Текст книги "Чекист"

Автор книги: Альберт Цессарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

...На ночном небе возникли три тополя. За ними узкой полоской холодно блеснул Айдар. Обозначился хутор. Слева от него чернела громада леса.

– Здесь! – тихо сказал Миша. – Здесь должен остановиться Махно. А хлопцы его в лесу... Я сойду. Буду ждать в этих кустах.

Въехали в хутор. Арбатский легонько постучал в крайнюю хату. Тотчас отворилась дверь, послышались невнятные голоса. Из черной глубины сеней, покачиваясь, выплыл желтый огонек.

– Заводи лошадь во двор! – повелительно кинул Арбатский и вошел внутрь. Дверь захлопнулась. К Медведеву подошла девочка-подросток, закутанная в платок, с «летучей мышью» в руке. Ни слова не говоря, она пошла впереди.

Во дворе уже стояло несколько повозок. Из длинной крытой конюшни доносились хруст, чавканье и редкий перестук копыт.

Девочка подняла над головой лампу, посветила Медведеву. Чертыхаясь про себя, он стал неумело выпрягать лошадей. Он все старался повернуться к ней спиной – заслонить свои руки, путавшиеся в упряжи. Но девочка всякий раз услужливо переходила на новое место, и он от волнения еще больше запутывал ремни. Наконец кое-как высвободив лошадей, Медведев сунул ей уздечки.

– На, возьми!

И, не оборачиваясь, быстро пошел со двора.

Однако тут же он еще раз убедился в том, как легкомысленно взялся за роль ездового. На крыльце его встретил здоровенный длинноусый хлопец с винтовкой, спросил грубо:

– Поставил коней? – Закрыл перед носом Медведева дверь и указал на сарай рядом с хатой. – Иди до клуни, там вся кучерня.

Спорить не приходилось. Первое же неосторожное слово могло выдать. И буркнув: – Добре, – Медведев пошел к сараю.

Однако войти он не решился. Мужики, собранные сюда, очевидно, в ожидании батьки, были местными жителями, и кто-нибудь мог его опознать. Обойдя вокруг сарая и переждав немного, Медведев вернулся во двор. Но длинноусый хлопец уже шел ему навстречу.

– Чого блукаешь? – В голосе его слышалась тревога.

Ничего другого не оставалось, как только ответить:

– Душно там, тут лягу.

Проклиная себя, Медведев забрался в свою повозку и, зарывшись в сено, укрылся с головой.

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь. Хлопец, топоча сапогами, кружил по двору. Вскоре Медведев стал различать неясный шум, который все приближался и нарастал. Неопределенное тревожное движение поднялось вокруг. Потом выделился конский топот. Он затих у самого хутора. Густую тишину прорезал резкий короткий свист. И все смолкло. Несколько раз Медведев осторожно поднимал голову над повозкой, но проклятая длинноусая «варта» [2]2
  Варта – стража (укр.)


[Закрыть]по-прежнему маячила перед ним.

Дикий вопль вырвался из хаты, что-то с грохотом и звоном опрокинулось, с визгом отлетела дверь. Шумно дыша, кто-то бежал прямо к его повозке. Медведев сбросил с головы полушубок, поймал в кармане широких штанин пистолет, напрягся, готовясь к прыжку. Повозка дрогнула. Он увидел локти и широкую спину прислонившегося человека. Потом послышались шаги. Грудной женский голос напевно, с усмешечкой произнес:

– Успокойся. Слышишь ты, горе мое, успокойся.

– Нет, я убью его, – задыхаясь, говорил человек. – Убью его как собаку. Его и тебя.

– Меня можешь убить хоть сейчас. А его не тронь.

– Бережешь его, сука! – взревел человек и рванулся от повозки.

В ответ раздался тихий смех.

– Дурень. Я дело берегу.

– Какое, к собачьей матери, дело! Никакого дела не осталось! Не жить нам здесь. Уходить надо. За Днестр. Чуешь? Золото есть. Проживем.

– Шкура ты! – вздохнула женщина.

– Любишь?

– Уйди!

– Плевать мне... на все... и на твоего батьку... чуешь ты... – шептал он, очевидно борясь с ней.

Но тут она отпрянула к повозке. И Медведев увидел над собой тонкую руку, длинные пальцы, сжимающие пистолет, и тонкий профиль с поджатыми губами. Он видел этот профиль на фотографии. То была Галина Андреевна, третья официальная жена батьки Махно.

Медведев хорошо знал жестокость этой женщины.

Она проговорила холодно и внушительно:

– Даже если буду с тобой, запомни, тронешь батьку – пристрелю тебя.

В ту минуту Медведев твердо считал, что живым ему не выскочить, в конце концов они его заметят. Спасло появление самого Махно, который, матерно ругаясь, выкатился на крыльцо. Его истерический тенорок всполошил все вокруг. Он метался, вырываясь из рук сдерживавших его спутников.

Остановившись перед женой, покачиваясь и плача пьяными слезами, батька скрипел зубами, плоское, обезьянье лицо его передергивала судорога.

– Левка! – спокойно и властно позвала Галина.

Медведев, пользуясь суматохой, выбрался из повозки, отошел в сторонку и стал возиться с постромками. Он видел, как к Махно вразвалку, неторопливо подошел верзила в три обхвата, легонько взял батьку под мышки, приподнял, отнес на несколько шагов и осторожно поставил на землю.

– Сволочи! – убежденно сказал Махно. – Перестреляю! – И внезапно трезвым голосом заключил: – А ну, до хаты! Выступать будем!

Хромая, он пошел в дом. Двинулись за ним и остальные. Последним медленно шел Левка.

Медведев поднял голову. Левка остановился возле него.

Случай свел их в неожиданных обстоятельствах, и сейчас все зависело от того, найдет ли Медведев верные слова.

Лицо гиганта, безбровое, в свете луны белое, с темными точками глаз, казалось вырубленным из камня.

– Ты кто? – тихо спросил Левка, вглядываясь.

– Я привез Марка, того, что книги вам возит. Чужого кучера брать не хотелось. Так вот теперь в упряжи путаюсь, – простодушно ответил Медведев, понимая, что перед Левкой разыгрывать ездового не следует.

На Медведева пахнуло водочным перегаром – это Левка присел на корточки и своими толстыми, как обрубки, пальцами ловко развязал сыромятный узел.

– Здорово! – восхитился Медведев. – Сразу видно, человек всю жизнь крестьянствовал.

Левка с удивлением посмотрел на него:

– Зачем... Я доменщик... А сам откуда? – уже доброжелательнее спросил он.

– Из Брянска, – ответил Медведев, словно нехотя.

– А-а... – Левка сел прямо на землю. – Вас там сильно растрясли?

По невинной интонации вопроса было понятно, что Левка многое знает о брянских делах и проверяет. Но Медведев о брянских анархистах мог рассказать куда больше. И он рассказал.

Наступило молчание. Левка, обняв колени, глыбой застыл, уставясь в темноту. Вдруг прошептал:

– Анархия – мать порядка, мать вашу!..

– А я верю! – как мог горячее сказал Медведев.

– Э-эх, и я верю, – угрюмо отозвался Левка. – Чего только ради этой веры не делал...

– Вы давно анархист? – с уважением спросил Медведев.

Левка пожал плечами.

– При царе в Юзовке мастеру морду разбил... Потом в революцию из тюрьмы десять хлопцев увел... Потом к батьке пристали... Потом... Что говорить! Я-то верю. – Он помолчал, помотал головой и сдавленным голосам проговорил: – Другие не верят!..

Раздался вибрирующий тенорок Махно:

– Левка! Где ты там делся?

– Кричит, – неожиданно ласково сказал Левка поднимаясь.

– Баб щупаешь, а я тут буду за тебя руки марать? – бесновался на крыльце Махно. – А ну допроси тую сволочь поганую, куда он бежал?

Сердце оборвалось у Медведева – неужели Миша! Он бросился к хате.

Махновцы садились на лошадей. У крыльца двое держали кого-то. Над ними возвышался Левка.

– Нехай запрягають коней, хлопцы зараз прийдуть за повозками, – уже спокойно распоряжался Махно.

– Добре, Нестор Иванович, добре, – низко закланялся с крыльца хозяин.

– Долго ты там? – обернулся Махно к Левке.

– Помилуй, батько, помилуй! – в смертельном ужасе завизжал пойманный крестьянин. – Повозку привез, до дому побег, христом-богом клянуся, до дому, спужався я, батько, спужався! – упав на колени, он подполз к Махно, стал целовать его ноги, копыта коня.

– А-а, спужався! – усмехнулся Махно. – А ну, щоб наука была – не бегать от батьки Махно! – И, вынув пистолет, спокойно прицелился и выстрелил в извивающегося на земле человека.

Через минуту махновцы скрылись, слившись с темнотой леса.

Из хаты вышел Арбатский. Медведев бросился запрягать.

– Да стой, стой, – шепнул Арбатский. – Все уже сделано. – И Медведев увидел, как знакомая укутанная фигурка вывела со двора запряженных лошадей.

– Садись! – скомандовал Арбатский, зарываясь в сено так, что оттуда торчала только его черная лохматая шевелюра.

Отъехав метров сто, Медведев остановил лошадей.

– Марк! Рассказывай. Арбатский! С ума сошел. Заснул. Марк! – Он стал тормошить его в сене.

Через некоторое время Арбатский совершенно свежим голосом отозвался:

– Что ты трясешь меня, будто я сплю?

– Скажи, что узнал! Скорее!

– Во-первых, – не спеша начал Арбатский, – должен тебе сообщить, что ты меня чуть безбожно не провалил.

– Как так?

– А так. Девочка увидала, как ты управляешься с лошадьми, пришла и доложила отцу, что ты липовый ездовой.

– И хозяин не выдал!

– Соблюдает нейтралитет.

Хотя это было очень неуместно, Медведев искренне расхохотался. Арбатский встревожился.

– Тише ты, тут же батькины хлопцы шныряют!.. Хозяин сказал, что этот живодер Левка с тобой беседовал. О чем вы толковали?

Медведев сразу стал серьезным.

– Живодер Левка... До чего все перепутано в нем... – задумчиво проговорил он. – Слушай, Марк, ведь дело не только в том, чтоб уничтожить Махно. Они и сами уже знают, что доживают последние дни. А вот спасти тех, кто еще может стать человеком, принести пользу...

– Ты что, хочешь у Махно организовать детские ясли или институт благородных девиц? – поинтересовался Арбатский.

– Конечно! – в тон ему ответил Медведев.

Арбатский с любопытством взглянул на него.

– Только имей в виду, они сдаваться не собираются. Тапер мне успел шепнуть, кое-кто из лидеров-анархистов перемахнул через границу. Оттуда орудуют. И Махно хочет пробиваться на запад. Сегодня они остановятся в лесу, приведут себя в порядок и к вечеру пошлют связных к Каменюке – батька не хочет показывать ему своих людей в таком расхлестанном виде. Так что драка не окончилась.

– Ты прав, – встрепенулся Медведев. – К делу! – и стегнул лошадей.

Вскоре выехали на большак. Здесь к повозке метнулась тень. Медведев придержал лошадей, и рядом с ним в сено плюхнулся Миша.

– Это в вас стреляли, Дмитрий Николаевич?

– Нет, Миша, нет.

Миша перевел дух.

– Испугался за вас.

– Михаил, – Медведев впервые назвал его полным именем, как равного, – ты твердо уверен, что махновцы тебя не подозревают, что в твоем возвращении нет ни малейшего риска?

Неуловимое мгновение колебался Миша: не рассказать ли все же, как страшна для него встреча с Грицем, от которого он убежал три дня назад. Но нет, нет, пусть Медведев будет спокоен...

– Уверен!

– Миша! – тревожно проговорил Медведев, – это правда?

– Вы мне не доверяете! – с отчаянием воскликнул Миша.

Медведев притянул его к себе за плечи, заглянул в глаза.

– Хорошо. Сейчас пойдешь к Каменюке. Скажешь: Нестор Иванович сообщает, что чекисты сегодня ночью будут окружать его базу в лесу и что ждет его с людьми возле хутора Войтова, пусть переходит сюда. Если при тебе еще кто-либо придет от батьки, сматывайся сразу в город к Велько – он скажет тебе, что делать. А пройдет благополучно – выходи вместе с Каменюкой, мы встретим вас в Копанях. Главное, самого захватить. Гляди за ним в оба. Наших узнавай по белой повязке на левой руке. Понял?

– Говорил, что пригожусь! – обрадовался Миша. – Я здесь сойду, мне лучше одному пробираться. – Он сошел, постоял возле повозки.

Медведев, прощаясь, протянул руку.

– Осторожнее там...

Миша улыбнулся ему сияющими, влюбленными глазами и пошел через черное распаханное поле к лесу.

Рассвело. Вокруг стало далеко видно, так что можно было различить даже комья земли, по которым шагала маленькая головастая фигурка.

– Хороший паренек! – пробормотал Арбатский. – Лет шестнадцать, не больше... А?

Миша скрылся в красной выпушке кустарника, опоясавшего лес, и Медведев снова стегнул лошадей.

– Я отвезу тебя на станцию. Ты, верно, выедешь навстречу Германовичу. Объясни ему, пожалуйста, что ждать нельзя, по махновцам надо ударить сегодня же ночью, одновременно с нашей операцией, пока они не объединились.

– Ладно, все будет в порядке, – сонным голосом отозвался Арбатский.

– Ты опять спишь! – разозлился Медведев.

– Слушай, Медведев, я работаю в Чека с декабря тысяча девятьсот девятнадцатого года! – вскипел Арбатский. – Два года мотаюсь по всей России, вожусь с анархистами, махновцами, дашнаками, за два года я спал дома, в своей собственной кровати, нормальным ночным сном в общей сложности две недели. Но я не хочу еще в сумасшедший дом, я хочу работать! И буду работать, пока не подохну! Поэтому я имею право спать, пока есть время. Если хочешь знать, этому тоже нелегко научиться. Вот. И не буди меня без дела!

Медведев долго не отвечал. Наконец, обернувшись, он мягко сказал:

– Прости, Марк.

Но, свернувшись калачиком, Арбатский уже крепко спал.

* * *

С самого утра в Старобельской чека шла лихорадочная подготовка. Мурзин, увешанный оружием, метался по комнатам, отдавая приказания. В сотый раз проверял он, не забыта ли какая-нибудь мелочь, ругался, подбадривал и кричал так, что к обеду совершенно выбился из сил. Давно никто не видел Мурзина таким взволнованным и деятельным. За два часа до выхода он зашел к Велько, рухнул в кресло и с отчаянием объявил:

– Всё. Выступаем.

Велько взглянул поверх пенсне на Мурзина, покачал головой.

– Ты за один день осунулся...

– Неважно. Медведев не вернулся? Не звонил?

– Да нет, он в Бахмуте, – спокойно ответил Велько, только что получивший седьмую по счету телеграмму от предгубчека Петерсона с громами и молниями по поводу неявки Медведева в Бахмут.

– Тем лучше, тем лучше, – обрадовался Мурзин. – А то вмешивался б и сбивал на каждом шагу. – Он вытер пот со лба и в тысячный раз взглянул на часы. – У меня разведка с утра наблюдает за дорогой в лес. Выйдем, как стемнеет. Главное, подойти незаметно. А там окружить, атаковать – это уже недолго. Решает внезапность.

Примерно в это же время на другом конце города, у стены бывшего женского монастыря, собиралась Часть особого назначения. Люди шли по одному, по двое прямо с работы – коммунисты, комсомольцы, служащие советских учреждений. Тут же получали оружие, патроны и уходили небольшими группами через железнодорожное полотно в лес.

* * *

Темнело, когда Медведев постучался в маленькую избушку лесника. Лесничиха, приветливо улыбаясь, впустила его.

– Здесь, здесь. Сейчас только явился. Переобувается.

Яким, сидя на лавке у печки, навертывал портянку.

– А-а, садись, садись, Митрий Николаич. Зараз побегём. – Яким никогда не говорил: «Я шел по лесу», – а всегда: «Я бёг лесом». И правда, по лесным дорогам он шагал удивительно быстро. – Вот замечаешь, портяночка размоталась. Завсегда меня тыи портяночки подводют. Сколько раз говорил Пелагее, жене то есть (это он не забывал уточнять Медведеву вот уже третий месяц их знакомства), нарежь подлиньше. Жалеет. А до чего это приводит? – Балагуря, он быстро и ловко наматывал одну, вторую портянку, осторожно натягивал сапог. – Вот до чего приводит. Третьего дня набежал на молодого лосеночка. Припустил он от меня. Я за им. Он дале. Я дале. До озера забежали. А лосеночек, не разувшись, в воду. Плыветь. Чего делать? И я за им. До середки доплыл – и что же? – портянка сбилась, сапог свалился. А? Нырнул. Присел на камешек, перемотал портяночку, сапог натянул. Вынырнул. А лосеночка и не видать – убёг! Вот, у Пелагеи – жены – на глазах было. Верно, Пелагея? – Говорил он все это с серьезным лицом. И только у самых уголков рта играли веселые морщиночки. А Пелагея молча и невозмутимо ставила на стол миску с картошкой, подавала ложки.

Мужчины наскоро поели, вышли. Только тогда Яким сказал:

– Сбирается Каменюка. Видать, переселяться будет: хозяйство в повозки укладали. Я сейчас прямо оттуда.

Наконец! Значит, Каменюка поверил! Ведь главное было – выманить его из волчьего логова. План Медведева начинал осуществляться.

Яким в лесу был неразговорчив, не любил, когда и другие шумели. К лесу он испытывал какое-то почтительное чувство. С Медведевым ему было хорошо: тот тоже понимал лес. За эти три месяца они немало побродили вместе по чащобам. Медведев не мог объяснить, почему, не глядя, находит в лесу дорогу, почему знает повадки зверей или умеет неслышно подойти к поющей птице. Это зародилось у него еще в детстве, в первых походах с матерью за хворостом, за ягодами...

Присели на поваленное дерево, послушали хрусты, шорохи и шелесты наступающей ночи. Опустился туман, словно стекая по влажным стволам осин, стало сыро. Остро запахло грибами.

– Идут, – сказал Яким.

Через несколько минут на дороге показался Афанасий Иванович Харьковский. Медведев так неслышно подошел к нему, что тот вздрогнул, когда услышал его голос.

– Тьфу, черт! – плюнул с досадой Афанасий Иванович. – Ты и ходишь-то неслышно, как рысь или тигра...

– А ты их видел когда-либо? – улыбнулся Медведев.

– Не привел господь. Ну, люди здесь. Что дальше?

– Идите лесом к переправе. Выставь дозоры и ложись в засаду. Часа через два Каменюка будет там. Мурзин пойдет по его следам, отрежет им путь назад. А на тебя они напорются. Стойте крепко, к переправе не пускайте. Их надо в кольцо зажать. Скажи хлопцам, чтоб патроны жалели. Живьем брать надо.

– А ты разве не с нами? – удивился Афанасий Иванович.

– У переправы встретимся, – успокоил его Медведев.

Он подождал, пока бойцы ЧОНа двинутся вдоль опушки к переправе. Окликнул Якима, и они пошли прямиком в глубь леса, к землянкам, в которых еще недавно хоронилась банда Каменюки.

* * *

Не все произошло так, как задумал Медведев. Каменюка оказался хитрее: выступив, оставил у землянок группу, которая обстреляла отряд Мурзина. Сам Мурзин был ранен в плечо и руку первыми же выстрелами. Но его уже увлекла радость боя. Мелочные соображения, терзавшие его весь день, исчезли, как только он воскликнул: «Вперед!», увидел, как устремились по его зову чекисты. И он бежал вперед, перескакивая через поваленные деревья и пни, забыв о своей одышке, не чувствуя ран, пока не ворвался в крайнюю землянку.

Там и нашел его Медведев. Кто-то из товарищей неумело перевязывал Мурзина, а он морщился от боли, вырывался и все кричал:

– Окружай! Окружай!..

Мурзин не удивился, увидев над собой лицо начальника.

– А-а, Дмитрий Николаевич, – проговорил он, пытаясь приподняться. – Взяли Каменюку, взяли мы их, взяли?

– Лежи, лежи, все в порядке, – успокаивал его Медведев. – Ты молодец, все хорошо, слышишь?

Взошла луна, стало совсем светло.

– Что это, солнце? Уже день? – сказал Мурзин, откидываясь на кем-то подстеленную шинель. Он коснулся руки Медведева и, когда тот наклонился, еле слышно прошептал:

– Нехорошее из-за меня вчера... А? Парень тот знал? Да? – И, не дождавшись ответа, простонал: – Зна-ал... Я потом... понял...

– Что поделать! Но ты отомстил за Нехорошева, – сказал Медведев.

Мурзин слабо улыбнулся ему.

Отправив носилки с Мурзиным и нескольких пленных бандитов под охраной в город, Медведев повел чекистов вдогонку за бандой, к переправе. Оттуда уже доносились выстрелы.

Светало. Яким «бежал» впереди, выбирая кратчайшие, еле заметные тропинки, и они поспели вовремя.

Когда, наткнувшись на засаду, бандиты повернули назад к лесу, с опушки взвилась красная ракета. Заметавшись между двух огней, вся масса людей, тяжело груженные повозки, вьючные лошади – все бросилось вправо, в редкий кустарник. Но там было болото. Началась паника. Лошади вязли, утопая по брюхо. Повозки со скрежетом опрокидывались, ломая колеса о коряги. Бандиты, прижатые к реке, пытались уйти вплавь. Их вылавливали в прибрежных камышах. Кое-кто отстреливался из болота до последнего патрона. Потом вылезали, облепленные грязью и водорослями, словно лешие, с ненавидящим взглядом исподлобья. Большинство сдавалось сразу, утапливая оружие, понуро бредя к куче пленных, окруженных красноармейцами.

Тридцать пять бандитов полегло убитыми. Двести шестьдесят взято в плен. Банда Каменюки перестала существовать.

Но самому атаману удалось скрыться. Полдня разыскивал Медведев Мишу. По пояс в воде излазил болото, обшарил прибрежные камыши. Под предлогом поисков Каменюки организовал прочесывание леса, пробороздил баграми прибрежный ил. Все было тщетно – Миша исчез. Удалось только выяснить, что до последних минут какой-то паренек был вместе с Каменюкой у переправы. Куда они делись потом, не мог сказать никто.

* * *

В Старобельске победителей встречали с восторгом. Бандитов под конвоем провели через весь город в тюрьму. В тот же день уком выпустил обращение, в котором предлагал всем, кто был связан с бандитизмом, явиться добровольно с повинной. Было обещано полное прощение и право вернуться к мирному труду.

Мелкие банды распались буквально в несколько дней. Один из крупных атаманов Гавриш лично привел свою банду к дверям Чека, сдал все оружие, снял шапку, перекрестился и объявил:

– По домам, хлопцы!

Не дождавшись ни помощи, ни пополнения, Махно бежал от отряда Германовича в Купянский уезд, где ему с трудом удалось набрать десятка три самых отпетых головорезов. Вскоре его настиг автобронеотряд и прижал к Днепру. С несколькими приспешниками Махно удалось пробиться в район Балты и уйти в Румынию.

А Медведева в Чека встретил расстроенный Велько и, то и дело поправляя пенсне и разводя руками, сообщил:

– Только что звонили из Бахмута. Туда прибыл товарищ Дзержинский. Петерсон требует, чтобы ты немедленно явился с объяснением, почему не выполнил приказ губчека.

Медведеву грозила серьезная неприятность.

Утром следующего дня, когда под звуки траурного марша хоронили Нехорошева, Медведев выехал из Старобельска.

Что он скажет Дзержинскому? Почему не выполнил приказ Петерсона?.. Да, он получил три противоречивых указания. Но имел ли он право выбирать сам? Да, Петерсон задержал бы его в Бахмуте, возможно, запретил бы поездку к Махно. А чего он добился? Увидел Задова. Разбил банду Каменюки, но самого атамана упустил. Это небольшой успех... Как объяснить, что не мог он поступить иначе, что думал не только о сегодняшней задаче, но и о воспитании Мурзина, судьбе Миши и о многом другом? Разве сумеет он при Дзержинском даже заикнуться в свое оправдание? Он молча выслушает выговор председателя ВЧК, примет любое наказание, как должное...

Тревожно было на душе у Медведева, когда старый с заплатанным кожаным верхом экипаж вез его по пыльной дороге в Бахмут.

И, однако, Медведев решился ненадолго отклониться от прямой дороги, завернуть к Якиму.

Лесник готовился к осенней охоте: сидя на полу, чистил ружье. Заулыбался Медведеву.

– Заходи, заходи, Митрий Николаич! В лесу потише стало, можно и поохотиться. Я тут выследил волчью лежку. – Лицо Якима стало серьезным, и возле углов рта запрыгали чертики. – Вышли вчера затемно с Пелагеей, женой то есть, бежим голомя. Прямо на лежку выскочили. Волчиха встала, поглядела, повернулась, побёгла. А за ей пять сосунков, один за одним. Прочь от нас медленно бегут и еще оглядаются, подлые. Последнего я по уху шапкой смазал. Чего! Верно, Пелагея? – обратился он к вошедшей жене. – Она сама видела! Вот этой шапкой. Поохотимся, Митрий Николаич?

– Спасибо, Яким, не до охоты мне сейчас.

Яким отложил ружье, поднялся.

– Чем пособить, Митрий Николаич?

Медведев рассказал ему о Мише.

Яким подумал, подумал, потом повесил на гвоздь ружье, прибрал масло и щелочь.

– Езжай. Мишку твоего, если он разом с Каменюкой пропал, разыщу!

* * *

Миша действительно был вместе с Каменюкой. Выполняя поручение Медведева, он с самого начала боя у переправы ни на минуту не отходил от атамана. Когда же над лесом взвилась ракета – стало ясно, что банда окружена, – и Каменюка с небольшой группой ускакал в лес, Миша бросился за ними.

Стремительно уходили они на восток. Вскоре оставили лошадей – пошли, хоронясь, обходя села, перебираясь вплавь через речки, и к вечеру остановились в низкорослом кустарнике на берегу Калитвы. Часть ночи просидели молча, не двигаясь, у самой воды. Никто не спал. Каменюка, маленький, с лисьим лицом, в темноте так и сверлил всех горящими глазками. А едва темнота сделалась прозрачнее, вскочил и погнал их снова, как пастух, впереди себя. Он никому не верил.

Когда повернули на юг, Миша понял, что они идут к Дону, в казачий край.

* * *

Петерсону тесно было в кабинете, – широкий, угловатый, он, шагая из угла в угол, задевал стулья, ударялся о край стола и, потирая ушибленное место, продолжал ходить и ругать Медведева.

– Ну что, что мне с вами делать? Ведь я должен, обязан вас наказать. Ведь мне голову нужно снести, если я буду прощать такое непослушание, такое...

Когда Медведев открывал рот, чтобы произнести слово объяснения или оправдания, Петерсон застывал, как пораженный громом, и с удивлением обращал на него свои светлые наивные глаза.

– Вы хотите что-то сказать?! А что вы можете сказать мне? Вы, чекист, нарушили дисциплину! Чекист, которого я ставил в пример!

Наконец Петерсон устало опустился в кресло.

– Вы очень, очень меня огорчили, товарищ Медведев. Я вас любил.

Пока он большими глотками пил воду из глиняного кувшина, помощник тактично напомнил, что Феликс Эдмундович ждет их к шести.

Медведев сидел, как на иголках. В двенадцать часов ему позвонил из Старобельска Велько: лесник Яким сообщил, что Каменюка ушел на восток. А там у него одна дорога – на Дон, в степной казачий край. Медведев хотел просить разрешения выехать на несколько дней в Шахтинский уезд, чтобы довершить операцию против Каменюки. Но до разговора с Дзержинским Петерсон не стал бы и слушать об этом. А время летело – Медведев уже второй день торчал в Бахмуте.

Дзержинский, возвращаясь из поездки по Донбассу, решил дня на два остановиться в комсомольском общежитии, известном в городе под названием «Комсомольская коммуна».

Петерсон и Медведев отправились туда пешком. Коммуна размещалась в небольшом одноэтажном здании бывшей духовной семинарии – от губчека ходьбы минут пятнадцать. Всю дорогу Петерсон угрюмо молчал, а у входа остановился и торжественно произнес:

– Прошу только тебя помнить, товарищ Медведев, перед тобой Дзержинский! Его перебивать нельзя, как ты это делал в моем кабинете, буквально не давая мне рта раскрыть. Ты опять что-то хочешь сказать?!

Феликса Эдмундовича они нашли в столовой. Его плотно окружили комсомольцы. На другой конец стола были сдвинуты тщательно вылизанные и вытертые хлебом тарелки – очевидно, только что кончили обедать.

Поверх голов Дзержинский увидел вошедших, кивнул им и продолжал кому-то отвечать:

– Ростки коммунизма повсюду. И в том, что вы, комсомольцы, создали свою коммуну, живете сообща.

– Да, но ведь мы – это не масса, это всего только аппарат губкома! – воскликнул худощавый юноша с африканской шевелюрой. Медведев узнал в нем секретаря губкома комсомола Сережу Горского.

Дзержинский поднялся и, радостно смеясь, воскликнул:

– Вот что вас огорчает! Да это же чудесно, что вы, руководители, не зажирели, не думаете о пайках и прочих благах для себя лично! Что все у вас здесь, в коммуне, распределяется поровну. Живите так всегда! Никогда не стремитесь к тому, чтобы иметь больше, чем имеет народ. Я утверждаю: пойдет молодежь восстанавливать шахты. Без сапог пойдет, раз их нет, товарищ Горский. За вами следом пойдет. Потому что ростки коммунизма живут в вас, в каждом из них. И трудностей не бойтесь – без них жить не стоит. Каждый из нас должен жить так, чтобы остаться в памяти поколений рыцарем революции.

Он остановился возле тщедушного всклокоченного паренька, неожиданно мягко спросил:

– Вот вы, например, пойдете в шахту?

– Пойду! – ответил паренек.

Но тут девичий озорной голосок предательски выкрикнул:

– Борька знаете, почему пойдет? Он писателем хочет быть. Он для того только и пойдет, чтоб потом нас описать. Писатель!

Раздался смех. Паренек покраснел мучительно, до слез.

– Ну что ж, – серьезно сказал Дзержинский, – и это тоже чудесно! – И ободряюще кивнул будущему знаменитому писателю, которого тогда еще все в Бахмуте называли просто Борькой Горбатовым.

Все вокруг зашумели, разгорелся спор.

Дзержинский простился с комсомольцами и быстро зашагал по коридору в отведенную ему комнату. Петерсон и Медведев едва поспевали за ним.

Разговор был недолгим, Дзержинский куда-то торопился. Он присел на застеленную серым колючим одеялом кровать, оперся руками, остро приподняв плечи, – и стало заметно, как он устал.

– Жалуется на вас товарищ Петерсон, – тихо сказал Дзержинский, – не выполняете указаний. Действовали самовольно, поручили операцию человеку, которого вы же сами характеризовали отрицательно...

– Мурзину! – буркнул Петерсон, – которого мы давно решили выгнать.

– И в результате главаря банды упустили.

Медведев смотрел в глаза Дзержинскому и молчал.

– Мурзин уволен? – обернулся тот к Петерсону.

– Я прошу Мурзина оставить, – глухо сказал Медведев.

Петерсон удивленно хмыкнул.

– Да. Он ранен... Он действовал смело... Он будет настоящим человеком, Феликс Эдмундович!

Петерсон укоризненно покачал головой, но глаза его ласково смеялись.

– Эх, Дмитрий Николаевич, чекист не должен так быстро менять мнение о человеке.

– А Каменюку я возьму! – воскликнул Медведев. – Разрешите только мне действовать в Шахтинском уезде. Он там.

– Оперативные данные? – поинтересовался Дзержинский.

– Да, мне сегодня сообщили.

– Я думаю, мы можем поручить это Шахтинской чека, – полувопросительно проговорил Петерсон.

– Я очень прошу поручить мне!

– Вопрос самолюбия? – щурясь, спросил Дзержинский.

– Нет, Феликс Эдмундович. С Каменюкой ушел мой уполномоченный. Почти мальчик. Я... я тревожусь за него... – совсем тихо закончил Медведев, чувствуя, как неубедительно звучат его доводы.

Дзержинский вопросительно поглядел на Петерсона.

– На вашем месте я бы разрешил. – Быстро добавил: – Однако председатель губчека не я, а вы, решайте сами. – И, прощаясь с Медведевым, сказал весело: – А все же банду взяли, уезд очистили – хорошо! Теперь новые задачи и у страны, и у нас, чекистов. Пора думать об этом. Пора! – Взглянув на часы, заторопился к выходу, уже в коридоре на ходу надевая шинель. Петерсон поспешил за ним.

Задержавшись в комнате Дзержинского, Медведев задумался. Какие новые задачи имел он в виду? Страна переходит к мирному строительству – нужно восстанавливать хозяйство, повышать культуру народа. Но какое место должны занять чекисты, к чему и как готовиться? Эх, если б Дзержинский не торопился!

Неожиданно дверь отворилась и заглянул Горский.

– Ребята, здесь Медведев! – с удивлением воскликнул он, и в следующее мгновение в комнату, почтительно ступая, ввалился чуть ли не полный состав комсомольского губкома. Оказывается, раздираемые любопытством, ребята решились посмотреть, как живет легендарный председатель грозной ВЧК. Комсомольцы несмело топтались среди комнаты, вертя головами по сторонам. Это была та же прямоугольная выбеленная комната, в которой они столько раз бывали без всякого трепета. В углу стояла кровать, такая же, как та, на которой спал каждый из них. Только стол и два мягких стула были принесены сюда специально для Дзержинского. Никаких вещей, кроме мыльницы и зубной щетки в стакане на подоконнике, аккуратно прикрытых полотенцем. Ребята были разочарованы.