Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Но в это конкретное утро он был все-таки чересчур истеричным и явно не в меру жизнелюбивым, а мне, как вы знаете, было мутно и вяло, поэтому я извинился, сказал, что забыл кое-что в номере, и поднялся к себе. Бред уже одевался и готовился к выходу. По вечерам он работает в баре, а днем подрабатывает официантом в одном ресторане в Ист-Виллидж. А вообще он актер. – Бред, у тебя не осталось кокса? Вчера вечером, перед тем, как закинуться ешками, мы втянули по паре дорог. Я уже понял, что мне надо взбодриться – причем радикально и очень быстро, – иначе я просто не выдержу общения с Джулианом, если он собирается продолжать в том же духе. (Как говорится, если не можешь победить врага, присоединяйся к нему.) А единственный способ взбодриться – это принять рафинада.

Как это обычно бывает, когда народ собирается в студии на раннюю съемку, все тормозили и сонно бродили из угла в угол, и только я один носился электровеником. Бред отсыпал мне очень даже неслабую дозу, так что вштырило меня сразу, и я распаковал и установил необходимую аппаратуру в рекордно короткие сроки. Не обошлось и без драм, потому что нам не подвезли часть костюмов, и мы опасались, что их не успеют доставить до того, как появится госпожа Будущая Звезда – лично мне ее имя не говорило вообще ничего, но, как выяснилось, она играла в каком-то там супер-пупер блокбастере, который уже две недели занимает в американском прокате первое место по кассовым сборам, – и тогда может выйти большой скандал, потому что отсутствие обещанных туалетов от Гуччи вряд ли обрадует нашу почти уже звездную модель (как стращала побледневшего стилиста ее агент). Я так думаю, задержка костюмов была связана с тем, что съемки назначили на время, когда все нормальные люди еще спят, и сотрудники модельного дома Гуччи, отвечающие за «рассылку изделий» (еще одна фраза из сферы модельного бизнеса, которая всегда меня радует), наверняка еще даже не встали, не говоря уж о том, чтобы со всех ног мчаться в офис и приступать к исполнению своих обязанностей. Компромисс был достигнут, когда агент придирчиво рассмотрела все имевшиеся в наличии костюмы и сказала, что сразу же с ходу попробует склонить свою подопечную к Николь Фари или Миу-Миу, а если те вдруг покажутся ей недостаточно яркими и красочными, тогда – к Синтии Роули. Таким образом, она, может быть, и не заметит отсутствия Гуччи и не обрушит на нас свой гнев, и мы будем жить. Уф! Вот и счастье.

Даже под действием коктейля из недосыпа, постэкстазического уплывания резкости восприятия, кокаинового бодряка и расколбаса от крепкого кофе мне все равно было странно, что три взрослые женщины без явных признаков психических отклонений – агент восходящей звезды, студийный стилист и редактор моды из журнала – напрягаются по такому пустячному поводу в половине восьмого утра, и особенно если учесть, что у мисс Первое Место По Кассовым Сборам есть выбор из сотни нарядов, не меньше. Театр абсурда как он есть. Но я счел за лучшее промолчать и не высказал своего крайнего недоумения. Джулиан, который панически боится любой конфронтации, тоже не стал комментировать происходящее и неожиданно первый раз в жизни проявил интерес к макияжу и принялся увлеченно обсуждать «образ» сегодняшней модели с мальчиком-визажистом. Меня это развеселило, потому что обычно весь «образ» модели в понятии Джулиана заключается в том, чтобы направить ей в глаза основной свет и тем самым придать им искристости, а потом сразу сорваться обратно в отель и засесть в баре с коктейлем.

Именно по этой причине работать у Джулиана было легко и приятно: фотография не была его страстью, и он не стремился достичь совершенства. Хорошо освещенный снимок с нормальной резкостью и кадровкой по центру, без дефектов и пятен – больше ему и не требовалось. Я разговаривал с другими помощниками фотографов, и они рассказывали всякие ужасы о перфекционизме своих начальников и сверхурочной работе, которая для них больше правило, чем исключение. Джулиан в этом смысле был просто золото, а не начальник. «Быстренько сняли, и по домам» – мне очень нравился такой подход. Иногда, когда я видел, что модель явно способна на большее или что при минимальных затратах усилий общий вид снимка можно было бы сделать значительно интересней, я покидал студию с чувством легкого неудовлетворения, которое, впрочем, быстро проходило. Джулиан – сам себе Джулиан. Его фотографии – это его фотографии, и если меня вдруг пробило на креативность, я всегда могу взять домой камеру и унять творческий зуд в нерабочее время. Раньше я так и делал, но в последнее время уже не делаю. Вернее, делаю, но очень редко. То ли я стал ленивее с возрастом, то ли за годы работы у Джулиана заразился его пофигизмом, то ли меня утомила его благодушная ординарность. Пару раз я брал камеру, чтобы зафотать Сейди. Она – замечательная модель, потому что раскрепощенная и естественная. И не только когда ее фотографируют, а вообще по жизни. Моя самая любимая фотка Сейди – когда она сидит на унитазе, подпирая ладонями лицо, и задумчиво смотрит в пространство. Локти стоят на коленях, джинсы и трусики спущены до лодыжек. Дверь ванной распахнута настежь. Еще у меня есть несколько замечательных снимков Финна. Он очень фотогеничный (как у нас говорят, камера его любит) и обожает фотографироваться. Иногда я снимал и интимных партнеров, которые соглашались позировать «без всего». Это так здорово и приятно: фотографировать обнаженного человека, тело которого знаешь близко. Обычно, когда я снимал обнаженную натуру, я тоже был полностью голым, и поэтому люди на снимках получались раскованными и, опять же, естественными. Индию я тоже фотографировал обнаженной, но потом сразу сжигал почти все фотографии. Потому что, когда я рассматривал эти снимки, я видел не свою девушку, а профессиональную фотомодель, которая за годы работы перед камерой изучила все тонкости мастерства. Я сохранил только те снимки, на которых она не модель, а живой человек. Но таких было мало.

Приятный сюрприз

Мисс Первое Место По Кассовым Сборам оказалась на редкость приятной и славной девочкой. Удивительно, как сильно мы поддаемся влиянию стереотипов, определяющих наши шаблонные ожидания относительно внешнего вида и поведения актеров и искажающих впечатление о человеке, которое мы составляем еще до того, как познакомимся с ним «вживую». Ей было плевать: есть у нас Гуччи, нет у нас Гуччи. Что называется, хрен бы с ним. Она приехала в студию в простой белой футболке без рукавов с надписью «СИЛЬНО НУЖДАЮСЬ», вышитой на груди (что сразу заставило меня заподозрить обратное), в брючках, как будто сплетенных из толстого шнура, которые, может, и стоили целое состояние, но смотрелись как гранжевая молодежная шмотка, и в сандалиях на босу ногу. Она лично перезнакомилась со всеми (включая меня), извинилась, что попросила перенести время съемки, и объяснила, что ее мама прилетает из Алабамы, и ей хотелось успеть домой раньше, чем мама приедет из аэропорта. Тем более что мама приезжает в Нью-Йорк в первый раз. У меня сложилось впечатление, что ее агент делает все возможное, чтобы она напряглась хоть на что-то, но она совершенно не напрягалась. Она была просто чудо. Очень хорошая девочка, симпатичная (даже, пожалуй, красивая, но не броско, а скромно), тихая, вежливая и без всякой мании величия. Да, может быть, данное впечатление сложилось под остаточным действием кислоты, принятой накануне. Но я так не думаю. Она знала, как надо держать себя перед камерой (казалось бы, киноактеры должны уметь это просто по определению, но нет – очень многие киношные актеры смущаются и «застывают», когда от них требуется позировать неподвижно), так что Джулиан был доволен и счастлив, и съемки закончились уже в половине первого, и делать было совсем-совсем нечего, и мы всей командой слонялись по студии, пытаясь придумать себе занятие для создания иллюзии, что мы отработали полный рабочий день.

Вот как все просто. Всегда бы так! Джулиан обсудил со стилистом и редактором моды модель, назначенную на завтра, – эту девушку я знал в лицо, она играла в одном из молодежных «ужастиков», которые в последнее время снимают в настораживающих количествах. Меня всегда волновал вопрос, почему современная культура одержима такой нездоровой тягой к кровавым зрелищам, когда красивых молоденьких девочек-мальчиков сначала пугают до полусмерти, а потом расчленяют живьем? – после чего мы загрузились в такси и поехали обратно в отель. Я уже предвкушал много-много часов животворного сна, но моим светлым надеждам не суждено было сбыться.

23. Кошмарный сон Томми

Я просыпаюсь в своей ислингтонской квартире, и там нет вообще ничего. Ни Бобби, ни Сейди, ни даже мебели. Они переехали в новый дом и забыли сказать мне об этом. Я брожу по пустым голым комнатам – ищу записку или какой-нибудь знак, который подскажет мне, где они теперь, где их искать.

А потом я бегу по Аппер-стрит в Ислингтоне, прямо посередине дороги, где ездят машины, и кричу во весь голос, зову Бобби с Сейди, и я совсем голый. Ноги разбиты в кровь, тело все в ссадинах и синяках, потому что я падаю. Падаю постоянно. Но встаю и бегу дальше. Не могу остановиться. Просто не могу. Мне надо найти их. Я уже приближаюсь к метро, к входу на станцию «Эйнджел», и вдруг слышу голос. Знакомый голос.

– Томми, ты бежишь не туда.

Я смотрю по сторонам, но не вижу, откуда доносится голос.

– Ты бежишь не туда. Это Индия.

– Где они? – говорю я, чуть не плача. Но ее уже нет.

Бегу обратно по Аппер-стрит, до угла Холлоуэй-роуд, и кричу, зову Бобби и Сейди, и выглядываю микроавтобусы грузовых перевозок – какой-нибудь знак, чтобы понять, где они могут быть. Мне надо найти их. Я замираю на месте, потому что услышал знакомый голос. Детский голос. Это Финн. Я слышу, как горько он плачет. Я уже обезумел от боли и безысходности. Я ничего не понимаю. В конечном итоге я заглядываю в переулок и вижу Финна. Он сидит на бордюре и плачет.

– Финн, что случилось? – Я подхожу к нему.

Он поднимает глаза, опухшие от слез. У него на лице – вся скорбь мира.

– Что случилось? – повторяю я.

– Папа сказал, что вы с Индией сделали ребеночка, – говорит он сквозь слезы. – Как ты мог, Томми?! Я так хотел, чтобы ты стал моим вторым папой.

Я встаю на колени, пытаюсь обнять его, но он вырывается. Я говорю:

– Не плачь, Финн. Не надо плакать. Все будет хорошо. Я о тебе позабочусь.

– Как ты можешь о ком-то заботиться?! – кричит он. – Ты сам как ребенок!

Я поднимаю глаза и вдруг вижу их, всех троих. Чарли, Бобби и Сейди. Они таскают коробки. Из машины Чарли – в какой-то дом. Наверное, это наш новый дом. Но почему с ними Чарли? Он что, тоже переезжает? Он будет жить вместе с нами? Я кричу им, машу руками, и в конце концов они меня замечают, но вместо того, чтобы обрадоваться, что я все-таки их нашел, они со всех ног бегут в дом, прочь от меня. Я бегу к ним. Я уверен, что их догоню. Ведь они тащат тяжелые коробки и поэтому бегут не так быстро, как я. Я уже у подножия лестницы этого незнакомого дома, и Чарли как раз входит в подъезд. Последним из всех троих.

– Чарли, подожди! – кричу я, но он оборачивается ко мне и смотрит с такой неприкрытой ненавистью, что мне становится страшно. Он заходит в подъезд и хлопает дверью у меня перед носом...

...а потом я проснулся.

24. Бегом от извергшегося вулкана

После этого все и началось. Я знал: оно приближается, и я ничего не сумею сделать – сопротивление бесполезно, – так что я не стал сопротивляться и просто позволил этому случиться, надеясь только на то, что когда-нибудь это пройдет, и я смогу продержаться, и все-таки выстою и переживу и это тоже.

Все началось после этого кошмарного сна.

Как будто извергся вулкан.

Все вокруг сотрясалось, угрожая обрушиться, и я бежал со всех ног – бежал, стараясь спастись.

Советы от Томми, как справляться с депрессией...

...в данном случае не действуют. Против этого лома приемов действительно нет.

Как справляться с депрессией...

Вот именно. Если признаться себе, что тонешь и не знаешь, как выбраться, тогда депрессия точно одержит верх, и ты в самом деле утонешь. Я знал единственный способ, как с этим бороться: закрыться и просто не подпускать к себе эту гадость. Так я и сделал. У меня просто не было выбора. Перво-наперво надо заставить себя поверить, что никакого кошмарного сна не было вовсе, и тогда он исчезнет.

Да, это будет мой первый шаг.

Раньше у меня получалось. Если случалось что-то плохое, о чем мне хотелось забыть и не думать вообще никогда, я просто решал, что ничего этого не было на самом деле, а если не было, значит, и незачем об этом думать, и уже очень скоро неприятные события стирались из памяти навсегда. Надо просто принять волевое решение.

Однако на этот раз у меня ничего не вышло.

Угнетающий сон не хотел забываться. Быть может, все дело в тонкой природе снов, неподвластной контролю сознания? Но как бы там ни было, воспоминания о приснившемся мне кошмаре облепили меня словно вязкий густой туман, и я плутал в этом тумане, потерянный и несчастный, в отчаянных поисках спасения. Я отчаянно хватался за все, что могло пробить брешь в этом страшном тумане: алкоголь и колеса, кокаин, грязный секс, безымянное тело, к которому можно прижаться и забыться, пусть даже всего лишь на миг, пока туман не сомкнулся снова и его влажные липкие пальцы не утащили меня еще дальше в слепую мглу, где я потеряюсь и пропаду, – до следующей порции спиртного, до следующего колеса, до следующей дороги, до следующего безымянного тела.

На работе я ходил сонный и мутный, а во время обеденного перерыва спал за экраном, пока все остальные обедали, пили кофе, болтали и удивлялись, куда это я подевался. Дня через три Джулиан отвел меня в сторонку, спросил, что случилось, и сказал, что мне надо «ожить и встряхнуться», потому что народ уже стал задавать вопросы, а мы здесь работаем все вместе, и если мне наплевать, что обо мне думают остальные, то ему, Джулиану, не наплевать, потому что он должен заботиться о своей репутации, и ему очень не хочется краснеть за своего помощника, он же не требует от меня ничего невозможного, но можно хотя бы не дрыхнуть в обеденный перерыв и есть вместе со всеми?! Так что перед обедом я отлучился в сортир и хорошо зарядился коксом, после чего весь перерыв развлекал народ интеллектуальной беседой, рассказывал забавные истории, принимал самое живое участие в разговорах, задавал всякие вежливые вопросы очередной восходящей звезде экрана, которую мы снимали в тот день, а после обеда принес ей кофе, в общем, старался быть милым и вести себя хорошо. Правда, я ничего не ел. Есть не хотелось совсем. Но я честно гонял по тарелке зеленые листья латука и хвалил жареного цыпленка с макаронным салатом, к которому даже не прикоснулся. Джулиан сидел очень довольный, поскольку, будучи человеком социально неприспособленным, он всегда полагается на меня, когда надо создать непринужденную атмосферу на съемках. Я выдаю образцы искрометного остроумия, а он вроде как тоже причастен и поэтому представляется более «отвязанным» и интересным. Больше всего на свете Джулиан боится показаться скучным, и теперь, когда я избавил его от пугающей обязанности самому развлекать народ, он был счастлив донельзя и даже не замечал странных перемен в моем поведении (когда с утра я ходил совершенно убитый, а потом у меня вдруг случался неожиданный взрыв энергии после недолгой отлучки в сортир), и черные круги у меня под глазами, которые с каждым днем становились все чернее и чернее, и то обстоятельство, что я пулей срывался домой сразу после окончания съемок. Он стал названивать мне в номер и приглашать выпить с ним в баре, а иногда и поужинать в ресторане. Может быть, ему было скучно и одиноко и хотелось компании. Но скорее всего он за меня беспокоился и пытался за мной присмотреть, чтобы я хоть иногда ел нормально. Да, Джулиан за меня беспокоился. Теперь я это понимаю. Но я не хотел, чтобы за меня беспокоились. Мне хватало и собственного беспокойства.

Мне это надо как рыбе зонтик.

Так что я игнорировал его звонки, и в конечном итоге они прекратились. Избегать Джулиана было нетрудно. Я приезжал в студию раньше него – причем иногда даже не заезжая к себе в гостиницу, а прямиком из постели какого-нибудь незнакомца или из бара, который открыт до утра, – забирался в свое гнездо за экраном и дрых до прихода стилистов и визажистов. Тогда я потихонечку выбирался из своего укрытия, принимал душ в студийной уборной, выпивал пару чашечек крепкого кофе и более-менее приходил в норму. Да, я был в норме. Совершенно нормальный Томми. Может, чуть менее общительный и выпендрежный, чуть более тихий и сдержанный, чем обычно. Но в остальном – совершенно обычный. Это не сложно, если хоть капельку постараться. На самом деле все было не так уж и плохо – не считая моих ежедневных обязанностей за обедом (придворный шут, массовик-затейник и официант по совместительству), которые я исполнял при неизменной поддержке бодрящего кокса, – и каждый вечер я тихо радовался, что сумел пережить еще один день.

А большинство окружающих нас людей – тем более если вы с ними знакомы всего пару дней – даже и не догадывается о том, что тебе нужна помощь, пока ты сам не попросишь о помощи.

ТОММИ НЕ ЗНАЕТ, КАК СПРАВИТЬСЯ С ДЕПРЕССИЕЙ. ЗАТО ДЕПРЕССИЯ ЗНАЕТ, КАК СПРАВИТЬСЯ С ТОММИ.

Что Томми предпринял по этому поводу...

По вечерам, возвращаясь в отель из студии, я старался поспать пару часов, потом вставал и принимал душ. Да, обычно я предпочитаю ванну. Но сейчас, когда я почти ничего не ел и держался на одних наркотиках, в ванне у меня начинала кружиться голова. К тому же мне следовало категорически избегать всяких действий, дающих возможность предаться рефлексии. Теперь ванна стала для меня чем-то вроде аттракциона в тематическом наркопарке, и я использовал ее исключительно для того, чтобы усугубить приход или снять неприятные ощущения при отходняке, ну или в качестве сексодрома. Душ, с другой стороны, сделался неотъемлемой частью моего ежедневного ритуала по активизации бодрости духа. Я использовал душ точно также, как кокс и кристаллический метамфетамин, к которому пристрастился в последнее время, – в качестве освежающего стимулятора.

Иногда, когда случался особенно мощный приход, когда я улетал так высоко, что никакие гнетущие мысли уже не смогли бы испортить мне настроение, я задумывался о том, как странно все произошло. Тот жуткий сон – это был не обычный кошмар. Это был катализатор. И, кстати, я не узнал для себя ничего нового. Сны просто в силу своей природы не открывают нам ничего нового, потому что складываются из фрагментов переживаний и мыслей, которые уже существуют в тебе. У психов все происходит немного иначе, но ведь я же не псих. Нет, этот сон был пощечиной подсознания, чтобы напомнить мне обо всей лжи, которую я говорил и, наверное, скажу еще, обо всей боли, которую я причинил близким людям – и себе самому. Этот сон был проекцией вины, и все, кто мне снился, отворачивались от меня и ненавидели меня потому, что я чувствовал: именно этого я и заслуживаю. Но вина, проявившаяся в сновидении, породила вину наяву. Эта вина превращалась в стыд, но еще быстрее – в страх, и несколько раз, когда я был достаточно трезв, чтобы это прочувствовать и осмыслить, страх накрывал меня с головой, и я вновь бросался к спасительным средствам – алкоголю, наркотикам, беспорядочным половым связям, – чтобы снова забыться и не думать вообще ни о чем. Круг замыкался и обращался новым витком спирали, уводящей все глубже и глубже в депрессию.

Раньше я искренне не понимал героев всех этих душещипательных фильмов, где с такой убийственной серьезностью воспроизводится исповедальный тон настоящих собраний анонимных алкоголиков или наркоманов, говоривших о том, что они принимают наркотики, чтобы забыться и притупить боль, которую испытывают, когда трезвые. Для меня лично наркотики всегда были способом весело провести время, даже когда я изрядно злоупотреблял. Я принимал их, чтобы мне было весело и хорошо. Да, я бежал от реального мира и проникал в иной, лучший мир – состояние наркотического опьянения называется эйфорией не просто так, – но я делал так вовсе не потому, что реальный мир был настолько ужасным, что мне нужно было уйти из него, отрицая само его существование. Просто мне нравился тот, другой мир. Именно потому, что он другой. Но теперь все было иначе. Теперь мне действительно хотелось бежать от реальности, скрыться хотя бы на пару часов, обмануть своего бессердечного господина по имени Страх, который дал мне недолгую передышку, а теперь вновь вернулся и предъявил на меня права. И наркотики помогали. Мне по-прежнему было весело. Я принимал кислоту, заряжался коксом, что-то рассказывал людям, которым было не влом меня слушать, и, разумеется, вовсю занимался сексом. Каждый день, с кем попало. И мне это нравилось. Мне было по-настоящему хорошо. Можно было не думать вообще ни о чем, кроме «здесь» и «сейчас». Секс – всегда удовольствие. Даже если тебя все достало и ты всерьез собираешься покончить с собой, все равно секс – это классно. Иначе с чего бы все так по нему прибивались? Это одна из немногих вещей, которая дает нам возможность забыть обо всем. Так что да. Мне было весело. Только это веселье было уже не таким ослепительным и затяжным и достигалось гораздо труднее, и тоска возвращалась быстрее, и мне опять приходилось ее убивать, принимая все больше наркотиков. Потому что иначе она завладела бы мной целиком. По прошествии нескольких дней я уже безошибочно распознавал «своих», таких же отчаявшихся и потерянных, – как голодная лисица, которая чувствует, какая утка самая слабая в стае. Меня инстинктивно тянуло к тем, кто готов загулять на всю ночь, и учинить грязный секс, и остервенело предаться разврату, а потом повторить еще раз.

Все выходные я провалялся в постели: истекал потом, смотрел телевизор и спал. Мне снились сны, больше похожие на галлюцинации. В первый раз я испугался. Но эти странные сны были такими волнующими и пьянящими, что мне захотелось еще. Я открыл для себя кетамин, транквилизатор, изначально предназначавшийся для успокоения лошадей и используемый теперь для изменения сознания молодых и впечатлительных индивидуумов. В пятницу я прикупил два пузырька на пробу, и к утру понедельника они были пусты. Несколько раз я терял сознание, потому что вливал в себя слишком много, и меня вырубало на пару секунд (ничего страшного, не волнуйтесь, от этого не умирают), и я просто лежал, приходил в себя и получал удовольствие от кетаминовых дыр*, потому что когда ты внутри и как будто снаружи – это действительно классное ощущение. Ты не чувствуешь своего тела, и все превращается в совсем ничего, и разум вроде бы действует и размышляет, но при этом жутко тормозит, и это – самое классное. Когда меня отпускало, я вливал в себя апельсиновый сок, заказанный в номер еще с пятницы (четыре большие бутылки сока; это было единственное в их меню, что не вызвало у меня рвотных рефлексов), повышая тем самым уровень сахара в крови, потом вставлялся для бодрости коксом, приходил в норму и был готов к новой порции кетамина. Я знаю, что здесь, в Америке, кетамин называют «Дядюшка К», а «Дядюшка К» – это сорт совершенно невинных овсяных хлопьев, так что ассоциации у меня были самые что ни на есть положительные и здоровые. Кетамин затормаживает и снимает напряжение. Ведь это же здорово – снять напряжение. Правда?

* Кетаминовая дыра (K-hole) – наивысшая точка мощного кетаминового прихода, когда тело на время парализует, и человек теряет ощущение времени и себя.

В понедельник утром, стоя под душем, я вспомнил, что кто-то звонил. И кто-то заходил.

То есть не кто-то, а мальчик, с которым мы познакомились в клубе в четверг. Он позвонил и пришел, причем пришел в полном раздрае, но мы приняли дозу и учинили по-настоящему грязный секс, а потом снова приняли дозу и опять учинили секс. И повторили еще не раз.

Но не буду дразнить вас подробностями.

Скажу только, что наши забавы я помню урывками, а те фрагменты, которые помню, сливаются в вакханалию остервенелого исступления, когда нет вообще никаких запретов.

Все остальное – когда он приходил, в какой день, сколько пробыл у меня и когда ушел – стерлось из памяти напрочь.

Я стоял в душе и пытался понять, хватит ли мне смелости вспоминать дальше. А потом вдруг подумал: а мне оно надо? И понял, что нет.

Потому что задрало, на самом деле. Запарило париться над вопросами, как далеко я способен зайти и надолго ли меня хватит. Все, пора прекращать рефлексировать.

Как справляться с депрессией?

Я вышел из душа, нашел прикупленный накануне пакетик с экстази и принял одну штучку.

25. Оптимальный распорядок дня

Я все продумал буквально по пунктам. Это очень хорошая система. Порядок действий такой:

1. Принимаешь душ и хорошую дозу кокаина. Но тут все зависит от времени, когда ты в последний раз заряжался коксом. Если недавно, тогда – только душ. А потом...

2. Глотаешь колесико экстази, запиваешь апельсиновым соком. Апельсиновый сок – это важно. Он ускоряет (а в иных случаях и оживляет) действие кислоты и вообще полезен для здоровья.

3. Идешь на работу и поражаешь народ своей бодростью и joie de vivre* в такой ранний час и особенно – по сравнению с прошлой неделей, когда ты с утра был вообще никакой, и все думают про себя: «Он, наверное, просто застенчивый, и ему нужно время, чтобы привыкнуть к новому коллективу», а Джулиан говорит, что его очень радует, что я пришел в норму и хорошо отдохнул в выходные.

* радость жизни (фр.).

4. Пьешь побольше воды. Если спросят, отвечаешь, что у тебя день очистки организма. В каком-то смысле так оно и есть.

5. Сам выбираешь музыку, которая будет играть «для фона», и таким образом создаешь непринужденную атмосферу в студии. Народ проникается, кое-кто подпевает, кое-кто даже танцует, и всем хорошо и приятно.

6. В обеденный перерыв исполняешь свои обязанности массовика-затейника, только на этой неделе твой интерес к другим людям уже не притворный. При таком расколбасе на экстази даже самые дебильные сентенции двадцатитрехлетней старлетки кажутся тонкими и остроумными. Пьешь побольше апельсинового сока (см. пункт 2).

7. За обедом съедаешь еще одну экстази, то есть вторая таблетка идет «внахлест» с первой. При таком наложении иногда возникают галлюцинации различной степени тяжести, но вряд ли кто-то заметит твое состояние, потому что после обеда в студии всегда воцаряется атмосфера ленивого сонного оцепенения, причем ей подвержены все, даже самые ярые трезвенники. Но если станет совсем-совсем плохо, сделай вид, что тебе срочно нужно позвонить (разумеется, по работе), а поскольку снаружи мобильники берут лучше, чем в здании, иди на улицу и прогуляйся минут пятнадцать.

8. Во время прогулки постарайся не замечтаться. Возвращайся, самое позднее, через двадцать минут, чтобы не вызывать подозрений.

9. Продолжаешь активно радоваться жизни до конца съемок. Уходишь с работы улыбающийся и счастливый.

10. Возвращаешься в отель, принимаешь ванну. Потом глотаешь еще одну ешку, на сегодня – последнюю.

11. Заряжаешься спидами, чтобы прояснить мозги. Прояснение должно продержаться до завтрашнего утра, поэтому доза потребуется соответственная.

12. Идешь в бар или клуб. Встречаешься/знакомишься с людьми. Пьешь спиртное, но в меру. Оптимальный вариант – мартини. (Чистый спирт, не напичканный сахаром и вкусовыми добавками.) Пьешь побольше воды.

13. Подзаряжаешься кокаином, исключительно в целях поддержки хорошего, коммуникабельного настроения, пока вечер плавно не переместится обратно в отель.

14. Постепенно включаешь в набор потребляемых наркотиков кетамин, может быть, экстази, кокаин, и в конечном итоге...

15. ...когда дело доходит до секса, непременно вдыхаешь хлопушку, волшебное средство для остроты ощущений, также известное как амил нитрит, от которого учащается сердцебиение и кровь приливает к мозгу, в результате чего возбуждение усиливается, повышается чувствительность кожи и слизистых оболочек, и оргазм получается более долгим и интенсивным.

16. Пьешь побольше воды. Повторяешь различные комбинации из предыдущих пунктов до тех пор, пока не настанет время опять идти в душ.

17. Принимаешь душ – и далее по списку.

И это сработало! Разумеется, я ходил перманентно обдолбанный, но зато – всем довольный. Даже работой. (Все-таки я классно придумал: принимать ешки в течение дня для поддержания хорошего настроения.) Иногда, если секс был достаточно бурным и продолжительным, мне удавалось заснуть и поспать пару часов. Я научился доводить себя до полного изнеможения и, таким образом, исключил период долговременного засыпания, когда в голову лезут всякие мысли.

Я окружил себя непробиваемой стеной. Я победил.

Иногда, когда мне удавалось заснуть после особенно бурной ночи, я опаздывал на работу. В среду я спал до одиннадцати, и меня разбудил телефонный звонок. Звонил Джулиан. Он, понятное дело, ругался и бил копытом, но мне показалось, что он тихо радуется про себя, что все возвращается в норму, и я вновь становлюсь собой прежним (Индия была не единственным человеком, кого бесили мои вечные опоздания), и он снова может вернуться к привычной роли строгого, но справедливого старшего брата, который воспитывает раздолбая Томми, и на сегодняшний день у него появился хороший повод меня подкалывать, и Джулиан, разумеется, не преминул им воспользоваться, но меня это не раздражало, а наоборот, забавляло, потому что, конечно же, я был на экстази.

Утром в пятницу, за день до отъезда, меня вновь разбудил телефонный звонок. Между мной и столиком, где был телефон, спал человек (не помню, как его звали), который за пару часов до того уебал меня вусмерть, так что я отрубился мгновенно. Я перегнулся через него и взял трубку, мысленно репетируя извинения для Джулиана.

– Томми? – Это Индия. – Я беременна.

26. Брызги искрящейся радости

Она сразу сказала, что все понимает: сейчас у нас не получится нормально поговорить, – но уже завтра я буду в Лондоне, и мы можем встретиться в воскресенье. Она просто хотела, чтобы я это знал. Помню, я еще подумал, как это мило с ее стороны. Она вообще была очень милой по телефону. Сказала, чтобы я ни о чем не беспокоился. Мы замечательно поговорили. То есть говорила в основном она. А я только слушал.

Повесив трубку, я какое-то время сидел, тупо уставившись в одну точку. Просто сидел и потихонечку офигевал. Парень, с которым я был в ту ночь, проснулся и принялся одеваться. У него было классное тело – большое, но крепкое, стройное, подтянутое. И еще – шрам на плече. Память об армии, как он сказал. Интересно, откуда берутся шрамы на плечах у людей, служащих в армии в наше время? Штыковые винтовки, если я не ошибаюсь, давно сняты с вооружения.