Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Поначалу она боялась, что жители города быстро пресытятся ею и потеряют к ней всяческий интерес. Но ее опасения были напрасны. Наоборот, аппетит горожан разыгрался с удвоенной силой. Отведав плодов экзотического существа, столь пленительного и желанного, они захотели еще и еще.

Дафну боготворили. Ее любили, ею восхищались, исполняли малейшую ее прихоть – каждую ночь вплоть до самой последней, когда Дафны не стало (она скончалась в процессе совокупления с молоденьким мальчиком, таким нежным и гладким, что сразу же было понятно, что его кожа ни разу не соприкасалась с ветрами северных холмов). Она умерла молодой. Умерла несчастливой, выжатой до капли и по-прежнему не верящей в то, что она в самом деле достойна такого внимания, но не нашедшей в себе решимости преодолеть страх или, может быть, лень и уйти. Или хотя бы попробовать что-нибудь изменить.

11. И в довершение всех радостей...

Я совершенно забыл. И вспомнил только тогда, когда в дверь позвонили. Вечером в понедельник по дороге с работы домой я включил мобильный – проверить, нет ли каких сообщений. Телефон был отключен весь день, потому что мне не хотелось ни с кем разговаривать. Утром Джулиан по обыкновению устроил мне допрос с пристрастием о моих секс-приключениях на выходных – утренний минет с Чарли в субботу и воскресная эскапада с кокаином на пальце в попку (разумеется, без упоминаний о второй части мерлезонского балета с рыданиями и слезами), – но я, что называется, отделался легким испугом, поскольку мы никого не снимали, и Джулиан забежал в студию лишь на пару минут, проверить, «как все вообще» (главным образом как моя половая активность за прошедший уик-энд), после чего умчался на встречу с какими-то своими аристократическими друзьями из молодых прожигателей жизни (столик на четверых в «Сан-Лоренцо» заказан на час пополудни; может, еще один человек подойдет к кофе), а я остался в гордом одиночестве и целый день маялся дурью, не зная, чем заняться. От скуки я принялся разбирать Джулиановы счета и квитанции, но там было легче убиться, чем что-то понять.

Первое сообщение было от мамы. Она звонила напомнить, что у бабушки день рождения через неделю. У меня замечательная маман, и не только потому, что у нас в семье она исполняет обязанности живого календаря-напоминателя о днях рождения, но прежде всего потому, что она совершенно спокойно относится к раздолбайству своего единственного сыночка в моем лице. («Элен Роджерс говорит, что ее старший, Брайен, устроился на интересную работу в Сан-Франциско. Что-то связанное с финансами в Интернете. По-моему, это так скучно. Да, Томми? Вот у тебя работа действительно интересная и перспективная». Мамино ощущение перспективы, как мне кажется, навсегда изменилось после смерти Лоры Эшли*. Даже когда умер папа, мама не убивалась так сильно. Помню, как она рыдала: «У меня ощущение, что я ее знала», – и теребила в руках покрывало с пейслийским узором «в огурец».)

* Лора Эшли – дизайнер из Уэллса. Занималась разработкой узоров для тканей.

Второе сообщение было от Чарли.

– Томми, привет. Это Чарли...

– ...и Финн, – тут же встрял тоненький голосок.

– Финн хочет зайти к тебе в гости в четверг. То есть мы вместе хотим зайти. Финн идет на день рождения к приятелю, это совсем рядом с вами. Он там будет с шести до восьми, а потом мы могли бы зайти к тебе. Можешь не перезванивать. Если не отзвонишься, мы поймем, что к тебе можно. И кстати, – Чарли понизил голос, вероятно, чтобы Финн не услышал, – он все еще мой? – Чарли рассмеялся и отключился, а мне живо представилось, как Финн спрашивает у него: «Все еще твой – это кто?»

Я совершенно об этом забыл. А сегодня как раз четверг, и я только что говорил с Индией по телефону, и Чарли с Финном пришли ко мне в гости и уже звонят в дверь. А если бы они пришли чуточку раньше?! Тогда я бы точно не встретился с Индией в воскресенье. Если бы она позвонила, когда здесь был Чарли, я бы сказал что-то вроде: «О, привет. Как дела? Слушай, я сейчас не могу разговаривать. Можешь мне перезвонить?», и Индия наверняка поняла бы, что я не один и что по сравнению с тем человеком она для меня – персонаж второстепенный, и не стала бы перезванивать из гордости. Назовем это судьбой.

Финн держал в руках красный воздушный шарик. Его губы были перепачканы шоколадом.

– Папа, он дома! Томми, это тебе. Я принес тебе шарик. – Он подбежал ко мне и обхватил за талию обеими руками. При этом он выпустил шарик, и тот улетел в серое вечернее небо.

– Ой, Томми, прости. Просто я так обрадовался, что ты дома, – сказал Финн.

– Ничего, Финн. Это не страшно. Главное, ты обо мне подумал. И потом, он так красиво летит. Это все-таки лучше, чем если бы он тихо сдулся у меня в комнате и стал весь морщинистый и некрасивый. Правда?

– Ага. – Финн на секунду задумался. – Но мне хотелось, чтобы у тебя было что-то, что я тебе подарил. И чтобы оно было.

Господи, он опять за свое.

Чарли поцеловал меня в губы. Это был не настоящий поцелуй взасос, но и не формальное чмоканье в щечку с небольшим промахом вбок и вниз. Это был поцелуй человека, который уверен в себе и в наших с ним отношениях, который уверен, что он будет еще не раз целовать эти губы! Не сказать, чтобы это меня не радовало. Но мне стало слегка страшновато.

Чарли выглядел потрясающе. Его глаза сверкали, и сам он как будто лучился.

Финн помчался на кухню, и Чарли пошел за ним следом.

Забавные вещи творятся с людьми, у которых есть дети. Первые пару лет они ходят как зомби, мутные от постоянного недосыпа, усталые и изможденные до предела. Они завидуют бездетным друзьям и подозрительно быстро пьянеют _ в Тех редких случаях, когда вырываются из дома на целый вечер (если им удается найти человека, который смог бы посидеть с ребенком) и пытаются воссоздать беззаботное существование, которое было у них до того как. Они весь вечер упорно твердят, что дети – это великое счастье, но получается как-то неубедительно, а потом убегают домой пораньше, подгоняемые чувством вины и ощущением, что с алкоголем вышел явный перебор, и умирают до следующего утра, а вставать надо рано – греть молоко в микроволновке и готовить морковное пюре, – причем на фоне монументального бодуна, который, наверное, вообще никогда не пройдет.

А потом вдруг случается чудо. Я пытался его отследить, этот неуловимый момент превращения, но у меня ничего не вышло. В один поистине прекрасный день, когда ребенок перестает просыпаться по нескольку раз за ночь, и начинает говорить, и из беспомощного существа, с которым надо постоянно возиться и всячески опекать, превращается в человека, с которым действительно интересно общаться, прежние усталые, убитые жизнью, скучающие друзья с вечно землистыми лицами и тусклым взглядом словно по волшебству перевоплощаются в счастливых людей со сверкающими глазами и свежим румянцем, как будто ребенок, исполненный радости жизни и удивления перед огромным миром, заряжает их этой безмерной радостью и вновь открывает для них вкус к жизни.

Чистосердечное признание

Я завидую Чарли. И не только потому, что у него есть Финн, который сам по себе замечательный и плюс к тому олицетворяет что-то такое, чего у меня никогда не будет – во всяком случае, пока я не вижу реальной возможности это осуществить. Я завидую Чарли в том смысле, что мне очень нравится, как он живет, и я тоже хотел бы так жить, только мне это не светит. Наверное, отчасти из-за Финна (поскольку дети заставляют родителей жить сегодняшним днем – в том смысле, что каждое мгновение значимо и интересно, и его надо ценить, потому что такого уже никогда не повторится) Чарли живет именно так, как, с моей точки зрения, и надо жить. Это трудно определить, но я все-таки попытаюсь: он не придерживается идиотского убеждения, что, как только он преодолеет очередной барьер, тогда (и только тогда) все обязательно будет хорошо. Для Чарли никаких барьеров не существует. Жизнь для него – это не полоса препятствий. Безусловно, у него тоже бывают сложности, но он их воспринимает и справляется с ними совершенно не так, как их воспринимаю я. Например, для меня предстоящая поездка в Нью-Йорк – это, с одной стороны, возможность расслабиться, и оттянуться, и не думать о грустном, потому что о грустном я буду думать, когда вернусь в Лондон, в «реальную жизнь». Вот тогда я и буду решать, что делать. С другой стороны, я туда еду работать. Эта не первая командировка и наверняка – не последняя. И еще это нечто такое, что стоит между мной и моим настоятельным желанием все-таки разобраться в себе, и как бы мне ни было весело (а вы можете не сомневаться, я очень надеюсь, что мне будет весело), все равно эта поездка мне видится чуть ли не испытанием, которое надо выдержать.

А Чарли все это сделал. Он давно разобрался в себе, и решает проблемы по мере их возникновения, и живет в мире с собой. И он не какой-то там сверхчеловек. Он – совершенно обыкновенный. И вот это и бесит: у него получается, а у меня – как-то не очень. Чарли относится к тем редким и действительно счастливым людям, которые просто живут и не ждут, что когда-нибудь жизнь начнется по-настоящему.

Я поднялся по лестнице следом за Финном и Чарли. Но в отличие от них – не вприпрыжку. Напоминаю, не далее как утром я хлопнулся в обморок, и хотя сегодня я съел больше еды, чем за последние пять дней вместе взятых – пару раздавленных круассанов и куриный чоу-мейн за обедом, – общая слабость все же присутствовала. (Неумеренная мастурбация, видимо, тоже внесла свой вклад.)

Финн уже сидел за столом и листал журналы с ножницами наготове.

– Томми, я тогда не закончил коллаж! – объяснил он с таким виноватым видом, какой бывает у альпиниста, когда он отпускает руку товарища, висящего над пропастью, сразу после того, как произносит бессмертную фразу: «Не бойся, я тебя вытащу».

Иногда дети бывают такими серьезными.

– Да, Финн, все нормально. Мы их специально тебе отложили, журналы, – сказал я, слегка запыхавшийся после подъема по лестнице.

– Да, но это же был твой подарок. То есть подарок тебе, – сказал Финн, не поднимая глаз.

– Ты меня прямо балуешь подарками в последнее время.

_ Ага, – рассмеялся Чарли. – А вот папе подарков в последнее время не перепадает, да, Финн?

– Это потому, что ты у меня уже есть. – Голос Финна был до жути спокоен. – Я знаю, ты будешь рядом на Рождество и на твой день рождения, и я подарю тебе все подарки. А с Томми все по-другому. А вдруг вы расстанетесь или что-то еще случится. И мне хочется успеть подарить ему больше подарков, чтобы он знал, что я очень его люблю. Люблю так, как любил бы, если бы он жил с нами, ну или как-то вот так. Понимаешь?

Повисла убийственная тишина. Ничего себе. Две минуты, как он вошел в дом. Хороший мальчик, далеко пойдет.

Чарли взглянул на меня с виноватым видом, легонько откашлялся и сказал:

– А почему ты так думаешь, Финн? В смысле, что Томми не будет с нами на Рождество?

Финн сидел, не поднимая глаз, и сосредоточенно разглядывал какого-то немецкого политика, которого вырезал из «Guardian». Он молчал пару секунд – такое затишье перед бурей, – а потом выдал:

– Потому что он ненадежный.

Это еще почему? Разумеется, я не являю собой образец совершенства, но ненадежным меня еще не называли ни разу.

– Что?! – прошептал я одними губами, растерянно глядя на Чарли.

Чарли смущенно отвел глаза, но я все же заметил его виноватый взгляд и понял, откуда Финн подцепил этого «ненадежного». И тут Финн продолжил:

– Потому что ты, Томми, занимаешься этим самым с девчонками. И с другими парнями.

– Слушай, Финн... – Чарли заметно занервничал. Собственно, мы оба занервничали. И к чему, интересно, он клонит? Для восьмилетнего мальчика Финн действительно очень продвинутый. Даже слишком. – По-моему, это не твое дело, с кем Томми что делает, – сказал Чарли строго. С видом из серии «и что вы себе позволяете, молодой человек?».

Опять наступила неловкая пауза. Финн покраснел, и хотя он сидел, склонив голову и пряча глаза, я ни капельки не сомневался, что он сейчас разревется. Он уже закончил вырезать немецкого политика и теперь листал «Boyz», гейский журнал. В общем, вполне безобидное издание, нотам на последних страницах, где объявления из категории «Досуг», много фоток с голыми дяденьками, и конкретно сейчас мне не очень хотелось объясняться по этому поводу с Финном, так что я решительно подошел, отобрал у Финна журнал и подхватил мальчика на руки.

– Все нормально, – сказал я ему, когда он уткнулся лицом мне в плечо. – Давай заканчивай свой коллаж, и мы все вместе во что-нибудь поиграем.

Я взглянул на Чарли в надежде, что он что-нибудь скажет, но Чарли лишь выдавил слабую улыбку – нечто среднее между «прошу прощения» и «мальчик, в сущности, прав».

– Если закончишь сегодня, то я возьму твой коллаж в Америку, – сказал я.

– Ты едешь в Америку?! – отозвались в один голос Чарли и Финн. Финн оторвал голову от моего плеча и презрительно сморщил нос. Чарли тоже был явно не рад.

– Всего-то на пару недель. – Ненавижу, когда приходится делать вид, будто тебя не особенно что-то радует, хотя на самом деле хочется прыгать от счастья и рассказывать всем и каждому, как все классно и здорово. Я давно замечаю, что люди утратили способность разделить с кем-то радость. Люди, которые нас окружают, – они в принципе нормальные. Но при этом они почему-то не могут просто порадоваться за тебя, независимо оттого, что они сами чувствуют в этой связи. Если с тобой приключится что-нибудь плохое, они тебе искренне посочувствуют. А вот если хорошее... Они лишь натянуто улыбнутся и в лучшем случае процедят сквозь сжатые зубы что-то вроде: «Да, классно», – что означает на самом деле: «Всегда ему достается все самое лучшее, а мне – хрен на блюде» или «И он еще дразнится». Почему так происходит? Может быть, это издержки поголовного увлечения самоанализом в рамках мировоззрения «Лучший друг человека – он сам», и каждый думает в первую очередь о себе и любое событие, даже происходящее с кем-то другим, воспринимает с позиции: «А как оно отразится на мне, любимом?»

Как бы там ни было, я давно сделал выводы для себя и знаю, когда можно что-то сказать, а когда следует промолчать. Вопреки тому мнению, которое могло бы сложиться у вас обо мне, уважаемые читатели, я все-таки соблюдаю приличия. Как, например, когда кто-то знакомит тебя со своей новой девушкой или новым бойфрендом, и вы пожимаете друг другу руки, и ты вдруг узнаешь эту руку – когда-то она очень даже игриво ласкала твой член. Обожаю такие моменты. Но я же при этом молчу.

И я действительно горжусь своим умением забыть о себе и искренне порадоваться за другого. Для меня это вроде как хобби. Меня заражает чужая радость: увлекает, захватывает и заводит. Сколько раз было, что я приходил в клуб и целый вечер общался с кем-то, кого видел впервые в жизни, потому что случайно заметил, как этот человек искренне радуется чему-то, и мне тоже хотелось почувствовать эту радость. Да, я понимаю, что день рождения, или предстоящая свадьба, или когда человек получает повышение по службе – это немного не то, что рабочая командировка в Нью-Йорк, но в принципе это одно и то же. Чарли с Финном (да, я понимаю, что он еще маленький и что восьмилетнего ребенка нельзя судить по стандартам взрослых, но с другой стороны – этот маленький мальчик давит на чувства и манипулирует людьми так, как это умеет не всякий взрослый, поэтому в данном конкретном случае скидку на возраст мы делать не будем), когда узнали, что я уезжаю, не подумали обо мне. Они подумали лишь о себе. Даже если их огорчило, что мы расстаемся на пару недель, ведь можно хотя бы из вежливости сделать вид, что они хоть немножечко за меня рады. Неужели это так трудно?! Почему нельзя просто порадоваться за человека?!

Я имею в виду, что, если бы не насущная необходимость развеяться, переменить обстановку и отвлечься от тяжких раздумий, которые довели меня до депрессии, я бы тоже ужасно расстроился, что мне придется уехать и не видеться с Чарли и Финном целых две недели.

Один актер из «Алмейды» как-то раз очень доходчиво мне объяснил, почему он больше никогда не будет встречаться с актрисами. Никогда в жизни. Я запомнил его слова, потому что мне стало так грустно и горько за всех актеров. Он сказал: «Я не знаю, что может быть хуже, чем когда тебе звонит агент и предлагает работу, о которой ты даже не смел мечтать, и ты на седьмом небе от счастья, но когда эйфория проходит, первое, что тебя прошибает, это мысль о подруге. «Блин, и как я ей это скажу?! Как она это воспримет?»

Потому что ей станет завидно, она не сможет искренне порадоваться за своего мужчину, которому представилась счастливая возможность сыграть роль своей мечты. Они оба – актеры, у них постоянная конкуренция (хотя, казалось бы, что им делить?), и его успех будет ей вечным напоминанием о ее собственных неудачах, она будет чувствовать себя ущемленной, обиженной и обделенной. Она никогда за него не порадуется, никогда. По-моему, это ужасно, когда человек не способен радоваться за других. Больше того: когда он не дает другим радоваться.

В общем, Чарли и Финн меня просто убили.

Убили всю радость.

– Ты уезжаешь в Нью-Йорк, потому что не хочешь видеть меня? – спросил Финн, глядя мне прямо в глаза. Его нижняя губа подозрительно задрожала.

– Что? – Откуда он это взял?! – Нет, Финн. Нет. Я еду работать. Мы с Джулианом едем работать. Джулиан – мой начальник. Помнишь его?

–Джулиан, это который «Вот классная телка»? – Финн очень точно скопирован интонации Джулиана.

– Да, точно. Джулиан, который «Вот классная телка». Он получил заказ сфотографировать нью-йоркских актрис для журнала и поэтому едет в Нью-Йорк. А я работаю его помощником, и мне нужно ехать с ним и помогать. Меня не будет всего две недели.

– А когда ты об этом узнал? – спросил Чарли.

– Сегодня утром. – Я повернулся к нему с видом «вот только не надо усугублять». – Часов десять назад. Точнее сказать не могу, извини.

Чарли заметил мое раздражение, принял его как данность и молча кивнул. Но Финн не желал ничего понимать.

– Но, Томми, ведь мы же договорились, что на выходные мы все отправляемся на поиски сокровищ. И я хотел приготовить тебе обед... – Финн расплакался, уткнувшись лицом мне в плечо. Я чувствовал, как он весь сотрясается от рыданий. Такой маленький, такой несчастный...

– Финн, ты чего? Не надо плакать, пожалуйста. Ты чего так расстроился? Мы обязательно поищем сокровища, когда Томми вернется. Мы еще много всего придумаем, правда? – сказал Чарли и попробовал оторвать от меня Финна. Но Финн закричал, дернул ногой и еще крепче обхватил меня за шею, и Чарли пришлось оставить его в покое. Финн рыдал у меня на плече. Как вам такой поворот событий? Мальчику плохо, он горько плачет, папа хочет его утешить, но он отмахивается от папы и остается со мной. Чарли ушел в гостиную, и хотя перед уходом он мне улыбнулся, я почувствовал, что он злится и даже, наверное, ревнует. Мне было приятно, что Финн остался со мной – что он меня любит и мне доверяет, – но при этом я чувствовал себя виноватым за то, что, когда в первый раз упомянул о своей поездке, не подумал о том, как малыш это воспримет. Я совсем не подумал, что у мальчика тоже есть чувства, которые можно задеть. Вернее, мне просто не было дела до чьих-либо чувств.

Да, мне действительно было приятно, что Финн, когда ему плохо, хочет, чтобы я был с ним. Но, с другой стороны, это значило, что теперь я за него в ответе. Для меня он не просто прикольный ребенок, говорящий забавные вещи, – не просто сын человека, с которым я трахаюсь. Этот мальчик вошел в мою жизнь и занял в ней важное место. Он очень многое для меня значит. И вполне очевидно, что я значу многое для него. И, поверьте, мне искренне жаль, что я осознал это только теперь. Если бы я осознал это раньше, может быть, Финну сейчас не пришлось бы так горько рыдать.

И вот что странно

Хотя не далее как сегодня утром я хлопнулся в обморок вследствие полного физического истощения, вызванного различного рода злоупотреблениями и излишествами, когда я специально выматывал себя до предела в тщетной – и, да, совершенно дурацкой попытке – избавиться от тревожных и муторных мыслей, в результате чего я вообще отключился и поимел сомнительное удовольствие рассмотреть монументальное седалище Джулиана, что называется, крупным планом; хотя недавнее мое открытие, что мне хочется своего ребенка, сопровождалось трагическим пониманием, что избранный мною стиль жизни никак не способствует осуществлению такого желания; хотя все мои мысли были заняты предстоящей встречей с Индией, и мне еще надо было придумать, как объяснить Сейди с Бобби, почему я опять пропускаю наш воскресный семейный ужин, и мне было страшно, по-настоящему страшно, потому что я совершенно не представлял, как поведу себя наедине с Индией и как эта встреча отразится на моей неокрепшей после депрессии психике; хотя только что я осознал (и, честно сказать, это стало большим потрясением), что у меня есть ответственность перед Финном, и я безумно люблю этого славного, впечатлительного, чуткого и не по возрасту умного ребенка, и таких чувств я не испытывал еще ни к кому и даже не знал, что такое вообще бывает, не говоря уж о том, чтобы это случилось со мной; хотя эта сцена на кухне, когда Финн рыдает, уткнувшись лицом мне в плечо и обнимая меня за шею, настолько возвышенна и поэтична, что ее можно принять чуть ли не за символ неизбывного горя, и сейчас я уверен, что никогда его не подведу, этого маленького человечка, никогда его не обижу, но при этом я знаю, что всякое в жизни бывает, и скорее всего мне придется его обидеть... даже наверняка... несмотря на все это, мне еще никогда не было так хорошо и спокойно. Ни разу в жизни. Заметьте, я не сказал, что был счастлив. Но мне было действительно очень спокойно и хорошо. В эти мгновения я доподлинно знал на каком-то глубинном уровне, что нужно сделать, чтобы все получилось правильно. Именно так, как должно быть. Что нужно сделать, чтобы Финн почувствовал себя защищенным. Странно, да?

И еще одна странность

Даже в самых прекрасных и удивительных отношениях между людьми когда-нибудь наступает такой момент, когда их дружбе приходится выдержать самое суровое испытание из всех, с которыми могут столкнуться двое по-настоящему близких людей. Это может случиться в любую минуту, независимо ни от чего. Без всякого повода и причины. Но если дружба действительно крепкая – из тех, которые на всю жизнь, – такой момент непременно настанет. Мы с Сейди тоже прошли это нелегкое испытание, хотя мы с ней самые близкие друзья и готовы отдать друг за друга хоть руку, хоть ногу (скорее ногу, чем руку; этот вопрос мы уже обсуждали, и для потенциального жертвенного отсечения конечностей я выбрал левую ногу, потому что, когда я играю в футбол, то бью по мячу правой. Да, я не спорю. Я сам не помню, когда в последний раз играл в футбол, и тем не менее... А руки мне нужны для мастурбации, причем – обе, и часто – одновременно, так что мой выбор, вполне очевидно, пал на левую ногу). Наше с ней испытание растянулось на несколько месяцев. Но вот что приятно: мы даже не поняли, что это была та самая проверка. Наверное, это и есть настоящая дружба.

Я говорю об умении вместе молчать.

На словах это просто, а вот на деле... Много вы знаете людей, с которыми легко и приятно молчать (причем долгие паузы в разговоре возникают не потому, что кто-то из вас отошел в туалет или вы смотрите телевизор), и, по всем ощущениям, это молчание – самое лучшее, самое умиротворенное и умиротворяющее из всего, что случилось за вечер? Я так думаю, что немного.

Есть люди, с которыми вообще невозможно молчать. И это нормально. Например, с Джулианом. Полностью исключено. С Бобби? Раньше – лишь изредка, в последнее время – все чаще и чаще, но в основном потому что мы оба укурены в хлам, как это было в прошлую субботу, когда он залез ко мне в ванну. С мамой? Мама физически не способна молчать, если рядом есть кто-то живой. Даже в ресторане, когда мы выбираем, что заказать, она будет зачитывать вслух все меню. Может быть, это свойственно всем людям ее поколения. Для людей ее возраста молчание – это что-то такое, что должно выполняться в бомбоубежищах, или в церкви, или когда занимаешься сексом, иными словами, при любых обстоятельствах, которые, по мнению мамы, так или иначе дискомфортны. Так что молчание вызывает у мамы активное неприятие, и ее можно понять. Однако меня все равно раздражает беспрестанная болтовня, и я часто жалею, что у людей нет кнопки ВЫКЛ, которую можно нажать, и они заткнутся.

А вот с Финном у нас получается. Мы с ним часто молчим, но это такое молчание, в котором содержится больше, чем в самом что ни на есть содержательном разговоре. И в этот раз – тоже. Когда он более-менее успокоился, я усадил его за стол, поднял с пола упавшего немецкого политика, вырезанного из «Guardian», проткнул ножом слипшийся носик на бутылочке с клеем, налил Финну сока, сел за стол рядом с ним, и мы просто молчали. Он доделывал свой коллаж, а я думал, что знаю его уже несколько месяцев, и у нас с ним всегда получалось молчать – буквально с первого дня. Удивительно, да?

12. А все было так хорошо...

Когда Бобби и Сейди вернулись домой, от молчания остались лишь теплые воспоминания. Как только открылась входная дверь и в дом ворвались их громкие голоса и веселый смех, Чарли тут же вскочил с дивана в гостиной (Сейди потом возмущалась, что он сбил все подушки, нарушив тем самым их идеальное расположение и оптимальную степень «взбития») и поспешил к нам на кухню. Мы даже слегка испугались – так неожиданно он влетел в дверь, тем более что в другую дверь в это время входили Сейди и Бобби, и мы с Финном смотрели туда. Помню, я еще подумал, что, наверное, ему не хотелось, чтобы вновь прибывшие заподозрили, что у нас что-то неладно. И его можно понять.

Мне показалось, что Чарли чувствует себя виноватым. Ведь он допустил, чтобы Финн так расстроился. Да, наверное, Чарли хотелось, чтобы я кое-что понял, но все это можно было бы сделать иначе. Не привлекая ребенка. Но я не думаю, что Чарли так сделал нарочно. Просто его сын затронул такие вопросы, которые Чарли, по-моему, хотелось бы прояснить самому, но он то ли боялся, то ли стеснялся, то ли просто не мог обсуждать их со мной.

Когда Бобби с Сейди вошли, Финн встретил их радостной улыбкой. Он вскочил из-за стола, подлетел к Сейди и обнял ее с разбегу. А потом повернулся к Бобби и поцеловал его, чтобы тот не чувствовал себя обделенным вниманием. Казалось бы, мелочь. Но Финн всегда помнит о таких вещах. Собственно, поэтому он так мастерски манипулирует людьми. Когда ему что-то нужно, он сыграет на чувстве вины и заставит тебя сделать именно то, что ему хочется, чтобы ты сделал, – вернее, он заставит тебя почувствовать то, что ему хочется, чтобы ты почувствовал, и тогда, может быть, ты сделаешь именно то, что нужно, чтобы Финн был доволен. Блин, мне только сейчас пришло в голову... парню надо работать в ООН. Кофи* нервно курит в углу.

* Кофи Аннан – генеральный секретарь ООН.

– Финн! Какой приятный сюрприз! Ой! – воскликнула Сейди. Последнее «ой» относилось к тому, что Финн налетел на нее с разбегу и со всего маху ударился головой ей в грудь. Пышную – да, но все-таки не бронированную. – Как поживает наш маленький храбрый солдатик? – Сейди, когда разговаривает с Финном, превращается в медиума заботливых бабушек. Обращения типа «наш маленький храбрый солдатик», предостережения вроде «Ты испортишь себе глаза», вечерние напутствия перед сном «А маленьким детям давно пора баиньки» извергаются из нее словно какой-нибудь полтергейст.

– Хорошо поживаю. – Финн посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся. – Томми помог мне закончить коллаж.

– Парень любит поделки, – заметил Бобби. – Ты бы видела, что он творит с обыкновенным листом самоклеящейся пленки.

– Поделки – это такие мухи? – спросил Финн.

– Нет, Финн, – сказал Чарли. – Это всякие штуки, которые ты делаешь сам. В «Синем Питере»*, помнится, был специальный раздел, что-то вроде «Умелые руки». Там учили, как делать поделки из самых разных материалов.

* «Синий Питер» («Blue Peter») – популярная детская образовательно-развлекательная передача на ВВС. Название передачи происходит от названия сине-белого флага, который поднимают на кораблях, готовых отплыть от причала в порту. Смысл в том, что каждая передача – это своеобразное путешествие к новым знаниям и открытиям. В списке «100 лучших британских телепрограмм», составленном Британским институтом кинематографии в 2000 году, программа «Синий Питер» заняла шестое место.

– А вы когда были маленькие, по телику тоже шел «Синий Питер»? – Финн недоверчиво уставился на нас. Мне это напомнило один случай, когда я сам был подростком: я сидел у себя, слушал кассету «Rolling Stones», и мама зачем-то вошла ко мне в комнату. Она услышала песню и принялась подпевать. Я сперва удивился, что мама знает слова, а потом с ужасом осознал, что она тоже слушала «Rolling Stones», когда была молодой. Это было так странно.

– Конечно, шел, зайчик, – сказала Сейди, принимая последнего «зайчика» по каналу потусторонней связи с духами умильных старушек. – «Синий Питер» идет по телику с незапамятных времен.

– И мы, когда были маленькими, очень любили делать поделки, о которых рассказывали в передаче, – добавил Чарли. – Мы покрывали их самоклеящейся пленкой, чтобы они были прочнее.

– А я до сих пор делаю поделки и покрываю их пленкой для прочности, – заметил Бобби. – Собственно, тем и живу.

– Ага, – рассмеялась Сейди. – И поделки, и гениталии некоторых товарищей. Самоклеящаяся пленка – штука полезная. На все случаи жизни.

(Кстати, Сейди нисколько не преувеличивала. Бобби частенько брал работу на дом, если вы понимаете, что я хочу сказать.)

Но Бобби невозмутимо продолжил:

– Благодаря «Синему Питеру» я нашел, чем добывать себе средства к существованию. Валери Синглтон – мой кумир и богиня.

– Кто такая Валери Синглтон? – спросил Финн. Ему явно нравилось, что происходит. Мне, кстати, тоже. Обожаю подобные глупые бессодержательные разговоры, в сущности, ни о чем – непринужденную болтовню с легкими дружескими подколами. Мы всегда так общаемся. Как в нормальной, хорошей семье, где все любят друг друга и хотят, чтобы всем было весело. Собственно, мы такая семья и есть.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. В последнее время я часто такое проделываю, я заметил: вдруг (ни с того ни с сего) вздыхаю и этим вздохом как будто снимаю скопившееся напряжение. Так продолжается всю неделю. А сегодня, похоже, случился кризис. Мне вспомнилось, как я дрочил в автобусе. Это, наверное, уже клиника. Кстати, будет что рассказать Джулиану. Ему понравится. Мне уже даже не верилось, что это было сегодня утром. По всем ощущениям, прошла целая вечность. Когда мы с Финном сидели на кухне и просто молчали... сколько мы так просидели? Полчаса? Сорок минут? И, как ни странно, мне действительно полегчало. Забавно иной раз выходит: ты изо всех сил стараешься не думать вообще ни о чем, а потом что-то случается, и ты неожиданно оказываешься в ситуации, когда думать приходится. Хочешь – не хочешь, а надо. То есть не то чтобы я разобрался во всем и понял, что делать дальше. Скорее это было бездействие мысли, когда ты вроде бы постоянно о чем-то думаешь, а о чем – непонятно и, по сути, не важно. Мне понравилось, на самом деле. Обычно такое бездействие мысли случается у меня под воздействием химии, так что это был новый опыт.