Они оба замолчали и молчали долго, не зная, что еще сказать друг другу.

– Что же вы собираетесь предпринять, чтоб доказать свою правоту? – спросил наконец Митя.

Петр настороженно посмотрел на него, разделяя слога, сказал:

– Предпринимать? Ничего. Абсолютно. – И добавил со своей двойственной интонацией: – История нас рассудит.

Они опять помолчали.

– Долго еще пробудешь в Брянске? – спросил Митя.

– Нет-нет! – быстро ответил Петр. – Я сегодня же уезжаю. – Он зачем-то показал железнодорожный билет.

Митя помедлил, не зная, как проститься; внезапно уступил внутреннему порыву и протянул Петру руку. Тот пожал крепко и продолжительно. Неожиданно сказал:

– А хорошо, черт возьми, жили мы с тобой в Бежице! – повлажневшими глазами посмотрел куда-то на потолок. И не двинулся, чтобы его проводить.

Дома вечером Александр, ложась, словно невзначай спросил Митю:

– Как тебе Петр понравился?

Митя, укрывшись было с головой, выглянул из-под шинели.

– А ты уже знаешь!

– Ну, как они там живут в своей федерации? – вместо ответа продолжал Александр.

– Кто их знает!.. Спят, едят... – сонно говорил Митя, думая о Петре.

– Ты не видел, ящики им какие-нибудь привозили сегодня?

– Слышал, что-то таскали по коридору. Добров там был, говорил, какие-то игрушки привезли.

– А больше ничего не заметил?

– Как будто... А что? – наконец заинтересовался Митя.

– Да нет, ничего. Спи, – сказал Александр и пошел гасить свечку, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу.

В темноте уже Митя спросил:

– Ты что, думаешь, они затевают что-нибудь серьезное? – И, вспомнив слова Петра, успокоенно ответил: – Нет, предпринимать они ничего не будут, мне Петр сказал. А так, верно, поговорят! Листовки, газеты раздадут. Чудаки! – засыпая, вздохнул Митя.

– Ладно, ладно, спи, святая простота! – сказал Александр и заскрипел пружинами, устраиваясь.

На следующий день к вечеру в исполком собрались почти все коммунисты города. В кабинете у Фокина заседал большевистский уком. Председатель Брянской чека Александр Медведев докладывал, что анархисты сегодня ночью поднимут в городе восстание. Центром восстания явится так называемый генеральский дом на Покровской горе. В этом доме раньше жил начальник Брянского Арсенала. Одновременно значительная вооруженная группа должна напасть на тюрьму и освободить заключенных. К утру намечено занять здание Совета и другие учреждения. В нескольких домах, принадлежащих анархистам, устроены склады оружия. Предполагается, что, как только Брянск будет захвачен, сюда приедут видные деятели анархистов из Москвы и других городов для создания на Брянщине Свободной анархической республики. В течение двух дней здесь находился представитель московских анархистов для координации действий. Восстание должно начаться ровно в полночь.

Уком решил организовать наиболее сознательных рабочих. Один из старых подпольщиков и соратников Фокина, Григорий Панков, вызвался пойти за помощью в Арсенал. Представителям Бежицкого комитета было поручено нейтрализовать местных анархистов и в случае необходимости идти Брянску на помощь.

Из Совета вышли часов в десять вечера. Луны не было – темнота непроглядная.

Разделились на две группы. Одна ушла к тюрьме, другая направилась к Покровской горе.

Митя шагал рядом с братом и Фокиным. В руке он сжимал рукоятку нагана.

– Отряд твой вышел? – вполголоса спросил Фокин.

– Отряд уже там, – ответил Александр.

А Митя думал о своем: Петр обманул! Вчера, разговаривая с Митей, он готовил восстание, он все время обманывал его! А может быть, это не так, может быть, Петр не знал? Они могли и ему не сказать. Да нет, он с этим Володей сам разбирал оружие – теперь Митя вспомнил. Он еще и еще раз перебирал все детали поведения, все слова Петра. Петр знал! Но, может быть, он не согласен с восстанием? Партийная дисциплина обязывала его молчать. И он решил уехать, чтоб не участвовать. Недаром он показал Мите билет. Может быть, этим жестом он молча отделил себя от авантюристов? Да-да, это так! Петр слишком чист душой, слишком порядочен, чтоб лицемерить. Петр не виноват!

Митя не мог так легко отрешиться от друга.

– Интересно будет, – вдруг нагнулся к нему Александр, – если мы сегодня возьмем здесь твоего Петра.

Митя не ответил.

А затем все произошло до смешного просто. Александр увел часть людей куда-то в темноту. Митя с Фокиным и с небольшой группой остановились у старинной стены Покровского собора. Далеко внизу за Московской улицей раскинулся Арсенал. Там мерцали огоньки да слышался отдаленный ровный шум машин. Здесь же наверху тихо. Генеральский дом, окруженный садом, был где-то рядом, но утопал в темноте и потому тоже казался далеким. Даже собак не слышно. Простояли почти час. Вдруг недалеко раздался громкий, резкий оклик. Кто-то ответил. Тотчас осветились окна в верхнем, втором этаже генеральского дома. Оттуда два или три раза выстрелили. Внизу на Московской улице послышались громкие возбужденные голоса, топот людей, бегущих по мостовой. Через несколько минут по дороге, запыхавшись, поднялся Панков с группой рабочих. Они рассказали, что какая-то кучка людей наткнулась на них и сразу же повернула и побежала.

– Пошли к дому, – сказал Фокин, и все двинулись в генеральский сад. Дом уже был окружен. Несколько человек стояли у подъезда, испуганно озираясь по сторонам, – их охраняли чекисты. Тут же валялись три винтовки.

Из окна второго этажа выглядывал Добров, растрепанный, в расхлестанной кожанке, и кричал:

– Не имеете права! Насилие над личностью!

– Ладно, помалкивай! – ответили снизу.

Кто-то прикладом вышиб дверь. Через несколько минут из дома вывели Доброва и еще нескольких человек. Последними вели двух женщин с белыми повязками на рукавах. Одна, высокая, как гренадер, все время отставала и, когда ее легонько подталкивал локтем худенький щуплый конвойный, оборачивалась и говорила низким голосом:

– Я медицинская сестра! Понимаете? Медицинская сестра! – хотя никто этого не опровергал.

К утру выяснилось, что нападение на тюрьму так и не состоялось.

Петра не нашли – видимо, он действительно уехал.

Так бесславно кончилось это мартовское «восстание», о котором тогда писали все газеты и которое сами анархисты после называли «трагикомическим фарсом».

Вскоре после этих событий в Москве по указанию Дзержинского ВЧК ликвидировала все клубы, штабы и дома анархистов. Всю ночь 12 апреля в разных пунктах Москвы шли вооруженные схватки с «Черной гвардией» – бандами хулиганов и уголовников. К утру партия анархистов как организованная сила больше не существовала.

Правда, одна группа, завладев бронепоездом, прикатила под черным флагом в Брянск, надеясь снова поднять восстание. Анархистам даже удалось, напав на военный склад, захватить двести пятьдесят винтовок. Но в городе их никто не поддержал. Брянская чека быстро разоружила команду бронепоезда. Судили их вместе с арестованными в мартовские дни.

Митя не дождался суда над анархистами: впереди были дела поважнее. Он уехал с продотрядом в Мальцевский район и почти полгода мотался по пыльным проселкам, ночевал на сеновалах, перерывал тайники кулацких хозяйств, с боем выдирал хлеб для города, для фронта, для молодой Советской республики.

МЯТЕЖ

Тяжко начинался для Советского государства 1919 год. Со всех сторон враги, изнутри враги. В обращении VIII съезда РКП(б) к партийным организациям говорилось:

«Ряд полученных и собранных данных выяснил, что враги Советской власти напрягают все свои силы, чтобы нанести пролетариату решительный удар. Колчак, Деникин, петлюровцы, белогвардейцы на Западе готовили к марту общее наступление на всех фронтах.

Их план заключался в том, чтобы одновременно с общим наступлением поднять ряд восстаний внутри страны, преимущественно в ближайшем тылу Красной Армии, на узловых пунктах железных дорог и сорвать работу заводов, обслуживающих армию и транспорт...»

Брянск был очень подходящим объектом для многочисленных врагов Советской республики.

В один из первых дней марта Александр передал Мите, чтобы он зашел вечерком. Александр женился и теперь жил отдельно. Митя поселился у знакомых на Комаревской улице, почти напротив дома Фокина.

Александр был очень расстроен в тот вечер, долго молчал, долго стоял у окна, барабанил пальцами по стеклу. Потом неожиданно спросил:

– Видишься ты с этой... как ее... с этой хрустальной вазочкой?

И сам вопрос, и тон – все было Мите неприятно.

– Нет, не вижусь. И не понимаю, какое это имеет отношение...

– Ладно, не злись, – улыбнулся Александр. – Скажи-ка мне, этот хрусталик верует в господа бога?

– Перестань, пожалуйста! – вспылил Митя. – За кого ты ее принимаешь? Никогда в жизни она не верила! В конце концов, можешь спросить об этом ее супруга, каждый день видишь его. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Почему, почему... – Александр подошел к Мите, положил руку ему на плечо. – Слушай-ка, братушка, вступай в Чека. Второй раз зову. Будешь мне помогать.

– Я хочу на фронт! Отпустите меня на фронт! – горячо заговорил Митя. – Вон опять Колчак лезет, Деникин подпирает. А я здесь буду спекулянтов ловить?

– Снова-здорово! – вздохнул Александр. – Ну что мне с тобой делать? Что за характер беспокойный! Все тебе непременно самому испытать...

– Тебе хорошо, ты вот сколько успел в жизни сделать! – воскликнул Митя, чувствуя, что брат сдается, и уже заранее радуясь.

– Подумать только, этот старик не воевал. Да ты за свою жизнь столько навоюешься... – слабо сопротивлялся Александр.

– Шура, помоги, пошлите на фронт! – еще горячее запросился Митя.

Александр внимательно посмотрел на брата, улыбнулся своим мыслям.

– Ты чего смеешься? – испугался Митя.

– Ну вот что, раз уж ты так стремишься... Только я думаю, тебе нельзя просто взять да поехать.

– Почему это?

Скрывая улыбку, Александр заговорил серьезно.

– Избалуешься. Попросил – поехал. Вишь как просто! Нет. Сперва вот тебе задание. Завтра отправишься вместе с отрядом в район собирать дезертиров Приведете их в Брянск – пополнить 34-й и 35-й полки. С ними и пойдешь на фронт. Ясно?

– Да я этих дезертиров заставлю!.. – загорелся Митя.

Но Александр тут же охладил его.

– Нет. Ты их силой убеждения приведи. Хотел у Фокина научиться? Ну, докажи теперь. Только силой убеждения, Митя!

На пороге Александр остановил его.

– Насчет моих вопросов про Таю и про господа бога ни одна живая душа не должна знать, имей в виду. – И неожиданно весело добавил: – А чекиста я из тебя все равно сделаю!

* * *

День в монастыре тянулся монотонно, как обычно.

Служба в соборе следовала за службой. В падающем сверху бледном свете хмурого дня плавал синеватый дымок ладана. Тихо потрескивали свечи. Граф стоял, прислонившись к колонне, и ему казалось, что все это происходит в далеком детстве. Будто стоит только выйти отсюда, спуститься к прозрачной неширокой Снежети, и там, у водопоя, встретит Клим. Сытые маленькие лошадки завертят хвостами. Приветливо поклонится монах, ведущий от реки мохнатого першерона:

– Счастливой дороги, ваше сиятельство!

– Матушка чать заждались! – ласково скажет Клим.

И помчат лошадки под широкими, тенистыми деревьями домой... Домой!

Боже, как сладко болит сердце от этих видений! Ах, если б все это не ушло! Если б последние два года оказались просто детским кошмаром! И вот сейчас проснуться бы и увидеть в изголовье бесконечно дорогой почерневший деревянный образок и услышать за дверью милый заботливый шепот:

– Да он уже заворочался, сейчас проснется, неси сливки скорей!..

И войдет мать, единственная, кто прощала ему все прегрешения молодости, все его несправедливости по отношению к ней, неудачи на службе, долги, озлобленный, раздражительный характер... Ах, если б прошлое вернулось! Но теперь его нужно вырывать зубами. А вернешь ли?..

Кто-то легонько тронул графа за локоть. Узкие, сонные глаза, не мигая, смотрели на него.

– Отец Афанасий ожидает.

Граф сбросил с себя оцепенение, быстро зашагал за монахом к настоятелю.

Они не сразу узнали друг друга. Разве узнаешь в этом сытом сорокалетнем красавце, с черной волнистой бородой, струящейся по подряснику, с выражением покоя и значительности на холеном лице, того тоненького, изящного гвардейского офицера, почти мальчика, с большими темными глазами и порочным чувственным ртом, который некогда, давно-давно, служил с ним в одном полку. Их и выгнали-то в один год. Красивого мальчика, приглянувшегося командиру полка, Великому князю Сергею Александровичу, удалили за разврат. Он тогда, кажется, и постригся. Впрочем, граф знал, что в Преображенском полку, отличавшемся этим пороком, многие кончали так. В том числе и два будущих архиерея Гермоген и Серафим.

Настоятель тоже с грустью разглядывал своего сиятельного однополчанина, высокомерного и отчаянного забияку и картежника, который сейчас, сгорбившись, сидел перед ним, держа на коленях рыжий картуз, в стеганке, покрытой белой пылью – след езды в товарном вагоне, – в разбитых грязных сапогах, худой и давно не бритый.

– Вот как пришлось свидеться! – вздохнул отец Афанасий. – Трудно было пробираться?

– Ах, по-всякому... – отвечал граф. Он был взволнован встречей. – Ну как тут все? Как дом наш, сохранился? Усадьба цела?

– Вот этого досконально не знаю, – покачал головой отец Афанасий. – Я ведь из монастыря не отлучаюсь – незачем, у меня тут все под рукой.

Как бы в подтверждение этого вошел молодой послушник с нежным, тонким лицом и синими кругами вокруг глаз. Он подал отцу Афанасию записку и, мягко ступая, удалился.

Отец Афанасий пробежал записку, щеки его порозовели и задрожали.

– Однако нам и поговорить не дадут. Приехало советское начальство из Брянска – архимандрит требует к себе. Мало того, что они вокруг все разрушили, – горячась, говорил он графу, – хотят теперь отобрать нашу землю, сады, пасеки. И зачем? Создать какой-то земельный кооператив!..

– А вы что же, отец Афанасий? Те́рпите?! – перебил его граф. – Такими методами старого не вернуть!

– Ах, дорогой мой, с большевиками без дипломатии не продержишься, – проговорил настоятель, прикрывая глаза. – Если, конечно, нет иных возможностей...

Граф понял, что от него ждут откровенности.

– Антон Иванович просил передать: Брянск на главном направлении. В ближайшую неделю здесь нужно организовать серьезную поддержку: парализовать заводы и ослабить тыл. Брешь будет пробита здесь. В этот раз мы подготовились, как никогда. Союзники сделали для нас все возможное. Главнокомандующий спрашивает, что сделаете для России вы?

Отец Афанасий задумался.

– Вы привезли очень радостные вести, – наконец произнес он. – И я счастлив сказать вам, что и мы укрепились. Объединяются все антибольшевистские силы. Даже анархисты и эсеры теперь с нами. С чего мы начнем?.. В Брянске сейчас комплектуются два полка. Их собираются бросить на Поволжье. Нам стало известно, что чекистские комиссары отправились по деревням, чтобы под дулом пистолета пригнать несчастных, которые бежали из большевистских частей. Настроение у этих людей определенное. Остальное довершат наши новые союзники. Считайте оба эти полка в распоряжении главнокомандующего.

– Прекрасно! – воскликнул граф. – Настоящий подарок Антону Ивановичу! А может быть, с помощью этих войск удастся и самый Брянск...

– Подробности после, – прервал его отец Афанасий, поднимаясь. – Владыка ждет меня. Вы скоро едете?

– Нет, отец Афанасий! – торжественно ответил граф, вставая и гордо выпрямляясь. – Мне приказано ждать главнокомандующего здесь!

– А-а... – растерянно и даже испуганно протянул настоятель. – Так, так... Вам приготовлена комната в гостинице и трапеза, которая, надеюсь, напомнит вам нашу юность... Я приду, как освобожусь, – закончил он уже веселее.

– Спасибо, отец Афанасий, – церемонно наклонил граф лысеющую голову. – И подготовьте еще несколько комнат: я ведь только первая ласточка.

* * *

«Нечего сказать, славный агитатор! Трибун революции! Двух слов связать не мог!» – ругал себя Митя после сходки у волостного комитета, шагая прямиком через поле к одинокой избе, прилепившейся на опушке леса. Он со стыдом вспоминал свою бесцветную речь перед собравшимися стариками и женщинами, вспоминал их насмешливые и озлобленные взгляды, безобидные и полные издевки вопросы насчет положения на фронте. И это выступление председателя сельсовета, который юлил и вертел, начал во здравие и кончил за упокой, мол, Советскую власть защищать надо, кто может возражать, только пускай берут из соседнего села. А после него выступил вперед коренастый мужичок в железных очках, с умными глазами и сказал: «Четыре года мужик вшей кормил. Пущай заводские повоюют». И вдруг начал монотонной скороговоркой из Некрасова:

 
– Восемь лет сынка не видела,
Жив ли, нет – не откликается,
Уж и свидеться не чаяла,
Вдруг сыночек возвращается,
Вышло молодцу в бессрочные...
 

Сход одобрительно гудел.

Тогда не выдержал один из тех рабочих, которые были посланы с Митей в это село, перебил очкастого декламатора, выскочил вперед и как закричит: «Шкура! Революция погибает, а он стишками туману напускает! Давайте сюда своих дезертиров, пока не постреляли, кулачье чертово!»

И к чему это привело? Очкастый замолчал, развел руками и, обращаясь к сходу, сказал: «Ну вот, сразу бы объявил, что стрелять будет. А то сперва: мы народная власть, мы за свободу, мы да вы...» – и исчез в толпе.

После сходки явились всего-навсего четыре хмурых парня с повинной. И еще паренек лет 16—17, который сейчас вел Митю через поле. В дырявых валенках, в изорванной овчине, он строевым шагом подошел к Мите и отрывисто сказал: «Прошу взять до армии! Здоровый полностью и воевать буду!»

А ведь в селе по избам, как сообщили в волкоме, хоронилось не менее тридцати дезертиров, и почти все были вооружены.

Когда Семен, как звали паренька-добровольца, предложил провести домой к одному из дезертиров, а тот же расходившийся рабочий потребовал окружить избу, взять силой, Митя вспомнил напутствие брата. «Вот что, – заявил он товарищам, – я один его приведу». В окна глазели любопытные. Безотчетно чувствуя, что так нужно, Митя вынул из кармана наган и демонстративно положил на стол. «И без оружия приведу. Пойдем, Семен».

Перешагивая через борозды, в которых еще лежал серый, подернутый корочкой льда снег, Митя расспрашивал провожатого о дезертире.

– Васька Рыжий после немца пришел и оженился. Через полгода по мобилизации взяли. Вот два дня, как явился. Баба у его молодая, – объяснял ему Семен, забегая то с одного, то с другого боку.

– Богатый он? – спросил Митя.

– Да нет. А так, хозяйственный.

Когда до опушки оставалось шагов пятьдесят, со стороны избы раздался гулкий винтовочный выстрел.

– Стой! – задохнулся Семен. – Рыжий шальной, убьет!

Но то, что двигало Митей, не подчинялось доводам благоразумия. В такие минуты в нем просыпалось непостижимое упорство, почти упрямство.

Он внимательно пригляделся к небольшому крепкому домику с почернелой крышей, к аккуратному плетню, протянувшемуся до самой опушки – там не было ни малейшего движения, все притаилось. Оглянулся на село. Далеко на пригорке суетились люди, видно, услышали выстрел.

– Ну! – весело сказал он Семену, – двум смертям не бывать, одной не миновать! – И, вытащив из карманов руки, широко размахивая ими, – показывая, что безоружен, решительно зашагал к лесу.

Семен, робея, поплелся сзади.

Дверь в избу была отперта. Стены большой, в три окна комнаты были оклеены иллюстрациями из «Нивы». Пол покрыт свежевыстиранными дерюгами. На лавке под образами жалась в угол молодая простоволосая женщина. Со страхом косясь на вошедших, она совала грудь малышу, а тот вывертывался, колотил ее розовыми пятками и орал.

У окна, судорожно сжимая в руках ствол трехлинейки, подавшись всем телом вперед, словно готовясь прыгнуть, замер рыжий красавец парень с бешеными глазами.

Митя широко распахнул шинель, заложил ладони за пояс косоворотки. И даже для самого себя неожиданно добродушно, почти весело сказал:

– Василий, ты что ж пугаешь?

– Чего надо? – хрипло, с угрозой прорычал Рыжий, не меняя позы.

Но что-то в выражении его глаз неуловимо переменилось. Теперь Митя знал: зверь не прыгнет. Митя смело вошел, поклонился:

– Здравствуйте!

И сел на краю лавки, касаясь плечом Василия. Он ощущал, как дрожит в страшном напряжении сильное тело Рыжего.

– Как бабахнет! – улыбаясь, продолжал Митя, обращаясь к женщине. – Человек я не военный, гражданский, у меня привычки такой нет, чтоб в меня стреляли.

Женщина отвела взгляд и, прищурившись, прикрикнула на сына:

– Да замолчи, наказание господнее!

Она была очень хороша – ее румяное с нежными веснушками лицо, полные плечи так и пышат молодым материнским теплом. Разве захочешь уйти от такой в холод, в сырость, под пули?

– Чего надо? – повторил Рыжий. В голосе его послышалось нетерпение.

Митя повернулся к нему и, глядя в упор, спокойно спросил:

– Вот чего я не понимаю, если соскучился по жене, так неужели нельзя было в законный отпуск попроситься?

– Видно, что ты фронта не нюхал! – презрительно сказал Василий. – Попроситься! Пробовали!..