Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Я включил горячую воду, и все стало опять хорошо. До вчерашнего дня у меня была замечательная беззаботная жизнь. Это было волшебно. Мы потрясающе провели время с Чарли, много смеялись, потом пошли в клуб, закинулись кислотой, учинили феерический секс, много смеялись, потом я увиделся с Финном, хорошо посмеялся. И вот сегодня, с той самой минуты, как я проснулся, эти двое вдруг превратились в парочку людоедов из страшной сказки, в зловещее воплощение потенциального страха, боли и – о нет, только не это! – обязательства и ответственности.

Я решил думать о чем-нибудь светлом и радостном, а тяжкие думы «приберечь» на потом. Я непременно подумаю обо всем, но как-нибудь в другой раз. Когда я не буду таким усталым, и в отсутствие похмелья, и не в субботу – только не в субботу. Воскресенье – самый что ни на есть подходящий день для тяжелых раздумий. Когда с утра идет дождь, и по телику нет ничего интересного, и все ходят подавленные и унылые, потому что завтра – на работу, и если не перебить это уныние, то в голову лезут всякие мысли, и ты, стало быть, их размышляешь и ПЫТАЕШЬСЯ ЧТО-ТО ПРИДУМАТЬ. Как раз для этого и нужны воскресенья.

Решив подумать о чем-нибудь радостном, я вспомнил:

Как мы познакомились с Чарли

Как я уже говорил, Сейди пригласила меня на закрытую вечеринку в «Планету Голливуд», а ее, в свою очередь, пригласил какой-то элитный актер, который отработал сезон в «Алмейде» и собирался домой в Америку. В «Алмейду» всегда приглашают элитных американских актеров. И элитных английских – тоже. Но под элитными американскими актерами я имею в виду богатых и знаменитых кинозвезд первой величины, а под элитными английскими актерами – тех людей, которые часто мелькают по телику, а потом я читаю в журналах их интервью, и они говорят, что в «Алмейде» им платят всего триста фунтов в неделю, но деньги – это не главное, потому что им как актерам нравятся смелые эксперименты и риск.

Ага, например, риск выставить себя идиотом в интервью для солидного журнала.

Но вернемся на вечеринку. Там мы встретили одну девочку, Паулину, с которой я был знаком – опять же, через Сейди. Она работала сурдопереводчиком в театре – переводила спектакли для людей с плохим слухом. Мы с ней пару раз зависали в баре при театре, и однажды я пригласил ее к себе. Еще до того, как познакомить меня с Паулиной, Сейди много о ней рассказывала, и почему-то она представлялась мне очень язвительной, донельзя умной тетенькой средних лет: худосочной и плоской, с нежным румянцем, шелковым шарфом и брошкой с камеей. Но все оказалось совсем не так. За исключением язвительности и ума. Паулина действительно умная и в меру язвительная, но при полном отсутствии брошек с камеями и шелковых шарфов. Ей лет двадцать пять – двадцать семь. У нее темные волосы, короткая стрижка и роскошное тело, по-настоящему женственное. Такие тела были у женщин пятидесятых годов. И были бы такими же и сейчас, если бы женщины перестали истязать себя многочисленными диетами и хотя бы иногда сходили с дорожки беговых тренажеров. Но у Паулины именно такое тело. Пышное, сочное, соблазнительное и женственное. Тело, к которому хочется прильнуть.

Помнится, у нее была золотая цепочка с крестиком, и когда я сосал ее грудь, крестик соскользнул мне в рот. Я не стал его вынимать и обсасывал крестик вместе с соском Паулины. Это казалось таким развратным: сочетание горячей, набухшей груди и прохладного золота. Она стонала, а я сосал крест с распятием, и в животе поднималась жаркая волна – то самое ощущение, которое возникает всегда, когда я собираюсь кого-то трахнуть. (А когда собираются трахнуть меня, все происходит совсем по-другому: ощущение нетерпеливого предвкушения возникает не в животе, а в голове. Как будто это не объективная неизбежность, а решение, которое ты принимаешь сам. Надо будет спросить у кого-нибудь из девчонок, что испытывают они – похожие у нас ощущения или нет.)

Как бы там ни было, мы с Паулиной трахались как кролики. Всю ночь. То есть действительно всю ночь. До утра. Люди, когда говорят эту фразу, как правило, преувеличивают. На самом деле они имеют в виду:

«Мы всю ночь трахались» (но не так, чтобы всю)

Они ложатся в постель и сношаются. Потом на них нападает сонливость, и уже в полусне они, может быть, затевают легкий frottage* (но почти наверняка не кончают)... и вырубаются до утра. Утром они просыпаются, возбуждаются друг на друга и сношаются еще раз перед завтраком.

* натирание, затирка (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

Мы всю ночь трахались с Паулиной

Мы ложимся в постель и сношаемся. Потом разговариваем и ласкаемся, причем разговоры и ласки постепенно съезжают на полное непотребство, что неизбежно приводит к тому... что мы снова сношаемся. Потом перерыв на сходить в туалет. Бурный оральный секс, каковой неизбежно приводит к тому... что мы сношаемся еще раз. Потом опять разговариваем, причем разговор плавно перетекает в оральную и пальцевую стимуляцию, которую я учиняю над Паулиной, что привело бы... к очередному сношению. Ну, вероятно. Но у меня была только одна упаковка презервативов.

Потом Паулина ушла, заебав меня в доску (в буквальном смысле), и у меня оставалось всего пять минут, чтобы вскочить на мотоцикл и доехать до студии Джулиана на Олд-стрит, где у нас были назначены съемки какой-то девицы из теленовостей, которая читает прогноз погоды. У меня даже не было времени сходить в душ, и в какой-то момент на сессии мне надо было поднять отражатель повыше, стоя чуть ли не вплотную к вышеупомянутой девице и благоухая ей в нос немытой потной подмышкой после ночи бурного секса. Даже мне самому казалось, что от меня пахнет убийственно. Но бедная девочка продолжала мужественно улыбаться.

В следующий раз мы с ней увиделись как раз на той достопамятной вечеринке в «Планете Голливуд». (С Паулиной, а не с девочкой из прогноза погоды. Хотя ту девочку из прогноза я тоже больше не видел. Быть может, она доросла до своего собственного ток-шоу на каком-нибудь кабельном канале, а у нас дома нет кабеля. Бобби категорически против – из моральных соображений.)

Она вынырнула из толпы рядом с нами, когда мы с Сейди смеялись по поводу странных товарищей, которые не вынимают соломинку из бокалов, хотя пьют без соломинки, и она постоянно втыкается им в нос или в глаз (особенно смешно это смотрится у очкариков), но они почему-то считают, что ее нельзя выкинуть в пепельницу, как будто соломинка – это тоже необходимый элемент коктейля наряду с лимоном и кубиком льда.

Да, я понимаю, что сейчас это звучит не смешно, но мы с Сейди постоянно прикалываемся над мелким бытовым абсурдом. Вокруг столько всего странного – надо только уметь подмечать эти странности. Иногда, даже если нам вовсе не хочется есть, мы идем в ресторан и потешаемся над меню. Если там есть что-то типа «хрустящего салата» или «овощной мозаики», значит, вечер уже удался. Больше всего нам понравился ресторанчик в одном отеле в Мальборо, где нам пришлось неожиданно заночевать, когда у нас сломалась машина, взятая напрокат. У них в меню было поистине грандиозное блюдо – «макароны на ложе из риса». А вы говорите об истощении угольных запасов.

Паулина тоже не поняла, в чем прикол, когда мы попытались ей объяснить, что нас так развеселило, но мы все равно замечательно поболтали, хотя поначалу немного неловко, как это бывает, когда вы провели с кем-то бурную ночь, а потом кто-то из вас (в данном случае я) не проявил никаких поползновений в плане продолжить интимное общение. Но после второго коктейля напряжение спало, и рука Паулины все чаще и чаще стала ложиться мне на бедро, и когда Паулина сказала, что идет в туалет, я сказал, что мне тоже надо туда заглянуть, и вот там все пошло не совсем так, как хотелось бы.

Что было не так

Я напоминаю, что мы с Паулиной были пьяны и что, когда мы с ней виделись в последний раз, у нас случился безудержный и ненасытный секс. Кабинка для инвалидов была свободна, и мы завалились туда вдвоем и принялись обниматься и трогать друг друга за все места, и как-то само собой получилось, что она села на унитаз, на крышку, а я встал перед ней, так что мои гениталии оказались как раз напротив ее лица. Короче говоря:

Она расстегнула молнию у меня на брюках и... ну, в общем, вы поняли... а я достал из кармана пакетик с коксом (у меня с собой было) и занялся выкладыванием дорожки на крышке бачка. Да, я понимаю, как это смотрелось со стороны: девушка делает мне минет, а я в это время готовлюсь занюхаться кокаином в сортире для инвалидов. (В свое оправдание могу сказать, что девушка работает сурдопереводчиком для глухих. Ну хорошо, хорошо. Не смешно.)

Честно признаюсь, меня заводила вся эта сомнительная ситуация. Меня всегда возбуждал секс в общественных туалетах и особенно – в кабинках для инвалидов. В этом есть что-то особо порочное. И кокаин... поскольку я потребляю его очень редко, для меня это как атрибут феерических семидесятых. «Студия 54»*, беспорядочные половые связи в положении стоя у стенки, разгул свободного секса. Так что я искренне удивился, когда Паулина, услышав, как я занюхиваю порошок, и, безусловно, почувствовав, как я резко подался вперед, чтобы дотянуться до крышки бачка (Господи, только теперь до меня дошло, что она могла бы подавиться), тут же выплюнула мой член, оттолкнула меня и сказала: «Томми, ты что, принимаешь наркотики?!» Представьте себе картину. У меня из левой ноздри высыпается кокс, в руке зажата свернутая в трубочку десятифунтовая бумажка, с моего члена, стремительно уменьшающегося в размерах, мне прямо на брюки (к несчастью, совсем светло-серые) стекает слюна Паулины, и в довершение всех радостей мне читают пространную лекцию о вреде наркотиков, причем не кто-нибудь, а разъяренная женщина с золотым крестиком на шее, и все это происходит в кабинке для инвалидов в сортире «Планеты Голливуд».

* Легендарный богемный ночной клуб в Нью-Йорке в конце 1970-х годов.

И тут кто-то стучится к нам в дверь.

Я смеюсь.

С тех пор я больше ни разу не виделся с Паулиной.

Она сказала, что никогда не принимает наркотиков и не хочет общаться с людьми, которые их принимают, на что я ответил, что в таком случае ей лучше сразу уйти домой, потому что большинство из присутствующих удолбаны по самое не хочу и ей будет трудно найти себе подходящего собеседника, и потом, алкоголь – это что, не наркотик?! А она очень даже охотно его потребляет. Но Паулина не стала вступать в дискуссию. Она просто ушла, а я подобрал с пола все, что вывалилось у меня из карманов (Во! Вероятно, тогда-то я и потерял зажигалку!), добил последние крупинки кокса, оставшиеся на бачке, и высушил влажные пятна на брюках под сушкой для рук. Через пару минут я вернулся в бар, совершенно убитый и Паулининой вспышкой, и потребленным продуктом. (Кокс оказался на редкость паршивый.)

И увидел, что Сейди беседует с красивым мужчиной: высоким, изящным и стройным, но при этом вполне даже мужественным. Сперва я подумал, что он индус, но оказалось, что грек. У него были блестящие черные волосы, короткая стрижка и удивительные руки. Я в жизни не видел, чтобы у мужчины были такие красивые руки: мускулистые, но длинные и элегантные. Чарли заметил, что я смотрю на его руки, но не смутился и не отвел взгляд. Собственно, поэтому я на него и запал. Потому что он не отвел взгляд. Мне показалось, что вид у него не то чтобы испуганный, но какой-то слегка растерянный и даже по-детски робкий, но потом он сказал эту фразу про спички, и я понял, что он никакой не растерянный и не робкий. Мы тут же принялись прикалываться, все втроем, и Чарли ткнул пальцем в меню и сказал, что его больше всего веселит «фруктовое попурри».

После клуба Чарли поехал к нам, и мы все втроем завалились в постель в спальне Сейди и добили мой кокс, выложив дорожки на «Николасе Никлби» Диккенса, которого Сейди тогда читала. Вернее, пыталась читать. Сейди, помнится, провела пальцем по глянцевой обложке, собирая остатки, потом втерла их в десны и сказала, что Диккенс сегодня вкусный, как никогда. Мы еще долго болтали и скрипели зубами. Ближе к пяти утра, когда стало совсем уже тяжко, мы с Чарли предприняли вылазку за жвачкой на ближайшую автозаправку на Аппер-стрит, а по дороге домой мы с ним зависли на улице и принялись целоваться. И вовсе не потому, что нам вставило коксом. Это были особенные поцелуи – мягкие, нежные, как обещание чего-то большего. Когда мы оторвались друг от друга, я посмотрел на него и увидел, что он опять очень внимательно смотрит на меня – не моргая, пристально и уверенно. Вернувшись домой со жвачкой, соком и леденцами, которые мы никогда есть не будем, но они выглядели так красиво и аппетитно под неоновой ракушкой «Shell’a», мы не пошли к Сейди. Мы пошли сразу ко мне. Мы жевали одну жвачку на двоих, передавали ее друг другу и целовались взасос. Так целовались, что у меня даже сводило челюсти. На следующий день у меня на лице высыпало раздражение от щетины, но мне было на это плевать.

Утром он ушел рано, чтобы собрать Финна в школу. Я пошел к Сейди и забрался к ней под одеяло.

– Ты как себя чувствуешь, солнце? – пробормотала она сквозь сон.

– Меня тащит от Чарли. От них обоих*. – Я прижался теснее к Сейди, счастливый, и сонный, и уверенный, что Чарли тоже войдет в нашу маленькую семью.

* Чарли – другое название кокаина на наркослэнге.

Потому что у нас семья. Семья из трех человек: меня, Сейди и Бобби. Мы любим друг друга, и заботимся друг о друге, и доподлинно знаем, что мы всегда будем вместе. Наша любовь безусловна и безоговорочна, как в обычной семье, мы раздражаемся друг на друга, и психуем, и даже, бывает, ругаемся, как опять же в обычной семье, но мы не считаем, что раз мы семья, значит, кто-то кому-то чего-то должен. И в этом наше отличие от обычной семьи.

Я помню наши семейные рождественские посиделки у бабушки с дедушкой, когда я был совсем маленьким. Это было ужасно. Гостиную переполняли флюиды кипящей злобы. Я ненавидел двоюродных братьев, и они отвечали мне тем же. Мужчины напивались, падали на диваны и тупо таращились в пространство в ожидании первого намека на ссору, словно бродячие псы – в ожидании драки. А на кухне тем временем происходили локальные войны за зону гастрономического влияния между бабушкой, мамой и тетками. Вечером, когда мы – дети – ложились спать, мама и тетки еще долго сидели на кухне и вяло переругивались друг с другом, и кульминацией всего этого священнодействия была неизменная мантра: ты можешь выбрать себе друзей, но семью не выбирают.

Так что мы с Сейди и Бобби взяли все самое лучшее от обоих миров: мы были друзьями, которых выбрали себе сами, – друзьями, которые стали семьей.

Я уже даже не помню, что это такое – моя настоящая семья. Остались только какие-то смутные воспоминания: мелкие родственные пакости на рождественских праздниках, тоскливые ужины в полном молчании, бесконечные вечера перед теликом, отчаянная надежда, что сегодня тебя не отшлепают перед сном, и обида, и недоумение, за что меня наказал справедливый Боженька, сделав единственным сыном вечно сердитого и раздраженного отца. Моя настоящая семья – это полный пиздец. Я был так счастлив, когда ушел от родителей и стал жить один, а потом встретил людей, таких же, как я, и мне всегда было так страшно, что кто-нибудь вломится в наш крошечный потайной мир и все там испортит своей ординарностью и неумением понять, кто-нибудь наподобие моих родителей – ограниченных, заурядных, не умеющих и не желающих понимать.

Но Чарли все же вошел в нашу маленькую семью. Хотя, конечно, не полностью, потому что он не живет с нами, да и сам я давно зарекся жить с человеком, с которым сплю – я попробовал один раз и, скажем так, понял, что это не для меня, – и у нас просто не было возможности испытать его в полной мере. Но из всех наших знакомых он у нас – самый близкий. Чарли действительно замечательный. И еще у него есть Финн, что существенно подняло его рейтинг в наших глазах. Финну всего лишь восемь, но он уже личность. И он все-все понимает. Ему очень нравится наша квартира, потому что здесь много игрушек и всяких прикольных штуковин и все вокруг совершенно безумное, разноцветное и яркое. В те дни, когда Финн ночует у нас, мы с ним подолгу болтаем, пока он купается в ванне, считаем открытки и разговариваем обо всем на свете.

После ванны Финн встает голышом в углу, рядом с нашим манекеном, обвешенным полотенцами, а его папа заходит в ванную и моет руки, а потом делает вид, что ужасно испугался, когда этот новый крошечный манекен вдруг оживает и со смехом и громкими воплями хватает его за ногу.

Финн – живой пример того, как все хорошо получается в новой семье. (Что, как правило, означает, что в старой семье все было нехорошо.) У него папа-гей (раньше Чарли был би, но теперь, как он сам говорит, он все больше и больше склоняется к чистому гомо), а свою маму он видит от силы два раза в год. (Она работает поварихой в каком-то охотничьем домике в Чили. Сразу после разрыва с Чарли она отправилась в длительное путешествие из серии «познай себя и найди свое место в жизни». В итоге нашла свое место в жизни и теперь приезжает домой исключительно спорадически. Как правило, по иронии судьбы, на свадьбы близких и дальних родственников. На самом деле она очень милая и приятная.) Но у Финна теперь есть большая семья в лице нас. Мы часто с ним видимся, и почти каждые выходные он ночует у нас. И это классно. В общем и целом. Я имею в виду, что это действительно тяжело – ведь мы все понимаем, как сильно он к нам привязался. И мы тоже к нему привязались. Мы его любим. И если... нет, не если, а когда мы с Чарли расстанемся, тогда, наверное, мне придется просить у него право на посещение ребенка. Нет, я серьезно. И Сейди с Бобби меня поддержат. На прошлой неделе во время очередного «строго семейного» ужина с вином мы все трое расчувствовались и заговорили о том, как сильно мы любим Финна, и они мне сказали, что каждый раз, когда они знают, что Чарли должен прийти ко мне, они очень надеются, что он приведет с собой Финна.

Мне очень нравится, как Финн рассуждает и как он общается с нами. Для него не существует неясных или запретных тем. Мы садимся смотреть телевизор и вдруг заводим серьезный разговор о смерти или о том, кто придумал трусы. Как-то утрам он пришел ко мне в спальню и спросил у папы:

– Вы с Томми вчера занимались сексом?

Я обомлел, а Чарли совершенно спокойно ответил:

– Да, Финн, мы занимались сексом. А почему ты спросил?

– Потому что от вас обоих пахнет полночным потом, – сказал Финн и забрался в постель, протиснувшись между нами. Полночный пот. Мне ужасно понравилась эта фраза. Она меня просто сразила своим совершенством.

Финну нравилось гладить меня по голове, когда у меня были совсем короткие волосы. Он говорил, что мой «ежик» похож на застежку-липучку. Финн – на редкость чувствительный ребенок. Ему нравится прикасаться к вещам, чтобы узнать, какие они на ощупь. Все свои переживания он описывает по тому, что он чувствовал, а не по тому, что случилось. Наверное, поэтому мы с ним так хорошо понимаем друг друга: я воспринимаю мир точно так же, как он. Не умом, а чувствами. Мне всегда было трудно формулировать свои мысли. Мне проще сказать, что я чувствую. Однажды я съездил в отпуск в Югославию, когда она еще была Югославией. Там было волшебно. Очень красивая страна, живописная, теплая. И люди там очень радушные. Но у меня было чувство, что что-то не так. И что получилось? Спустя буквально два месяца там началась война. Тот отель, где я жил, взорвали. Бывшие соседи насиловали и убивали друг друга. Я всегда доверяю своей интуиции. Даже если она ошибается, потому что все происходит не просто так, и если случается что-то плохое, это тоже зачем-нибудь нужно.

Как это было в тот раз, когда я безумно влюбился. Уже на третий день знакомства. Это была БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ – та, которая на всю жизнь, и больше никто мне не нужен. Сейди с Бобби встревожились не на шутку. Они за меня волновались, и я это видел, но они ничего не сказали. Да и что бы они мне сказали?! Я был счастлив и чувствовал, что все правильно, что именно так и должно быть – только так и никак иначе, – и я все равно бы не стал их слушать, даже если бы им хватило смелости проткнуть мой радужный мыльный пузырь. Я следовал велению сердца.

А потом, разумеется, все стало плохо, и, проснувшись однажды утром, я посмотрел на женщину, спящую рядом со мной (да, это была женщина), и вдруг увидел, что она мне чужая. Ее грудь – на которой я плакал слезами безмерного счастья, когда эта женщина, которую я не знал, шептала мне, что она будет заботиться обо мне всегда, – казалась теперь совершенно абстрактной. Как грудь какой-нибудь девочки из журнала. И вот тогда я осознал, в чем мораль всей истории с этой женщиной: мы должны сами заботиться о себе. Да, человеку нужна поддержка и помощь, и чтобы его приласкали и проявили к нему внимание, и что там еще пишут в брошюрках из серии «помоги себе сам», но мы должны сами заботиться о себе. Да, я понимаю, что это избитая истина. Но жизнь научила меня, что все именно так и есть. И мне это нравится.

Под Новый год мне прислали мессагу по электронной почте. Там говорилось о том, что далай-лама сказал по поводу нового тысячелетия, и мне очень понравилась одна фраза: «Человек должен уважать себя, уважать других и уметь отвечать за свои поступки». Хорошо сказано. Умный он человек, далай-лама.

Но Финн – это особенный случай. Он не мог сам о себе позаботиться. Пока он еще маленький, ему приходится полагаться на взрослых – на тех, кто знает о жизни больше. И как-то вдруг так получилось, что и я тоже стал этим взрослым, который все понимает в жизни или хотя бы должен понимать. Такого со мной еще не было.

Вода остыла и стала холодной, то есть по-настоящему холодной. На улице уже зажглись фонари, и странные тени легли на стены.

Блин, да что такое со мной сегодня?!

Страсти по Финну

А что, если я продолжаю встречаться с Чарли лишь для того, чтобы видеться с Финном? И чтобы с ним виделись Сейди и Бобби? Допустим, я не смогу больше видеться с Финном. Насколько это приемлемо для меня? А для Сейди и Бобби? Может быть, мои лучшие друзья эмоционально меня шантажируют, и только поэтому я продолжаю спать с Чарли – вопреки собственной воле?

И это было еще далеко не все. После всего, что случилось сегодня утром и вечером накануне, у меня развилась вялотекущая паранойя. Вот, например: смогу ли я, если что, перевести мои отношения с Чарли на уровень чисто платонических? (Тогда я по-прежнему буду видеться с Финном. И с Чарли – тоже, конечно.) Или: может быть, стоит поговорить с Чарли, чтобы он переехал к нам жить? (И тогда мы все будем видеться с Финном гораздо чаще.)

Господи, что у меня с головой?!

Или вот: может быть, мне уже хочется расстаться с Чарли?

А вот еще, уже полный абзац. Я сам не поверил, что мне приходят такие мысли:

Может быть, я хочу своего ребенка? Но с кем? И когда?

И совсем уже бред:

А вдруг Финн обидится?

Меня била дрожь. То есть по-настоящему. Блин, что со мной происходит?! От «Мой член теперь – Чарлин» я дошел до «Мы с твоим папой просто сношаемся», «Как я смогу без них жить?!» и «Я хочу своего ребенка». И все это – за какие-то двенадцать часов! Это неправильно. Я открыл кран горячей воды до предела.

Может, мне надо расслабиться.

Может быть, это все с недосыпа.

Может быть, все не так страшно.

И тут прибыла кавалерия...

Я услышал, как хлопнула входная дверь, и Бобби весело объявил:

– Папочка дома. Есть кто живой?

– Я в ванной, Боб, – крикнул я.

Бобби поднялся по лестнице, открыл дверь ванной и картинно застыл на пороге темным силуэтом в тумане горячего пара, как участник телешоу «Звезды у них в глазах». Неторопливо достал из кармана косяк, раскурил, глубоко затянулся.

– Бобстер, ты спас мне жизнь. Ты даже не представляешь, как мне сейчас надо отвлечься. А то у меня в голове такое... – Я действительно жутко обрадовался, что он пришел. – Присоединишься ко мне?

– Можно.

Я снова включил горячую воду. Бобби разделся и забрался ко мне в ванну. У него очень красивое тело: точно как у Мускулистых Мэри*, но без экстримов Растяжного Армстронга**. В смысле – его голова все-таки пропорциональна телу.

* Мускулистая Мэри (Muscle Mary) – сленговое название крепкого, мускулистого гея.

** Растяжной Армстронг (Stretch Armstrong) – кукла в виде мускулистого блондинистого мужчины, одетого в плавки. Замечательна тем, что ее руки и ноги можно вытянуть так, что они будут в четыре раза длиннее тела.

Я ничего не имею против накачанных геев, но меня немного пугает, что на фоне всей этой горы выпирающих мышц их головы кажутся маленькими, словно усохшими.

Я передвинулся поближе к кранам, чтобы освободить ему место. У нас в доме такое правило: кто залез в ванну вторым, тот садится туда, где нет кранов. (В доме моей мечты ванна будет стоять в гостиной, и краны будут располагаться на длинной стенке, и если в нее сядут двое, то никому не придется тереться затылком о кран.)

Бобби блаженно вздохнул, опускаясь в горячую воду. Он передал мне косяк. Я глубоко затянулся и закрыл глаза, наслаждаясь двойным «ударом» гашиша и никотина. Открыв глаза, я взглянул на член Бобби и удивленно спросил:

– Он что, вырос и укрупнился?

– Было бы классно, – ответил Бобби. – Но это всего лишь иллюзия. Просто я постриг волосы у основания, так что зрительно он кажется больше.

Я подумал, что это хорошая мысль, и решил сделать так же, а потом вспомнил, что принципиально не брею волосы на теле. Такое у меня правило. Хотя для члена, наверное, можно сделать и исключение. Член – это все-таки член. Блин, я сегодня зациклен на собственном члене.

Мне очень нравится, как Бобби произносит слова типа «иллюзия» или «кастрюля» и вообще все слова с «ю». Он еще больше смягчает согласную перед «ю», и получается «илльюзия» или «кастрьюля».

– Хорошая мысль, – сказал я.

– Томми, с тобой все в порядке? – Когда Бобби спрашивает, все ли со мной в порядке, это не просто дежурная фраза. Он действительно за меня переживает. У меня никогда не было старшего брата, но Бобби я воспринимаю именно так. Как старшего брата. Когда он рядом, я себя чувствую защищенным. И дело не только в возрасте Бобби, но и в его телосложении тоже. Как я уже говорил, наш Бобстер крупный мужчина с хорошо развитой мускулатурой.

– Ага. – Я хотел рассказать ему о своих страхах, но сейчас было не самое подходящее время. Я им все расскажу, Бобби и Сейди, но чуть попозже. И про «мой член – твой член» тоже. Только я постараюсь, чтобы это звучало смешно, типа «эко меня угораздило» и «вот что бывает в порыве чувств». И потом, это как-то неправильно – обсуждать свое желание иметь детей, сидя в ванне с голым геем.

– Да, со мной все в порядке, – повторил я и отдал Бобби косяк.

Мы заговорили про удивительный мир ламповых абажуров, и я потихоньку пришел в себя. Во всяком случае, меня уже не трясло мелкой дрожью от мрачных мыслей. На последней выставке Бобби распродал почти всю свою предыдущую коллекцию абажуров. (Да, есть и коллекции абажуров.) Выставка проходила в одном пафосном клубе в Сохо, так что все было очень шикарно и модно. Кстати, я помогал в «раскрутке». Болтал с посетителями, завлекал, рекламировал изделия Бобби, ходил по клубу с махровым кухонным полотенцем, игриво свисавшим из заднего кармана джинсов, – оно было нужно, чтобы выкручивать и вкручивать лампочки, демонстрируя, «как свет придает ткани двухтональный оттенок», что бы это ни значило. Это было прикольно. Сейчас Бобби занялся изготовлением новой коллекции на религиозные темы и весь день бродил по церквям и скупал китчевые открытки для последующего возбуждения вдохновения. У него замечательная работа, потому что он может делать что хочет и что ему нравится – просто бродить по городу и искать интересные штуки для новых идей. Но для того, чтобы все получалось и работа действительно делалась, нужно быть очень организованным человеком, а Бобби такой и есть. Каждый день к десяти утра он ходит в студию, и если мы с ним встречаемся в городе, чтобы вместе пообедать, уже через час он начинает поглядывать на часы – хотя он и сам себе начальник. Его девиз: «Умеренность необходима во всем, даже в умеренности». По-моему, очень хорошее правило. Жалко, что у меня не получается следовать ему чаще. Разговор сам собой сошел на нет, и мы с Бобби просто сидели молча, наслаждаясь блаженным ничегонеделанием в приятной компании. Время от времени Бобби рассеянно гладил меня по ноге, и это было приятно и славно, как будто я был его кошкой, и ему тоже было приятно ко мне прикасаться, так что он даже и не замечал, что он вообще что-то делает. Словно, как кошка, которую гладят, я впал в мягкое сонное оцепенение (гэш, я думаю, тоже тому поспособствовал), и когда Бобби встал, чтобы выйти из ванны, его движение, плеск воды и внезапное появление у меня перед носом его мужского достоинства во всей красе как-то уж слишком резко вернули меня к действительности. Я вздрогнул и растерянно заморгал. Как будто я спал, и меня разбудили, и ничего этого не было на самом деле.

(Но не волнуйтесь, все было – у нас все же не «Матрица» с наворотами.)

Должно быть, я дернулся слишком заметно, потому что Бобби спросил:

– Томми, с тобой действительно все в порядке? А то ты какой-то весь взвинченный.

– Да нет, все нормально, – солгал я в который раз. Зачем я врал? Почему не сказал Бобби правду? Что мне тревожно и страшно, что я подвергаюсь эмоциональному шантажу со стороны восьмилетнего мальчика, и еще у меня грянул экзистенциальный кризис по поводу собственной сексуальности на фоне мучительного пересмотра жизненных ценностей, которые я полагал незыблемыми еще вчера.

Да уж. Лучше я промолчу.

– Со мной все в порядке. Я просто не выспался, и вообще. Кстати, там ничего не осталось? Я бы еще подкурился.

– Ну подкурись, бедолага. Вот похмельная пяточка. Он передал мне пепельницу с затушенным косяком и вылез из ванны. Я раскурил, что осталось, затянулся поглубже, и мне сразу же стало лучше. Я наблюдал за тем, как Бобби вытирается и разглядывает себя в зеркале. Бобби всегда зависает перед зеркалами и прочими отражающими поверхностями, будь то витрины или даже блестящие металлические чайники, и при этом всегда надувает губы. Часто, когда мы играем в какие-то игры и Бобби проигрывает, ему назначается «штраф» – посмотреть в зеркало и не надуть губы, – и у него не получилось еще ни разу. Я так думаю, это что-то врожденное. Некая биологическая особенность, которая встречается у некоторых голубых. Как эрекция при виде смазливого мальчика или привычка раздеваться до пояса на встречах в клубе, надувать губы, когда смотришься в зеркало, – это естественное, инстинктивное побуждение, заложенное в их гейском гене. Над этим не надо смеяться. Это надо принять как данность. Хотя все равно смотрится очень смешно.