Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Плохие новости? – спросил он, надевая футболку с надписью «Нью-Йоркская полиция». Да, он был крут и неслаб. Настоящий мужик.

– Э... нет. Наверное, неплохие, – сказал я, пытаясь осмыслить, что сейчас произошло. Но мыслительный процесс проходил очень туго. Было еще слишком рано, и накануне я явно переусердствовал с количеством наркотических препаратов. Я завис, глядя на шрам у него на плече. – Напомни, пожалуйста. Откуда у тебя шрам?

Он приподнял рукав футболки и любовно погладил белый рубец.

– Да был один случай на полигоне, на танковых учениях.

– Ты что, был в танке? – удивился я. Он немного смутился. Видимо, история этого шрама была не настолько доблестной и героической, как ему бы хотелось ее представить.

– На самом деле не в танке, а рядом. Кто-то из новичков накосячил, не справился с управлением, и эта дура поперла прямо на меня. Пришлось отскочить. Я упал и порезался о стекло. – Он прекратил одеваться и теперь отвечал на мои вопросы. Отвечал обстоятельно и терпеливо, чуть ли не вытянувшись по стойке «смирно», хотя ему явно было неловко, как будто его допрашивали на трибунале. За тем исключением, что на трибунал не являются полуголыми, в одной футболке, и член ответчика, открытый взорам, не болтается у него между ног.

– А откуда там, на полигоне, взялось битое стекло? – продолжал я.

Он смутился уже окончательно.

– Да я как раз пил «кока-колу». А когда падал, забыл, что бутылка у меня в руке.

– М-да, и как же тебя угораздило?

– Да, сэр, виноват. – Он улыбнулся вымученной улыбкой. – Мне уже можно одеться, или вам хочется отсосать у меня еще раз?

Я посмотрел на него, на этого могучего мужика в футболке с «Нью-Йоркской полицией», которую он носил вовсе не потому, что действительно служил в полиции, а потому, что знал: все мальчики-геи мечтают о том, чтобы их оприходовал здоровенный дяденька-полицейский, неизменный герой их разнузданно-эротических фантазий. Я посмотрел на него и понял, что он не стебется. Как тот незадачливый глупый солдат, которым он был когда-то, теперь он ждал моих распоряжений. И он подчинится мне беспрекословно, что бы я ни приказал: немедленно приступить к боевым действиям или по-быстрому одеться и двинуть отсюда в порядке передислокации войск.

И меня это вполне устраивало. На самом деле он был никакой не крутой закаленный в боях ветеран, дравшийся врукопашную в какой-нибудь горячей точке, куда его подразделение было направлено для «поддержания мира», как это принято называть. Он даже не был полицейским. Его демобилизовали из армии досрочно, потому что его укусил комар, переносчик какой-то тяжелой инфекции, и он целый месяц пролежал в лазарете и пропустил самую важную часть начальной боевой подготовки. Сейчас он работает в банке в Куинсе. Все, чем он представлялся, – это был просто мираж, мифологизированный образ себя такого, каким, как ему было известно, его хотят видеть другие. И я тоже видел его таким. До тех пор, пока не узнал, что мой идиотский поступок в позапрошлое воскресенье вылился в зарождение новой жизни за тысячи миль отсюда, и не принялся расспрашивать этого человека, причем вовсе не потому, что он был мне хоть сколько-нибудь интересен, а потому что мне надо было хоть чем-то заняться – для того, чтобы справиться с потрясением.

Даже член этого парня теперь казался другим. Раньше это было грозное оружие, большое, тяжелое, мощное, предназначенное для того, чтобы выстоять в самом жестоком и беспощадном бою с неизвестным противником, что-то могучее, упругое, надежное, несокрушимое, что-то такое, что восхищает всех маленьких мальчиков и будит жгучую зависть в мальчиках постарше. А теперь это был просто продолговатый комочек чего-то, не слишком приглядного и симпатичного, с виду более пригодный к тому, чтобы забивать этим гвозди, нежели к тому, чтобы совать это мне в рот.

– Одевайся, солдат, – сказал я. – Одевайся.

Блин. Я буду папой! Конечно, тут еще предстоит многое обсудить и о многом подумать, но сейчас меня мало волнуют детали. Даже Индия сказала, чтобы я ни о чем не беспокоился. И потом, как-то не хочется задумываться о деталях, когда ты весь захвачен сокрушительным изумлением перед чудом, что ты сотворил новую жизнь. Я буду папой! Это действительно потрясающе. Неужели такое бывает?! Как посреди всего этого дерьма может случиться что-то настолько красивое, чистое и волшебное?!

Я напевал, стоя под душем. Мысли неслись, обгоняя друг друга. Уже вытираясь, я спел еще один куплет в честь ребенка, моего ребенка. Теперь мои мысли устремились в будущее. Я уже составлял мысленный семейный фотоальбом, перелистывая страницу за страницей. Вот я выхожу из роддома, держа на руках улыбающегося счастливого малыша, вот я купаю его в первый раз, вот он в крестильной купели, вот на лошадке-качалке, вот он делает первый шаг, идет в школу, в первый раз в первый класс, вот он выиграл соревнования по бегу в мешках, вот учится играть на гитаре, ну или на чем он там будет играть. Я мчался сквозь образы будущего. Но это действительно были лишь образы, тщательно обработанные на предмет устранения дефектов, как фотографии в Photoshop’e. И больше всего меня насторожило, что на снимках из этого умозрительного фотоальбома не было Индии. Вообще нигде. Даже в роддоме. Хотя, может быть, Индия фотографировала. Да, наверное.

Это было так странно – получить от судьбы такой царский подарок. Исполнение самой заветной мечты. Я мечтал о ребенке, и вот я стал папой! Причем я стал папой еще две недели назад и даже об этом не знал. Это действительно чудо. И огромная радость. Но, с другой стороны, как же горько и грустно, что буквально с момента зачатия этого чуда его отец был таким бесхарактерным распиздяем, не способным справляться с суровой реальностью жизни и поэтому ищущим забвения в саморазрушительных удовольствиях, сексуальных безумствах и наркотическом угаре. Да, это по-настоящему грустно. Пора принять экстази.

Мне хотелось немедленно позвонить Сейди с Бобби и Чарли с Финном. Это же здорово, что скоро у Финна появится маленький братик или сестренка! Они будут вместе играть, им вдвоем будет не скучно, а когда мелкий чуть-чуть подрастет, и станет играть на площадке с другими детьми, и кто-то попробует его обидеть, Финн заступится за него и не даст в обиду.

Но я не мог никому позвонить, потому что это был секрет. Наша с Индией маленькая тайна. Она попросила ничего никому не рассказывать, пока мы не поговорим в воскресенье. Но я все равно бы не стал никому ничего говорить, потому что само существование этого ребенка было свидетельством моей лжи. Да, мой ребенок был ложью. Но он получился из красоты и любви, и только это имело значение. И у него в жизни будет много любви и красоты. Он сам будет любовью и красотой. Мне уже вставило от ешки, и я ехал в такси на работу. В лифте у меня слегка закружилась голова, но потом все прошло. Я буду папой!

Настрой на работу, естественно, был никакой. Я танцевал, напевал, обнимал всех и каждого, и когда меня спрашивали, это я так радуюсь потому, что завтра еду домой, я отвечал, нет, я узнал одну очень хорошую новость, только это секрет, и поэтому я ничего не скажу.

Это секрет, самый лучший секрет на свете.

В конце рабочего дня руководство журнала преставилось шампанским. Они были просто в восторге от снимков, сделанных Джулианом, что, в свою очередь, очень обрадовало Джулиана. Для него это была большая работа, и теперь можно было рассчитывать, что подобных серьезных заказов станет значительно больше. Я был рад за него. По-настоящему рад. Джулиан – очень хороший. Он заслужил право на то, чтобы быть счастливым.

В тот день я съел целых три ешки.

Мы пили шампанское, болтали, смеялись. Я поставил хороший диск с танцевальной музыкой и уговорил народ потанцевать (кстати сказать, люди, которые работали с нами в студии – визажисты, стилисты и парикмахеры, – они все были классные, все до единого). Даже Джулиан решил поучаствовать. Он танцевал очень забавно, как будто подпрыгивал на невидимом батуте и потешно взмахивал руками при каждом прыжке. Это было так мило, и я проникся к нему всей душой. Джулиан – он действительно славный.

Потом мы собрали аппаратуру и вернулись в отель. Мне хотелось танцевать еще. Меня уже не распирало, как в самом начале, когда я еле держался, чтобы не выболтать свой секрет всем и каждому. Я поместил эту тайну в потайной уголок сознания, куда постоянно заглядывал и улыбался. Мне было так радостно и хорошо. Время было совсем еще детское, девять вечера, до открытия больших клубов оставалось как минимум два часа, но я не мог столько ждать. Я принял душ – видите, я теперь даже душ принимаю с большим удовольствием, кто бы мог подумать?! – и отправился в один замечательный барчик в Челси, где есть танцпол и маленькая сцена, и на ней иногда выступают мальчики-танцоры. Сверху их поливают водой из душа, и они танцуют все мокрые, а потом переодеваются в сухую одежду и возвращаются в зал разносить напитки. Получается очень весело. Я пришел просто потанцевать. Я общался с приятным народом, и поскольку видел этих людей в первый и последний раз в жизни, то мог ответить им правду, когда меня спрашивали, почему я такой счастливый.

– Я буду папой! – говорил я, сияя улыбкой.

– Ты будешь папой и ходишь в «Брызги»? – уточнил один мальчик, неразговорчивый, но симпатичный.

– Этот бар называется «Брызги»? Ага, понятно. Душ над сценой, и все дела. Классное название, мне нравится. Да, я буду папой. Правда фантастика?!

– Ага, – сказал он. – Прошу прощения, мне надо в сортир.

И больше я его не видел. Но мне было плевать! Вот что самое классное: мне было плевать! Даже если я завтра умру, я умру не совсем. От меня все равно что-то останется. Потому что я буду папой.

– Хочешь кокса? – спросил я кого-то из мальчиков. Их было так много, и все стали вдруг на одно лицо.

– Конечно, хочу, – сказал он, и мы двинулись в сторону туалетов.

– Я буду папой! – выкрикнул я в порыве безудержной радости и изумления.

– Ладно, папа. Как скажешь.

27. Мальчик становится мужчиной

Часа в четыре утра, как я и рассчитывал, все наркотики закончились. Я покупал их с таким расчетом, чтобы добить последнюю дозу как раз за пару часов до выезда в аэропорт, и все вышло так, как и было задумано.

Но даже после того, как последний флакончик был аккуратно наполнен водой, энергично встряхнут и выпит – как говорится, остатки сладки, и вообще, кто бережлив, тот не будет нуждаться, – я все равно еле сдерживал властный порыв выбежать в коридор с криком: «Есть у кого-нибудь наркота?! Срочно нужна наркота!» Но вы не волнуйтесь, я никуда не побежал. В конце концов, я бы мог позвонить, и мне принесли бы все необходимое прямо в номер уже через пару минут – собственно, я так все время и делал, – но не стал никому звонить.

Потому что я знаю, когда надо остановиться. Да, я прямо вижу, как вы качаете головой и неодобрительно хмуритесь, но послушайте меня. Кто был заранее настроен на то, что поездка в Нью-Йорк превратится в бездумный разгул с привлечением наркотиков и секса, предпринятый с целью забыть о проблемах, которые ждут меня дома? Все правильно, я.

Кто прилежно исполнил задуманное, и особенно после того, как все тревоги и страхи снова полезли наружу? Снова я, вы опять угадали.

И кто теперь, ясным субботним утром по окончании запланированной двухнедельной оргии, едет в аэропорт, не имея с собой ни единого миллиграмма веществ, запрещенных к хранению и употреблению, с твердым намерением не покупать и не принимать ничего как в самом ближайшем, так и в достаточно отдаленном будущем? Ну, вот видите!

Я не дурак. Я знал, что у меня проблемы. Но проблемы начались задолго до этого, так что давайте не будем сейчас говорить о моей безответственности и моральной нестойкости. Да, я сорвался. Но это был запланированный срыв. Не потеря контроля, а преднамеренный, сознательный отказ. То есть так это видится мне. А ваше мнение меня не волнует. Я возвращался домой – разбираться со своей жизнью. Да, физически я ослаб, потому что в последнее время почти ничего не ел, и похудел до скелетообразного состояния, так что теперь с меня спадали джинсы, и вид у меня был измученный, и глаза стали желтыми, а кожа – серой, на лице появились прыщи, и я все время потел. Плюс к тому я значительно поиздержался, потому что за две недели грохнул на наркоту почти две штуки баксов. Но, честное слово, я себя чувствовал сильней и богаче, чем когда бы то ни было.

Ошибку с билетами выявили и исправили, так что очередного подарка судьбы не случилось, и домой я летел «родным» эконом-классом. В каком-то смысле это было даже хорошо. Не было отвлекающих факторов в виде маникюра или массажа рук и хорошеньких девушек в баре, где подают шоколад и шампанское. Мне было явно не до маленьких радостей жизни, потому что, едва я вошел в самолет, меня придавил отходняк. Я уже много часов не принимал никаких наркотических препаратов, и организм начал чувствовать отсутствие привычного топлива. У людей, принимающих наркотики по выходным, есть выражение для описания подобного состояния. «Суицидальный вторник». Это когда тебя вдруг догоняют малоприятные последствия наркоизлишеств, учиненных в субботу вечером. Как вы, наверное, уже догадались, меня догнала не одна суббота. Боль, тошнота, обильное потоотделение, которые на протяжении двух недель забивались непрерывным притоком стимулирующих веществ, проявились теперь в полную силу. Мне было не просто хреново, а очень хреново. Я пытался заснуть, но у меня жутко сводило челюсти, и начались рези в желудке, и, разумеется, меня постоянно трясло. К счастью, все эти симптомы не привлекают внимания в салоне эконом-класса на коммерческом авиарейсе, поскольку практически неотличимы от поведения нормального «экономического» пассажира. Я постоянно бегал в туалет, и женщина, которая сидела рядом, в конце концов попросила меня пересесть, и таким образом мне одному досталось сразу два сиденья – блин, раньше я думал, что это почти небывалая роскошь! Но тогда я не знал, что такое настоящая роскошь, – я попросил у стюардессы подушку, лег на сиденья, поджав ноги, и попробовал задремать, чтобы организм восстанавливал силы. Разумеется, до полного выздоровления мне было еще далеко, потому что нельзя получить все и сразу, но начинать надо с малого, и вот так, потихонечку, по чуть-чуть, я постепенно приду в норму. Как говорится, проблемы надо решать по мере их поступления. В порядке общей очереди. Сейчас самое главное – пережить перелет, а потом уже будем справляться со следующей задачей – чего-нибудь съесть!

Когда мы привычно прощались с Джулианом после паспортного контроля и он уже навострился бежать в зал ожидания для пассажиров первого класса (совершенно убогий по сравнению с залом в Хитроу, утешил меня добрый дяденька Джулиан), вместо обычного «Ну ладно, увидимся» я сказал:

– Джулиан, я хочу извиниться.

– За что? – Он испуганно взглянул на меня, видимо, опасаясь, что разговор может выйти за рамки социальных норм.

– За свое раздолбайство. За то, что плохо тебе помогал, и вел себя неадекватно, и тебе еще приходилось меня покрывать. Я просто хочу, чтобы ты знал: у меня сейчас сложный период в жизни, и мне надо было забыться, уйти в отрыв, потому что иначе я бы просто сломался. Я был не очень хорошим помощником, я все понимаю. Прости меня, ладно?

– Да, Том, конечно. Спасибо. Честно сказать, я немного тревожился за тебя.

– Я знаю, Джулиан. И я очень тебе благодарен. Но ты все равно бы не смог мне помочь. Я должен был справиться сам. Ты меня извини, если что-то не так. Но я все компенсирую, правда.

– Ты давай приходи в норму, и для меня это будет лучшая компенсация, – сказал он и смущенно закашлялся, сообразив, что невольно проговорился. Обычно он не показывает своих чувств. Это было так мило и трогательно, что я чуть не бросился ему на шею и не расцеловал в обе щеки. Душевный он все-таки дядька, Джулиан.

– Я приду в норму, честное слово.

28. Снова дома

Домой я приехал около десяти вечера. Сейди хотела встретиться со мной в баре «Алмейды» после спектакля, но я сказал, что никуда не пойду, потому что устал.

– Ты устал?! – рассмеялась она по телефону. – Что ты там делал, Томми? Ладно, при встрече расскажешь. Я буду дома часов в одиннадцать и жду подробнейшего отчета. Бобби сегодня намылился в клуб, но сказал, что сначала заглянет домой. Только совсем ненадолго. У них там какое-то монументальное мероприятие в «Воксхолле». Большой гейский вечер. Так смешно называется. То ли «Зонд», то ли «Зонт», то ли «Забой». Или «Убой»?

– «Прибой», – подсказал я. – Неплохая возможность для одинаково мыслящих джентльменов пообщаться друг с другом и поговорить об общих интересах.

– А, ну тогда хорошо. А то я уже испугалась, что он пойдет предаваться разврату. Ну, знаешь, секс с извращениями, все дела. А если там джентльмены и общие интересы, тогда я спокойна. Может быть, он познакомится с серьезными дяденьками-коммерсантами и получит заказ на оптовую партию абажуров.

Я ужасно по ней соскучился. И по Бобби – тоже. И с нетерпением ждал завтрашнего утра, когда к нам на завтрак придут Чарли с Финном. Но сегодня мне хотелось побыть одному.

Мне надо было принять ванну. От меня страшно воняло. Даже я это чувствовал, стало быть, объективно запах был просто убийственный. Я устал, у меня все болело, но я знал, что горячая ванна меня оживит.

Глянув на себя в зеркало в ванной комнате, я пришел в ужас. Да, мне было паршиво. Но одно дело – чувствовать себя паршиво, и совсем другое – выглядеть точно под стать самочувствию. Я уже упоминал про прыщи и приятно землистый оттенок лица, но раньше я как-то не замечал, что у меня выпирают все ребра и я действительно похож на ходячий скелет. Что не есть хорошо.

Но хотите – верьте, хотите – нет, когда я взглянул на свое отражение в большом зеркале рядом с ванной, меня вдруг прошибло, что я первый раз в жизни смотрю на мужчину. Не на мальчика, а на мужчину. Я подумал: теперь я мужчина и готов отвечать за свои поступки. Я знаю: то, что я делал, было глупо, опасно и безрассудно. У меня столько проблем, которые еще предстоит разрешить, и это будет непросто, очень непросто, но я не жалею о том, что было, и если бы мне дали возможность еще раз пережить две последние недели, я бы не изменил в них ни единой секунды. Ни за какие сокровища мира. Я устроил себе испытание, и я его выдержал. Я решился дойти до предела, за который нельзя выходить без страховочной сетки; причем шел и не знал, где он, этот предел, и сумею ли я вернуться. Но я все же вернулся. И мое возвращение и есть подтверждение того, что теперь я мужчина, который знает, чего он стоит и что ему нужно, и будет выстраивать свою жизнь соответственно. Пролистайте любую брошюрку из серии «Помоги себе сам», и вы непременно наткнетесь на фразу типа: «Иногда нам бывает необходимо упасть в самый низ, чтобы начать все сначала и снова подняться наверх» или «Не жди помощи со стороны. Безусловно, найдутся люди, которые будут тебе сочувствовать и постараются как-то помочь. Но единственный, кто поможет тебе реально, – это ты сам». Да, я понимаю, что это банально. Но с той самой минуты, когда я прикончил последнюю порцию наркоты в ту последнюю ночь в Нью-Йорке, я уже знал, что теперь у меня есть единственный путь – только вверх, и что этот путь я проделаю сам, без какой-либо помощи со стороны. Я дошел до предела. Пора возвращаться.

Я побывал на другой стороне, там было весело и забавно, но я всегда знал: это временно. Быть может, меня разбудил звонок Индии (и в прямом, и в переносном смысле), но скорее всего это сработал мой собственный внутренний будильник, возвестивший начало нового меня. Две недели в Нью-Йорке изменили меня кардинально. А как же иначе?

Я рисковал и играл с судьбой, и рядом не было никого, кто сказал бы: «Не надо», и оттащил бы меня от края. Я – мужчина, а в жизни каждого мужчины есть такие моменты, когда ему нужно вернуться к своим первобытным истокам, освободить в себе зверя и углубиться во мрак пещеры. Но настоящий мужчина потом возвращается. Обязательно возвращается и признает, что этот поход в темноту был действительно необходим.

Кто-то, может быть, скажет, что это звучит слишком высокопарно, бессмысленно и банально или смотрится как попытка оправдаться, но мне все равно. Прежде чем осуждать, попробуйте честно ответить себе на вопрос: «А я бы так смог или нет?» Или, что еще лучше, возьмите и сделайте. Это моя сказка, сказка Томми, и в каждой сказке герой обязательно должен пройти испытание, чтобы стать настоящим героем, правильно?

Вот я и прошел испытания. А вы пойдите, пожалуйста, в жопу.

ПРОШЕЛ ГОД. ДА-ДА. МЫ ПЕРЕНОСИМСЯ НА ГОД ВПЕРЕД.

29. В переулке у Холлоуэй-роуд

Знаете, что самое удивительное во всей этой истории? (Не считая скачка во времени на год вперед?) Самое удивительное – это то, что сейчас я сижу в саду. И дом, при котором разбит этот сад, – это тот самый дом в переулке у Холлоуэй-роуд, который приснился мне в прошлом году, когда я был в Нью-Йорке. Тот самый дом, куда в моем сне входили Сейди, Бобби и Чарли. В том бредовом кошмаре, разбудившем вулкан. Честное слово. Я ничего не выдумываю. Может, я все-таки ненормальный?

Светит солнце, и я отдыхаю. У меня перерыв. Я провозился в саду все утро: делал прудик для Финна, чтобы у нас были рыбы. Финн знает названия всех рыб (и на латыни тоже), собранных в Лондонском аквариуме – ткните пальцем в любую, и он сразу же скажет, как она называется, – и чуть ли не с первого дня, как мы тут поселились, он упрашивал меня сделать пруд. Это не так уж и сложно на самом деле. Первым делом, само собой, надо выкопать яму, потом поставить насос и накачать воду. Я мало что понимаю в водонакачивающих насосах, так что пришлось привлекать к этому делу Бобби, но теперь наш домашний водоем почти закончен. Осталось «поселить» там растения (они очищают воду и служат кормом для рыб – да, я теперь настоящий эксперт по экосистемам!), и все будет готово. Сегодня вечером, когда Финн вернется домой, ему будет сюрприз.

Сейди сейчас дома, делает упражнения в гостиной. Она теперь просто повернута на упражнениях. Накупила кассет со всякими специальными видеокурсами – и занимается каждый день. Окна гостиной распахнуты настежь, и мне слышен тонкий скрипучий голос из телевизора, который настойчиво упрашивает Сейди плавно потянуться и почувствовать приятную легкость в теле. Никто больше не чувствует тяжесть, как я понимаю. Тяжесть – она происходит от резких движений, а это уже прошлый век, Джейн Фонда и немалая вероятность тромбоза венечных сосудов у совершенно здоровых людей двадцати лет от роду. В наше время все плавно потягиваются и чувствуют приятную легкость. Кто-то, может быть, скажет, что Сейди в ее положении не стоит слишком увлекаться физическими упражнениями. Но Сейди считает, что наоборот. Ей это полезно. Ей надо держать себя в форме и готовиться к тому, что будет.

Бобби тоже дома. На втором этаже, у себя в студии. Да! Теперь Бобби работает дома. Деньги, которые он тратил на аренду старой мастерской, пошли на оборудование домашней студии. Мне это нравится. Мы с ним видимся чаще, и я могу заглянуть к нему в любое время: помочь, если нужно, или просто выкурить сигаретку и поболтать. У него теперь есть постоянный бойфренд. Они познакомились на «Прибое», в тот самый вечер, когда я прилетел из Нью-Йорка. Забавно, правда? Встретить любовь всей своей жизни на массовой оргии, когда эта любовь плотно затянута кожаными ремнями, и ее член заключен в тесное латексное кольцо! Но они счастливы вместе. Его зовут Тим, он работает учителем и всегда с удовольствием помогает Финну делать домашние задания, если мы все заняты. А еще у него очень мягкий, приятный смех и пропирсованный член, который, по словам Бобби, создает удивительные ощущения, сравнимые с мелодией, исполняемой на крошечном серебряном ксилофоне.

У нас с Чарли тоже все хорошо. Он – замечательный, самый лучший. В этом году ему исполнилось сорок. Даже не знаю, что меня поражает больше: что мне самому уже тридцать или что у меня есть бойфренд, которому сорок. К этому надо было привыкнуть. И к бойфренду, и к сорока. Вы, кстати, заметили отсутствие «вроде как» перед «бойфрендом»? Я всегда знал, что Чарли – потрясающий человек, но теперь, когда мы живем вместе, я влюбился в него еще больше. Пару месяцев назад, когда мы обсуждали все, что случилось за этот год, он сказал:

– Томми, ты волевой человек. По-настоящему сильный.

– Я знаю. Ты, кстати, тоже.

– Правда? – спросил он. И я сказал:

– Правда. Ты сильный и очень упорный. Тебе хватило терпения подождать. И мы теперь вместе.

– Значит, оно того стоило. – Он улыбнулся.

– Да, – сказал я и понял, что это правда.

Что случилось и как все было...

Даже не знаю, с чего начать.

В общем, Индия сделала аборт. Пока меня трясло и ломало на обратном пути в самолете, Индия поехала в шикарную клинику на Харли-стрит и избавилась от Томми-младшего, «прервав нежелательную беременность», как это принято называть. Вечером она позвонила мне на мобильный. Я как раз лежал в ванне с очищающей маской от Марио Бадеску на лице. Как вы понимаете, не самое подходящее время для таких новостей. Собственно, для таких новостей всякое время – неподходящее, тем более если никто с тобой не посоветовался, а просто поставил тебя в известность. И все же представьте картину: человек лежит в ванне, голый, мокрый, уставший, практически полумертвый, лицо густо намазано косметической глиной против прыщей (появившихся в результате чрезмерного употребления наркотических препаратов) – и вдруг ему сообщают ТАКОЕ.

Мы с ней встретились на следующий день, как договаривались. Только теперь эта встреча, которую я ждал с таким нетерпением, предстала совсем в ином свете. Мы оба были подавлены, оба выглядели паршиво после своих персональных проверок на прочность, но прежде, чем Индия успела хоть что-то сказать, я начал первым:

– Я все понимаю. Ты все правильно сделала. Он появился не вовремя, этот ребенок. И ты приняла правильное решение. Растить ребенка самой – это трудно, ты бы не справилась одна, и ты знала, что мы все равно бы не смогли быть вместе, даже если бы ребенок родился, так что ты правильно сделала. Очень правильно. Я все понимаю. Меня, конечно, задело, что меня не поставили в известность. Хотя, с другой стороны, может быть, так даже лучше. Хорошо, что ты мне ничего не сказала. Потому что я стал бы тебя отговаривать, а это было бы неправильно и нечестно. По отношению к тебе.

– А к тебе? – спросила она, удивленная моим спокойствием и рассудительностью. Но теперь, как мы помним, Томми был не мальчиком, но мужем.

– Мне бы хотелось ребенка. Я забрал бы его себе. Только ты бы не отдала. Ты бы не отдала своего ребенка, правильно?

– Да, – тихо сказала она. – И поэтому я...

– Я все понимаю, не переживай. Все будет хорошо. Ты обязательно кого-нибудь встретишь, и опять забеременеешь, и у вас с ним родится ребенок, и все будет правильно. Так, как надо. А со мной это неправильно. Потому что нам всем будет плохо. А ребенку не должно быть плохо. И тебе не должно быть плохо. Никому не должно быть плохо.

– Спасибо, Томми. Я даже не думала, что ты такой... такой чуткий и все понимаешь. Я улыбнулся.

– Просто я знаю, что это такое, когда ты хочешь ребенка, но все складывается не так, как надо.

Я заплакал, когда она мне сказала. Слезы текли по щекам, прорезая дорожки в очищающей маске, и капали в ванну. Да, я расплакался. Но не от ярости. Мне не хотелось ребенка от Индии. Если бы он появился, всем было бы плохо. В том числе и самому ребенку. А это неправильно. Я плакал от безысходности и бессилия, потому что я очень хочу своего ребенка, но не так и не с тем человеком... все должно быть по-другому... а вот получится ли по-другому, этого я не знал. Да, я почти стал отцом. Но мечта о ребенке так и не осуществилась. И дело даже не в том, что Индия сделала аборт. Я ее не винил. Я знал, что она тоже хочет ребенка. Но, опять же, не так и не с тем человеком. Да и с чего бы ей вдруг захотелось рожать от меня?! Да, когда-то у нас что-то было, а потом мы разошлись и не собирались сходиться снова. Но даже если бы мы и сошлись, это было бы мучительно для нас обоих, потому что люди должны быть вместе только тогда, когда они просто не мыслят себя друг без друга, а все остальные причины – они неправильные. И какие еще оставались альтернативы? Она станет матерью-одиночкой, а я выступлю в роли приходящего папы или, что вероятнее, чудаковатого дядюшки с большим приветом, и мы будем вечно ругаться по поводу моих прав на ребенка, и я буду мешать ей своим присутствием и ревновать, потому что у нее наверняка появится другой мужчина, а мне это будет не очень приятно, и Индии тоже будет неприятно, что я подвергаю опасности ее отношения с этим мужчиной, который, конечно же, появится, а как же иначе? Я не злился на Индию. Я понимал, почему она сделала то, что сделала. Да, она тоже хочет ребенка. Но в данном случае она поступила как надо. Это было единственно правильное решение.

Больше мы с Индией не виделись. Даже если бы она не уехала из Лондона, я все равно бы не стал с ней встречаться. Потому что ни к чему хорошему это не приведет. Это вредно для нас обоих. Как бы там ни было, она переехала в Лос-Анджелес, к своему новому бойфренду. Он возглавляет какую-то кинокомпанию, я не помню. И, разумеется, Индия теперь снимается в кино.

Буквально на следующий день мыс Бобби и Сейди пошли смотреть новую квартиру. Мы очень надеялись, что она нам понравится. Это была одна из немногих квартир в том районе, где нам хотелось бы жить, которая подходила нам по деньгам. Время не то чтобы совсем поджимало, но и тянуть тоже было нельзя, и пока меня не было две недели, Бобби с Сейди активно искали жилье. Судя по рекомендации риэлторши, это была замечательная квартира. О какой можно только мечтать. «Кое-что надо доделать, но в общем и целом все очень пристойно», – радостно объявила она и, разумеется, даже не покраснела. Они это умеют, риэлторы. Врать и не краснеть. Их этому учат специально, на семинарах по профподготовке. На самом деле это была не квартира, а тихий ужас. Представьте себе засранный унитаз, куда нырял Эван Макгрегор в «Трейнспоттинге»*, только размером с четырехкомнатную квартиру, и вы получите слабое представление о том, что творилось в этом «пристойном» жилище.

* «Trainspotting» – фильм, снятый по одноименному роману Ирвина Уэлша.

Сейди расплакалась. Бобби выглянул в мутное от жира и грязи окно на кухне и обреченно сказал: