Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Сейди

Сейди тридцать три года, и она абсолютно безумна. Мы с ней познакомились еще в художественном колледже, где столкнулись друг с другом – в буквальном смысле – в коридоре. В самый первый день занятий. Мы оба неслись сломя голову, оба опаздывали на первый семинар по истории искусства. С тех пор я ее и люблю. Она миниатюрная, худенькая, с темными волосами. Когда она улыбается, ее личико проказливого эльфа все озаряется светом. Я в жизни не видел, чтобы у человека была такая хорошая искренняя улыбка. Сейди училась на факультете текстильной промышленности и после колледжа сменила множество разных профессий, но не смогла выразить себя ни в одной – в смысле, выразить в полной мере, – и это стало серьезно ее тревожить. Я говорил ей не раз, что тоже не выражаю себя в полной мере и вообще не рассматриваю работу как средство самовыражения, но Сейди меня не слушает. Она пребывает в непреходящем поиске. Она работала помощником дизайнера в компании, производящей ковры (о чем свидетельствует оформление нашей гостиной и лестницы), стилистом в нескольких фотостудиях, консультантом по прикладному искусству и художественным ремеслам в центре реабилитации после лечения от наркозависимости, личным секретарем одного известного телекорреспондента – и это я перечислил далеко не все. Последняя из упомянутых должностей стала некоторым отступлением от основного направления ее предыдущей карьеры, но в плане всяких пикантных слухов это было действительно сочно и вкусно, поскольку, как оказалось, мистер серьезный международный корреспондент, который рассказывал нам о кошмарах, творящихся в Боснии и ей подобных, в свободное время посещал один очень крутой и закрытый садо-мазо секс-клуб в Воксхолле и приставал там к незнакомым людям, уговаривая всех и каждого, чтобы они учинили кошмары над ним. Как-то раз Сейди пришлось выцеплять его из этого веселого заведения, когда директор канала позвонил ей в панике, потому что в Гватемале случилось сильное землетрясение, а они «потеряли» своего лучшего корреспондента. Сейчас Сейди работает костюмером в экспериментальном театре-студии «Алмейда», причем работает достаточно долго. В общем-то неплохая работа, и рядом с домом, но Сейди мечтает о том, чтобы вырваться из костюмерной и заняться чем-то таким, чем ей действительно хочется заниматься. Но тут есть одна небольшая загвоздка: она еще не поняла, чем ей хочется заниматься. Но она разберется, обязательно разберется. Сейди – она такая. Самая лучшая. Я ни с кем так хорошо не смеялся, как с ней. Долгое время все думали, что она моя девушка, а я – ее парень, и мы, наверное, могли бы быть вместе, но мы любим друг друга, может быть, чересчур быстро, и у нас просто нет времени на секс. Мы неразлучны, как двое влюбленных, и Сейди всегда говорит, что у нее нет постоянного парня как раз потому, что все думают, будто она моя девушка и что мы с ней собираемся пожениться. На что я всегда возражаю, что у нее нет постоянного парня, потому что ей всего тридцать три и она мало общается с мужиками традиционной сексуальной ориентации. Собственно, из-за нее я сейчас и лежу, крепко зажмурившись, и переживаю дурацкую паническую атаку по поводу фразы, сказанной мной Чарли, что мой член – теперь его член (Сейди просто умрет от смеха, когда я ей все расскажу). Потому что именно Сейди познакомила меня с Чарли на одной вечеринке в «Планете Голливуд», куда ее пригласили знакомые из шоу-бизнеса. А еще с нами живет...

Бобби

Бобби, я думаю, лет тридцать пять. (Он упорно скрывает свой возраст.) У него светлые волосы, очень короткая стрижка. Он много качается, ходит в спортзал. С виду он самый нормальный из нас троих, потому что работает в собственной маленькой фирме, делает дизайнерские абажуры, но это действительно только видимость, потому что Бобби реально без башни. Мы с Сейди нашли его в клубе. Он танцевал как сумасшедший и рассказывал всякие смешные штуки, и мы с Сейди к нему подошли и сказали, что он замечательный и мы хотим с ним дружить. Да, все было просто. Иногда так бывает: смотришь на человека, вы еще даже не познакомились, а ты уже понимаешь, что все-все знаешь. Знаешь, что он удивительно сексуальный или по-настоящему умный, но самое главное, ты знаешь, что он очень добрый. Бобби – он добрый. Самый добрый на свете. Может быть, есть и другие, но мы с Сейди таких не встречали. Он – из тех редких людей, которые искренне получают больше удовольствия, когда отдают, а не когда забирают (но не будем вдаваться в подробности его интимной жизни, ха-ха), и с тех пор, как мы с ним познакомились, нам с Сейди стало как-то спокойнее. Вообще по жизни. Как будто теперь, когда с нами Бобби, мы стали более цельными и защищенными. Если что-то пойдет не так, Бобби будет рядом, и все сразу же станет лучше – от одного только его присутствия. Есть у него такой дар.

Вскоре после того, как мы с ним познакомились, его попросили освободить квартиру, которую он снимал, а у нас как раз образовалась свободная комната – от нас съехала Пахучая Ева Браун (наша бывшая соседка по имени Хейди, нудная девица унылого вида, которую мы нашли по объявлению в «Time Out» и у которой, как выяснилось, был фетиш на уборку в квартире, причем она искренне полагала, что мы должны разделять ее страсть, и плюс к тому она постоянно потела, и пахло от нее соответствующе – совершенно кошмарная комбинация, поскольку всякая польза от первого прискорбного обстоятельства напрочь нейтрализовалась практически невыносимыми неудобствами от второго. В конце концов мы все-таки выжили ее из квартиры посредством поддержания непреходящего бардака, так что Хейди в буквальном смысле чуть ли не падала с сердечным приступом всякий раз, когда возвращалась домой. И при этом потела еще обильнее. В общем, нам было весело.)

Но с Бобби мы сразу ужились и живем уже два года. Он вполне самостоятельный человек. Его можно взять с собой куда угодно и не переживать, что он будет скучать и не найдет никого, с кем можно было бы поговорить. Мне это нравится. Это очень удобно, когда твои лучшие друзья способны сами себя развлечь и, как говорится, просты в эксплуатации и не требуют постоянной технической поддержки. Бобби родился в семье военного, они с родителями часто переезжали с места на место, и он с детства привык быть везде новеньким и заводить себе новых друзей, а иногда и учить иностранный язык – так что наш Бобби вообще никогда не теряется среди незнакомых людей. Бобби, кстати сказать, совершенно несентиментален по отношению к вещам – еще одно наследие «бродячего детства». Однажды он мне сказал, что в процессе этих переездов с одной военной базы на другую его самые ценные «сокровища» вечно куда-то девались, причем с концами. Поначалу он очень расстраивался, а потом понял, что они не такие уж ценные, чтобы по ним убиваться, и ему сразу стало гораздо легче. В его комнате, не считая мебели, нет ничего, кроме одежды и книг. Никаких безделушек, никаких Барби-Русалочек и уж точно никаких тонн милого сердцу хлама, которым завалена моя комната. Сейди даже сделала ему шарф типа орденской ленты с надписью «Идеальный сосед», и как сосед Бобби действительно безупречен. Мы его обожаем. Правда, пришлось учредить одно строгое правило: если он водит к себе мужиков и занимается с ними извращенным сексом, пусть никогда больше не оставляет их в ванной связанными. Сейди однажды чуть не обосралась со страху, когда пошла ночью пописать. Бобби спустился в гостиную за соком, оставив бедного мальчика в темной ванной. Он говорит, что в этом-то вся и приятность: связать человека и бросить его одного ненадолго, чтобы он мучился и не знал, что будет дальше. На самом деле я не понимаю, какой в этом кайф. Прийти в дом к незнакомому человеку с намерением хорошо провести вечер и оказаться привязанным к батарее, причем упомянутый незнакомец бросает тебя одного и идет освежиться соком – меня это не возбуждает.

Впрочем, у каждого свои задвиги.

Что еще рассказать о Бобби? Он классно целуется. Да, мы с ним целуемся. Иногда. По пьяни. Просто так: от избытка чувств. Мы не лезем друг другу в штаны. Мы только целуемся – ничего больше. И чтобы вы окончательно прониклись, какое он чудо, я расскажу про его абажуры. Он придумал одну потрясающую модель. Это даже не совсем абажур. Бобби обходит телефонные будки в Сохо, собирает там карточки с телефонами проституток, а потом прикрепляет их скрепками к металлической раме. Собственно, все – абажур готов. Получается классно, мне очень нравится. Мне кажется, это здорово, когда у тебя рядом с кроватью стоит такая вот штука, и ты просыпаешься утром, открываешь глаза и видишь: «На колени. В пяти минутах ходьбы отсюда» или «Ты был плохим мальчиком? Тебя надо отшлепать».

Что еще?

А, ну да. Я работаю помощником фотографа. Всем нужны деньги, и мне в том числе.

Ну что, более-менее разобрались? Тогда вернемся в постель...

Я почувствовал, как Чарли потянулся. Слегка приоткрыв один глаз, я увидел, как его нога высунулась из-под одеяла, и услышал, как его руки легонько ударились о деревянное изголовье. А потом он повернулся ко мне, и я почувствовал, как его щетина щекочет мне ухо. (В смысле волосяного покрова он настоящий неандерталец – если судить по тому, сколько раз в день ему приходится бриться.)

А потом он шепнул:

– У тебя спички есть?

Я хотел притвориться, что сплю и не слышу, но рассмеялся и все испортил. Открыв глаза, я повернулся к нему:

– Есть. Но я все равно люблю мальчиков.

Теперь мы смеялись оба. Это наша коронная фраза. Мы повторяем ее постоянно. И дело не в том, что нам обоим ужасно нравится тот анекдот про спички. Просто это первое, что мы сказали друг другу в плане вербального взаимодействия на той вечеринке в «Планете Голливуд». Я вышел из туалета, и мне ужасно хотелось курить, но зажигалка куда-то делась, и я уже отчаялся ее найти, и тут я вижу, что Сейди беседует с каким-то парнем, и подхожу к ним и спрашиваю у него: «У тебя есть спички?» А он смотрит на меня, такой весь серьезный, красивый и интересный, и говорит: «Есть. Но я все равно люблю мальчиков».

Вот тогда я и понял, что он мне нравится.

Он мне понравился сразу – и нравится до сих пор. Он улыбнулся и принялся меня щекотать, и я подумал: какого черта?! Что я пытаюсь себе доказать?! Он потрясающий, Чарли. Он самый лучший.

И я вдруг осознал, что, несмотря на все устрашающие размышления, о которых я говорил раньше, на самом деле все не так страшно. И не надо преувеличивать. Все хорошо. Надо расслабиться и получать удовольствие. Тем более что у меня выходной.

Да.

Замечательно.

Все именно так, как должно быть.

Однако меня все равно угнетал вопрос о принадлежности члена. Рука Чарли скользнула по вышеназванному предмету, а потом он убрал руку из-под одеяла и принялся снова тереть глаза. Но сперва посмотрел на меня и спросил:

– Ты вчера на какой был планете? Имени Джеки Коллинз?

Мы опять рассмеялись. Я покраснел от смущения. Я люблю Чарли. Он привстал, опираясь на локоть, и поцеловал меня в макушку. Я на секунду закрыл глаза, а когда открыл снова, Чарли смотрел на меня. Его взгляд был внимательным и печальным, губы – слегка приоткрыты, как будто он собирался сказать что-то важное.

– Мне бы очень хотелось, чтобы он был моим, Томми.

Это у Чарли такая привычка: заводить разговор о вещах, на которые я обязательно отреагирую неадекватно, и он это знает. Хотя, может быть, и не знает. Может, поэтому он и заводит подобные разговоры. Мне так не хотелось его обижать. Но ведь он должен был догадаться, что мой ответ явно ему не понравится. Я тяжело сглотнул, лихорадочно подбирая слова, но Чарли меня спас. Он сказал:

– Не волнуйся, я знаю, что он не мой.

– И твой тоже, но только немножко, совсем чуть-чуть, – прошептал я.

А потом сел на постели, сбросив на пол одеяло, и положил член на ладонь.

– Он твой вот на столько. – Я отмерил кусочек большим и указательным пальцем.

Чарли улыбнулся.

– А ничего так кусочек, большой, – сказал он, прижав голову к моему животу.

– Там еще много чего интересного. – Я подтолкнул его голову вниз, пока он не успел ничего сказать.

Да, Чарли, он офигительный.

2. Финн

Финн сидел вырезал картинки из журнала «Hello!» и наклеивал их на большой лист желтой бумаги. На данный момент он уже разобрался с большей частью членов норвежской королевской фамилии и с полным набором телеведущих, которые собрались в «лучшем лондонском ночном клубе» (sic), чтобы отпраздновать выход в свет первого опыта в области беллетристики, предпринятого кем-то из их телебратии (секс-триллер, действие которого разворачивается – кто бы сомневался – в гулких коридорах и задних проходах большой телестудии, хотя, к сожалению, «задних проходах» вовсе не в анатомическом смысле). Коллаж получался причудливо-замысловатым. Этакая мешанина лиц: бледные скандинавы, неулыбчивые и чопорные, рядом с потными, искусственно загорелыми телеведущими с улыбкой во все тридцать два зуба. Финн объяснил мне свою концепцию, и я вновь поразился его философскому подходу к жизни.

– Я клею их рядом, тех, которые улыбаются и которые не улыбаются, чтобы показать, что иногда жизнь бывает веселой, а иногда – грустной. И когда тебе грустно, огорчаться не надо, потому что уже очень скоро ты будешь опять улыбаться, и что-нибудь пить, и обнимать своих лучших друзей, – сказал он, не отрываясь от своего занятия.

– Доброе утро, Финн. Как жизнь молодая? – Я взял чистый стакан и направился к холодильнику. Полжизни за апельсиновый сок.

– Жизнь нормально. Спасибо, Томми. – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – Похоже, ты хорошо провел ночь. – Он резко втянул носом воздух, как будто хотел еще что-то добавить, но потом передумал и принялся рассматривать фотографию симпатичного солиста одной молодежной группы, которого собиралась разоблачить некая бульварная газетенка, но он их опередил и выступил с саморазоблачением «добровольно». Финн тихо выдохнул и еще пару минут сидел молча.

– Видишь этого парня? Раньше он делал то самое с девчонками, а теперь делаете мальчиками.

– Знаю, – сказал я, задумчиво обозревая последствия глобальной кулинарной катастрофы в холодильнике. – И это правильно, правда?

Финн опять посмотрел на меня. Посмотрел очень внимательно. К уголкам его рта прилипло несколько хлебных крошек.

– А ты делаешь то самое с девчонками, Томми?

Ну вот, начинается, подумал я. Ступаем на скользкую почву.

– Да, Финн, делаю. Иногда. А ты?

Он фыркнул и протер глаза – семейная черта.

– Ты что, дурак? – Он легонько закашлялся, чтобы не рассмеяться, а потом вдруг спросил: – А мой папа знает, что ты делаешь то самое с девочками?

Я разбирал завалы в недрах холодильника, сдвигал в одну сторону коробки из-под китайских деликатесов «навынос» и нюхал старые пакеты с молоком и апельсиновым соком. Финн – такой просвещенный ребенок, я иногда просто теряюсь. А ведь ему всего восемь.

– Да, Финн, он знает.

– И не обижается?

– А почему он должен обижаться? – спросил я. Интересный у нас выходил разговор. С одной стороны, мне было любопытно, а с другой – как-то боязно.

– Потому что ты его бойфренд, и ты, наверное, не должен делать то самое с девочками, ведь у тебя есть мой папа, и ты должен делать то самое с ним.

Я на мгновение застыл – вполне закономерное действие, когда ты наполовину находишься в холодильнике, – и попытался критически оценить ситуацию. Значит, так. Финн сидит у меня в кухне, вырезает картинки из журнала моей подруги (в скобках замечу, еще не прочитанного журнала), и, если честно, в мои представления о хорошем субботнем утре как-то не входит такое понятие, как выслушивать лекцию о верности от восьмилетнего мальчика.

Я подошел к столу, сел напротив Финна и сдвинул в сторону вырезки и ножницы. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, а потом я прочистил горло и заговорил.

Вообще-то я собирался начать с прояснения терминологии. Насчет этого слова на «б» (да, да, бойфренд – у меня в этом смысле есть некоторые семантические разногласия с общепринятым словоупотреблением). Я никогда не ощущаю себя бойфрендом и никогда не применяю данное определение к себе. И дело не только в моем отношении к отношениям, но и в самом слове тоже. Два самых безвкусных и пресных слова соединились в одно – «друг» и «мальчик». И Чарли мне никакой не бойфренд – да, он мой друг, но мы с ним вряд ли поедем в «Икею» вместе на предмет накупить разноцветных свечей или что-нибудь типа того. И ему тридцать девять, так что на мальчика он не тянет никак – хотя иногда и ведет себя как мальчишка. Да, нам хорошо вместе, но это не значит, что мы не имеем интимных связей – и даже мини-отношений – с кем-то еще. Если же необходимо дать определение нашим с ним отношениям, то я бы назвал это дружбой с привлечением секса. Дружеским сексуальным партнерством.

Ну хорошо, хорошо. Мы с ним – бойфренды. Так что вместо того, чтобы разбираться в тонкостях терминологии, я сказал:

– Да, Финн, все правильно. Я – бойфренд твоего папы.

– Я знаю, – перебил он. – Я же не маленький...

Он высунул язык и принялся рассматривать улыбающихся знаменитостей. А я подумал: вот блин, и до чего мы сейчас договоримся?

– Просто мне кажется, что ты не должен делать то самое с девочками. Это не очень красиво по отношению к моему папе. – Его голос дрогнул на слове «папа», и мне показалось, что он сейчас заплачет. Он сидел, низко склонившись над столом, но я видел, как дрожит его подбородок. Впрочем, Финн быстро взял себя в руки, поднял голову и посмотрел на меня, явно провоцируя на замечание насчет слезинки, готовой выкатиться из уголка глаза.

– Финн, прошу тебя... я... я...

Полный сюрреализм. Я проснулся всего лишь десять минут назад, пять из которых отчаянно напрягался по поводу своей фразы в лучших традициях второсортных порномелодрам, сказанной под воздействием изменяющих сознание препаратов, а остальные пять... ладно, последние пять минут были очень даже приятными, хотя и не менее напряженными, – и вот теперь восьмилетний ребенок устроил мне форменный допрос о моих сексуальных пристрастиях в качестве альтернативы коллажу из вырезок. Я попытался еще раз:

– Финн, мы с твоим папой большие друзья, и... мы оба знаем, что нельзя слишком сильно привязываться друг к другу, потому что от этого людям бывает плохо... и поэтому мы иногда встречаемся с другими людьми, и это значит лишь то, что, когда мы опять вместе, мы... мы понимаем, как нам хорошо... ну, что мы опять вместе, и тогда нам становится еще лучше. Понимаешь?

Неплохо, подумал я. Очень даже неплохо, если учесть (a) время суток, (b) вчерашнюю бурную ночь, © посторгастический упадок сил и (d) что я раньше вообще не задумывался над этим вопросом.

Финн на минуту задумался, переваривая услышанное, потом взял ножницы и принялся вырезать улыбающуюся гимнастку, бывшую олимпийскую чемпионку, которая впервые после недавнего развода впустила в дом журналистов.

– Я просто хочу, чтобы ты стал моим вторым папой, Томми. И папа, по-моему, тоже хочет, – сказал он тихо. Слезинка все-таки выкатилась из глаза и упала на диван бывшей гимнастки.

Господи Боже, подумал. Ну, еб твою мать.

И что я должен был на это ответить? Финн сидел передо мной такой маленький и несчастный, делал вид, что его интересует журнал, но я же видел, как он сглатывает слюну, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Мне хотелось обнять его крепко-крепко и сказать, что все будет хорошо, что я тоже хочу стать его вторым папой, что я уже почти он и есть, правильно?

Но я не стал этого делать. Просто не смог. Его последняя фраза выбила меня настолько, что я просто оцепенел. Для меня это было слишком. Слишком много всего, слишком рано. И еще где-то на периферии сознания маячила мысль, которую я никогда бы не высказал вслух, что, быть может – и даже вполне вероятно, – все будет плохо. И я никогда не стану его вторым папой. Я не знал, сколько еще мы пробудем вместе с папой этого мальчика и надолго ли я задержусь в его жизни – по крайней мере в том качестве, в каком присутствовал в ней теперь.

И все же, осознав для себя все предыдущее, я понял, что, если мы с Чарли расстанемся навсегда, вместе с ним из моей жизни исчезнет и Финн – и это было, наверное, самое страшное из всего, о чем я успел передумать за время нашей короткой беседы с Финном. Вот уж точно: еб твою мать и никак не меньше. Называется, сходил на кухню за соком. Я даже не знал, что Финн будет дома. По субботам Сейди обычно уводит его гулять, чтобы мы с Чарли могли поваляться в постели подольше, но в ту субботу, я вспомнил, у нее намечалась примерка или как там оно называется (сама Сейди потом назвала это действо костюмированной трагедией с элементами фарса), и ей нужно было уйти на работу пораньше.

И сколько он, интересно, сидел тут один, несчастный, всеми заброшенный ребенок? Как-то нехорошо получается. Мы с его папой отсыпаемся после бурного вечера на экстази и не менее бурной ночи, а он тихонько сидит на кухне и вырезает картинки из «Hello!». Это неправильно.

Для одного утра это явно уже перебор.

– Слушай, – я очень старался, чтобы мой голос звучал бодро и радостно, – а не хочешь опробовать новую игровую приставку? «Nintendo Game Cube». Бобби на днях прикупил. Сказал, что ты можешь играть, когда хочешь.

– Знаю. Я уже поигрался. Дошел до шестого уровня.

Так. Тема закрыта.

Ладно, Финн. Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я выйду замуж за твоего папу, и мы все будем жить долго и счастливо в маленьком домике посреди сада роз? (Так, спокойно. Я этого не говорил. Просто подумал.)

– Тогда, может, сыграем в «Kerplunk»?

Его глаза загорелись, он тут же вскочил и пулей умчался в гостиную.

– Он там, на полке. В книжном шкафу, – крикнул я, обращаясь к его спине.

3. Водные процедуры

Я замечательно принял ванну. У нас в квартире прикольная ванная. Она вся заставлена разными штуками, так что, когда ты лежишь в ароматной горячей воде, весь такой благостный, распаренный и сонный, там есть на что посмотреть. По большей части это лосьоны и кремы для лица и тела и прочая косметика и средства ухода за кожей. Бобби с Сейди накупили их столько, что хватило бы на все население отдельно взятого маленького государства из стран третьего мира. Они приобретают все это в таких количествах, что продавщицы встречают их как родных и всегда дают им в подарок маленькие «пробные» бутылечки с косметическими новинками, от чего загроможденные напрочь полки загромождаются еще больше, и иногда наша ванная напоминает филиал «Clarins» или «Clinique». Периодически я провожу ревизию всего, что имеется в наличии, и беззастенчиво пользуюсь каким-нибудь освежающим гелем для век или легким тональным кремом. Особенно после тяжелой ночи. Больше всего мне нравится Боббин крем для лица, вернее, не крем, а специальная сыворотка – уже через пару секунд ощущаешь, как кожа разглаживается и становится натянутой и упругой, и чувствуешь себя прямо За-Зой Габор или Кирком Дугласом. Бобби говорит, что после этого крема он себя чувствует помолодевшим на десять лет. А я говорю, что ощущения точно такие же, как будто мне кончили на лицо.

А еще мы складируем в ванной прикольные штуки, которые собираем во время прогулок. Скажем, всякие деревяшки забавной формы, найденные на морском берегу в Брайтоне или где-то еще, и мигающие фонари, которые давно уже не мигают, – мы их натырили с участков дорожных работ по дороге домой после особенно бурных гулянок. Понятно, в изрядном подпитии.

И открытки. Миллионы открыток. Везде, где только можно: на полках, за зеркалом, за рамками с фотографиями. Самая лучшая – это с объемным портретом Папы Иоанна Павла, которую Бобби прислал нам из Италии, когда ездил туда на выходные. Если закрыть один глаз и качать головой взад-вперед, Папа благословляет тебя с открытки.

У нас нет вешалки для полотенец в обычном смысле. Но зато в углу ванной стоит голый мужской манекен, и мы набрасываем на него полотенца в художественном беспорядке. Хотя беспорядок – он только с виду. На самом деле у нас существует система: Боббино полотенце всегда висит на голове (потому что он больше вложил), Сейдино – на правой руке (потому что Сейди всегда права), мое – на левой (в соответствии с моими склонностями и симпатиями). Композиция напоминает женщину-мусульманку, заглотившую пару колесиков кислоты. В общем, очень по-нашему.

Как мне кажется, ванная наиболее точно отражает индивидуальность обитателей дома. Но вот что странно: общество почему-то считает, что мы должны оформлять эту комнату в наиболее безличном стиле – самую, повторюсь, личную комнату в доме. Меня лично бесит такой подход. Ванная, сплошь отделанная белым кафелем и оформленная в стиле предельного минимализма, на полном серьезе приводит меня в состояние, близкое к психозу. Я люблю беспорядочное нагромождение всего-всего. Когда я прихожу к людям в гости и иду в туалет, мне нравится видеть, чем живут эти люди, где они побывали и все такое. И я тут же теряю к ним всяческий интерес, если у них в ванной комнате все стерильно, и для гостей предусмотрено отдельное мыло, и полотенца развешены так аккуратно, что тебе просто страшно вытереть руки, чтобы не испортить это геометрическое совершенство. Мне нравится открывать шкафчики и раскидывать вещи. Мне хочется, чтобы там валялись старые журналы и стояли забытые кофейные чашки и чтобы там были какие-то фотографии или картинки, и вообще – жизнь. И не поймите меня неправильно. Пусть там будет порядок, я ничего не имею против. Мне просто не нравится, когда ванная напоминает морг. В доме моей мечты ванна будет стоять посреди гостиной, и я буду лежать в ней, смотреть телевизор, болтать с Бобби и Сейди и потягивать холодное белое вино.

Мне нравится принимать ванну после большого отрыва. Это такой своеобразный обряд очищения: я смываю с себя все грехи и преступления, совершенные накануне, – сдираю мочалкой слой пьяной испарины, сигаретного дыма и всей многочисленной химии, потребленной за последние несколько дней, и я снова чист, бодр и свеж.

Я люблю вспоминать все, что было за эти угарные дни, люблю мысленно пересказывать все, что случилось: разговоры с незнакомыми людьми, смешные шутки, поездки в такси, даже музыку. Если сразу не вспомнить, потом обязательно все забудешь. Мы живет в таком бешеном темпе, что просто не успеваем обрабатывать всю информацию и поэтому не воспринимаем целые куски из жизни. Спросите меня, что я делал в среду на прошлой неделе, – разумеется, я не помню. Сейчас почти никто не ведет дневников – сам я зарекся еще несколько лет назад, когда моя тогдашняя девушка нашла мой дневник и прочитала, что я целовался с ее старшим братом на серебряной свадьбе их родителей, так что я стараюсь мысленно конспектировать свою жизнь по возможности чаще, чтобы создать в голове директорию воспоминаний, которая будет доступна всегда.

Ванная – это единственное место из всех возможных, где я бреюсь и не психую по поводу того, что родился мужчиной. По-моему, это ужасно глупо – ежедневно соскабливать с себя некоторое количество безобидных волосков лишь потому, что кто-то (Кто, кстати? Общество? Вездесущие «они»? Редакторы модных журналов «Daily Mail»?) постановил, что выходить в люди с трехдневной щетиной – это категорически некрасиво и вообще неприлично. (Если вы не Джордж Майкл, разумеется. Ему можно все. Хотя, с другой стороны, он же наполовину грек, а греки все волосатые от природы, так что у него есть оправдание.) Лично мне нужно бриться раз в два-три дня, но по закону подлости каждый раз получается так, что именно в тот день, когда я не побреюсь, Джулиан срочно срывает меня на работу (Джулиан – это фотограф, мой босс, но о нем я расскажу чуть позже), и мы снимаем какого-нибудь старого аристократа, светского льва и известного щеголя, в его родовом поместье, и Джулиан изводит меня целый день нелицеприятными комментариями по поводу моего внешнего вида. В том смысле, что вид явно неподобающий. Я ненавижу бриться. Это напряжно и больно. И потом, бриться положено после сна, а я, когда только-только встаю с постели, совершенно не приспособлен к тому, чтобы выполнять столь опасные действия. Да, да, я знаю, что по сравнению с болями при менструациях, родах и восковой эпиляции зоны бикини это вообще ничто, и тем не менее меня раздражает, что надо бриться. Но когда я лежу в ванне, мне почти нравится этот кошмарный процесс. В ванне я расслабляюсь, пар размягчает щетину, и она легче сбривается, а горячая вода успокаивает раздражение на коже, которое у меня возникает почти всегда. И ничто меня не подгоняет, и можно бриться хоть целый час, медленно и обстоятельно, пока кожа не станет по-настоящему гладкой.

Гладкость – она теперь в моде. Все просто повернуты на гладкости кожи. Я знаю многих мужчин, которые бреют волосы на груди или даже сдирают их воском. И еще – волосы на спине, если им не повезло в этом смысле. Умереть и не встать. У меня был знакомый в художественном колледже: такой волосатый, что, когда ты пытался погладить его по спине, звук получался такой, как будто по классной доске водят губкой «Brillo». А сейчас при одном лишь подозрении на волосы на спине мужики мчатся в ближайший салон красоты и истребляют излишний волосяной покров посредством радикальной электроэпиляции. Но почему?! Почему все стремятся избавиться от волосатости и, соответственно, выглядеть более инфантильными? Вас это не беспокоит? Да, женщины терпят подобные издевательства над собой уже на протяжении нескольких поколений, они уже вроде как и привыкли – вы бы видели, какой инфернальный ужас порождает небритая подмышка на фотосъемках для модных журналов, – а теперь пришла очередь мужчин ужасаться естественному процессу, происходящему с их телом. Я в жизни не стану брить грудь. Ну хорошо, если по правде, у меня там всего три волосины, но когда-нибудь они наверняка разрастутся в умеренно густую поросль, и вот тогда я не стану их брить. Ни за что. Тем более что легкое щекочущее ощущение от мягких волос – это все-таки лучше, чем когда ты потрешься щекой о какую-то часть тела партнера – будь то женщина или мужчина – и обдерешь кожу об отрастающую щетину.

Размышления о бритье и небритости как-то сами собой обернулись мыслями о Чарли и Финне. Когда они уже собирались домой по окончании серии бесчисленных партий в «Kerplunk» (у нас был субботний чемпионат), Финн поцеловал меня на прощание в прихожей, а потом пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– Подумай о том, что я сказал, Томми. Пожалуйста.

Блин. Как там было, в песне? «Я отправляюсь в страну Вины».

Надо сказать, это было не самое приятное переживание: лежать в ванне и размышлять об эмоциональной угрозе в лице маленького человечка, который родился, когда мне было почти двадцать два. Блин. А потом я подумал о Чарли и о том, что он должен был чувствовать в этой связи. Когда он заводит какие-то отношения с человеком, он же не рассматривает этого человека в качестве потенциального второго папы, правильно? Хотя, опять же, мы с ним никогда это не обсуждали. Когда он сказал мне, что у него есть сын, я подумал, что он еще даже круче и сексуальнее, чем мне представлялось вначале. А когда я впервые увидел их вместе, Чарли еще больше вырос в моих глазах в смысле крутости и сексуальности. Финн – замечательный мальчик, и прежде всего потому, что Чарли обращается с ним как с равным. Если Финн чего-то не понимает, Чарли ему все объясняет, причем объясняет очень подробно и откровенно, и о человеческих чувствах, и о своей собственной сексуальной ориентации, и быть может, поэтому Финн – самый непредубежденный ребенок (нет, лучше будет сказать «человек») из всех, кого я знаю. Да, это слегка раздражает, но, с другой стороны, разве не удивительно, что восьмилетний ребенок упрекает меня за то, что я сплю с какими-то посторонними девушками, хотя должен спать с его папой? И все это – заслуга Чарли. Чарли сделал Финна таким: непосредственным, честным и искренним. Таким же, как папа. И еще Чарли – садовник. Я всегда западал на садовников. Они часами работают в тишине, размышляя о самых разных вещах. Они все такие невозмутимые, собранные и спокойные. Они живут в мире с собой, потому что у них есть возможность и время разобраться в себе. Лично мне кажется, что способность жить в мире с собой – это очень привлекательная черта. Я бы даже сказал – сексапильная. Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Вы подумали, что, вероятно, меня привлекает способность жить в согласии с собой, потому что во мне таковая способность отсутствует напрочь? Ну, не знаю, как «напрочь», но в тот конкретный момент я точно не чувствовал себя собранным и спокойным. Разве что мокрым и малость замерзшим.