Текст книги "Волшебная сказка Томми"

Автор книги: Алан Камминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Стало быть, я не хочу притворяться, что способен на что-то такое, на что я заведомо не способен, – и что, разве это причина впадать в депрессию?! Я пытаюсь быть честным с собой – и это причина впадать в депрессию?! Да, именно так!

Давайте еще раз: я безумно хочу ребенка, но не хочу заводить никаких отношений и однозначно не хочу ни с кем жить. Без отношений ребенка не будет, а отношений как раз и не хочется. Получается замкнутый круг.

Посмотрим, какие есть варианты. Допустим, я живу с женщиной, с любой женщиной (в данном случае это без разницы), она рожает ребенка, и как только ребенок родился, я забираю его и ухожу восвояси, и таким образом получаю желаемое при отсутствии нежелательных отношений. Да, все замечательно. Но много вы знаете разведенных отцов, которые забрали ребенка себе? Ребенок всегда остается у женщины, даже если она – новое воплощение Лукреции Борджиа и по уровню материнских инстинктов сравнима с Медеей. Нет, к сожалению, радость беременности при полном неведении партнера доступна лишь девушкам. И тут возникает вполне закономерный вопрос: это нормально, что я, мужчина, хочу ребенка «без мужа»? Или это противоестественно? Лично мне кажется, что это нормальное человеческое желание. А если кто-то считает, что это что-то из области извращений или признак клинического слабоумия, то это, как говорится, его проблемы. Пришло время менять закоснелый уклад, и вы еще убедитесь, каким я буду хорошим отцом.

Но почему мне не хочется никаких отношений?

Вопрос, конечно, интересный...

Так, я, кажется, понял! Я ничего не имею против отношений как таковых, мне просто не хочется отношений исключительно с целью родить ребенка. Да, все правильно! Может, когда-нибудь я встречу женщину, с которой мне будет по-настоящему хорошо. И мы будем жить вместе. Именно потому, что нам хорошо друг с другом. Я не хочу, чтобы это было только из-за ребенка. Ребенок – это совсем другое. И потом, если подумать... Чарли же как-то решил для себя этот вопрос.

Значит, что мы имеем? Я не хочу в принудительном порядке вступать в отношения, которые скорее всего завершатся разрывом, лишь для того, чтобы осуществить свое самое заветное желание, порожденное первобытным мужским инстинктом. Разумеется, за исключением таких отношений, когда твоя женщина все понимает – то есть по-настоящему понимает. А таких женщин, наверное, не бывает. Разве что совсем безнадежные экземпляры, на которых никто не позарится даже под страхом мучительной смерти от спермотоксикоза. Да, я знаю, что это жестоко и грубо, но давайте по правде: вам лично захочется жить с человеком, который не признает за собой никаких обязательств, трахает все, что движется и не движется, и вы нужны ему лишь для того, чтобы ваш общий ребенок не ощущал себя парией на детской площадке?! И тут мы вплотную подходим к еще одной важной проблеме. Отцовский инстинкт – это сильная штука. Мужчины тоже хотят детей. Это очень мужское желание. Нет, не желание, а настоятельная потребность – заботиться о маленьком, беспомощном человечке, оберегать его, баловать и любить, просто любить. Это скорее обязанность. Но обязанность, которая не тяготит. Даже наоборот. Именно это и делает тебя мужчиной.

Но почему мне так странно? Почему, когда я говорю о своем желании иметь ребенка, я себя чувствую каким-то неполноценным мутантом? Почему для того, чтобы об этом заговорить, мне нужно в хлам удолбиться коксом и учинить грязный секс в общественном сортире?!

Ну, может быть, потому что считается, что такому, как я, подобные мысли вообще не свойственны. Их не должно быть по определению. Я представитель «окраины общества» (мне очень нравится эта фраза: сразу же представляется толпа пропирсованных, татуированных отморозков, рвущихся в город из пригородных лесов, чтобы учинять всяческие непотребства над невинными читателями журнала «ОК.» и развращать их прямо на улицах, когда они притормаживают у пешеходного перехода, пропуская пешеходных старушек). Я человек с сексуальными отклонениями, или проще сказать – половой извращенец. Я принимаю наркотики. Не соблюдаю приличий. Я безответственный, невменяемый и ненадежный. Меня нельзя оставлять без присмотра наедине с ребенком, не говоря уж о том, чтобы позволить мне взять ребенка домой на пресловутую «окраину общества», где я, конечно же, буду его растлевать и оказывать дурное влияние.

То есть, по мнению так называемых приличных людей, я – маньяк и моральный урод. И они хорошо постарались, чтобы укрепить в этом мнении широкую общественность. Я и сам иногда начинаю задумываться: а вдруг я и вправду законченный псих и вообще полное чмо?

Разумеется, если я не придумаю ничего лучше, можно будет подумать о том, чтобы усыновить ребенка. Но, опять же, много вы знаете неженатых бисексуалов, тяготеющих к гомо, которые успешно прошли комиссию по вопросу об усыновлении?

И потом, я совсем не уверен, что смогу быть хорошим отцом. А вдруг у меня ничего не получится? Я эгоист, и желание иметь ребенка – тоже эгоистичное. Я хочу его для себя. Ребенок – это большая ответственность. А я совершенно не представляю, как я смогу посвятить всего себя кому-то другому. Самоотверженность не входит в число моих немногочисленных добродетелей. Кажется, я попал. Причем попал очень конкретно. С одной стороны, я прислушиваюсь к себе и явственно слышу, к чему стремится мое естество. К тому же, к чему стремились мои прародители на протяжении бесчисленных поколений. Это стремление заложено у нас в крови. Но с другой стороны, я не хочу никого обманывать, и прежде всего – самого себя, потому что я человек честный и всегда говорю только правду и тем горжусь. Собственно, поэтому я и проехал свою остановку, причем так прилично проехал, и теперь мне придется тащиться обратно. Я сижу совершенно окаменевший, даже не шевелюсь, и мне хочется умереть. Ну или хотя бы подрочить. Прямо здесь и сейчас. Зря я вышел из дома. Надо было сказаться больным. Или вообще позвонить и сказать, что я не приду на работу уже никогда. Я бы остался лежать в постели и дрочил бы, пока не умер. И тут до меня вдруг доходит, что я – единственный пассажир наверху. Время – начало одиннадцатого утра, и мы стоим в пробке, потому что в начале Хай-Холборн столкнулись две машины. И у меня, разумеется, мощный стояк. Самое монументальное членостояние за всю историю человечества. Да, я согласен, что это неправильно. Человек переживает тяжелый кризис, можно сказать, перелом в бытии и сознании, и при этом не думает ни о чем, кроме собственного драгоценного члена. Но знаете что? Собственно, от этого и происходят все беды. Если бы я мог притвориться, что вовсе не думаю о собственном члене, я бы, наверное, давно уже зажил тихой семейной жизнью – с женщиной или с мужчиной, не важно: если с женщиной, мы бы с ней трахались без всякого презерватива, и после секса она бы лежала ногами кверху, чтобы вернее забеременеть, а если с мужчиной, мы бы с ним пошли в банк, чтобы перевести деньги на счет агентства по усыновлению, а потом вернулись бы домой, держась за руки, и стали бы трахаться, опять же, без всякого презерватива, – и все это было бы лишь плодом слегка воспаленного воображения какого-нибудь романиста со склонностью к мелодраме. Но я о нем думаю постоянно, и нередко случается, что это он думает вместо меня, и все, что со мной происходит, происходит на самом деле, так что я достаю член из штанов – меня колотит, я в полном раздрае, мне сейчас необходима разрядка, иначе я просто взорвусь, – и уже через пару секунд сперма брызжет на спинку сиденья передо мной.

Я облизываю руку. Да, я такой. Бесноватый и гнусный развратник. И, наверное, это неправильно. А как правильно, я не знаю. Выхожу из автобуса, иду на работу пешком. Послеоргазменная эйфория еще не прошла, и я бодро настраиваю прожекторы для съемок, включаю кофеварку в гримерной и набираю большую тарелку свежих круассанов, которые привозят нам каждый день. Да, я в порядке и вижу свет в конце тоннеля.

Но когда я возвращаюсь в студию с кофе и круассанами и ставлю поднос на журнальный столик, за которым обычно сидят знаменитости и модели и болтают с Джулианом перед тем, как пойти в гримерку, до меня вдруг доходит, что эта депрессия закончилась иначе. Не так, как все предыдущие. Просветления не наступило, и у меня нет ощущения, что хотя бы один маленький уголок на чердаке моего сознания стал чуть просторнее и чище. Да, теперь я спокоен, но это спокойствие обреченного. Потому что я понял, что причина моей депрессии – это уже насовсем. От нее никуда не деться. Она будет всегда, эта огромная черная туча, затянувшая небо из края в край. И как бы я ни старался укрыться, я все равно попаду под дождь.

Джулиан вошел в студию и что-то сказал, обращаясь ко мне. Он стоял прямо передо мной, но мне казалось, что он далеко: на другом конце комнаты, на другом конце света. Я различал, как сверкают его глаза, как шевелятся его губы, но не разбирал ни единого слова. Ничто не откладывалось в голове.

При одной только мысли о том, что теперь мое небо уже навсегда стало серым и пасмурным, у меня подкосились ноги, и Джулиан вдруг отъехал куда-то вдаль и исчез. Это было похоже на старое немое кино, когда картинка последнего кадра постепенно сжимается в яркую точку, окруженную чернотой, и оркестр играет последнюю ноту, и как только она умолкает, точка вспыхивает белой искрой, и экран становится полностью черным, и я грохнулся на пол, прямо под ноги Джулиану, и круассаны посыпались, словно сброшенные с самолета посылки бойцам французского Сопротивления... посылки в манере Дали... во Франции, во время войны...

8. Хорошие новости

Хорошие новости: я не умер. Мои записки – отнюдь не послание из загробного мира, как это часто бывает в дурацких романах и фильмах, когда по странной причуде коварной судьбы (в лице автора) главный герой, за которого ты искренне переживаешь, вдруг откидывает копыта, и тебе предлагают явно притянутое за уши, совершенно неадекватное объяснение, почему этот самый герой, который до настоящего времени был вполне себе жив и здоров, так вот запросто взял и умер, а потом так же запросто засел за компьютер в нашей юдоли скорбей земных и как ни в чем не бывало продолжает рассказывать свою историю. С моей точки зрения, полный бред.

Спешу уверить тебя, мой любезный читатель, что я не отброшу коньки до конца этой книги. В этом рассказе не будет смерти. По крайней мере в буквальном ее понимании. Не исключено, что умрет любовь. Может быть, уже в следующей главе. А еще через пару глав – тихо загнется невинность Томми, но эти смерти, конечно же, будут сопровождаться рождением нового Томми, почти такого же, как раньше, и все же немного другого. Однако конкретно сейчас нас волнует:

Почему Томми хлопнулся в обморок

1. Я почти ничего не ел с прошлой пятницы. А сегодня уже четверг.

2. Убойные дозы кофе, крепкие американские сигареты, жвачка и чашка супа мисо через день вряд ли можно считать полноценной здоровой диетой.

3. Кокаин отбивает аппетит. Есть не хочется совершенно. Хочется только жевать жвачку.

4. В последнее время я плохо сплю. (См. выше.)

5. Почти беспрестанная мастурбация с извержением семени мало способствуют укреплению организма, серьезно ослабленного в результате воздействия пунктов 1, 2, 3 и 4.

После К. С. С. с Сашей в кабинке для инвалидов я уклонялся от (a) встреч с людьми и (b) приема пищи. Польза отданного сочетания вполне очевидна, поскольку (а) никто тебе не говорит, как паршиво ты выглядишь, и (b) чем меньше ешь, тем реже ходишь в сортир, и тем меньше шансов столкнуться с кем-то из пункта (а), кто непременно заметит, как паршиво ты выглядишь, и поделится своим наблюдением с тобой.

Ко всему вышесказанному надо добавить еще и наркотики, потребленные мной за последние дни в совершенно убойных количествах. Добив порошок примадонны, я позвонил одному человеку, и мне принесли чуть менее чистую разновидность кокса, которую некоторые называют спидом, а я – кокаином на безрыбье. Из серии «за неимением горничной имеют дворника». Типа, когда происходит авария и в доме вырубается электричество, приходится зажигать свечи. Да. Засаленные старые свечи, которые быстро сгорают и наполняют всю комнату вредными токсичными испарениями, и ты потом несколько лет будешь выкашливать эти пары или же выгонять их из легких путем напряженных занятий на лестничном тренажере. Хотя я лично не знаю, насколько оно эффективно, поскольку не посещаю спортивный зал и вряд ли когда-нибудь соберусь посетить.

От такого количество порошка, которое я принял за эти последние дни, нормальные люди не спят неделями, а вечно голодные бродячие псы, никогда не страдавшие отсутствием аппетита, едят не больше скелетообразных манекенщиц в периоды острой анорексии за несколько дней до начала недели большого показа мод.

Так что с учетом всего перечисленного вкупе с искрометным оргазмом на верхней площадке автобуса и ощущением медленно подступающей тошноты от струящихся запахов кофе и круассанов даже странно, что я продержался так долго и не хлопнулся в обморок прямо в гримерке.

Что было потом

Первое, что я вижу, когда прихожу в себя, – задница Джулиана, что называется, крупным планом. И поверьте мне, это не самое отрадное зрелище для человека, который приходит в сознание после обморока. Меня как-то не привлекают отвисшие афедроны стареющих мальчиков из привилегированных частных школ, тем более – вкупе с тесными узкими брюками, которые Джулиан носит с упорством, явно достойным лучшего применения, хотя его пузо давно потеряло запал к борьбе и теперь нависает над поясом наподобие вулкана, который начал извергаться, но вдруг передумал.

Когда я упал, Джулиан опустился на корточки рядом со мной – проверить, дышу я еще или нет, – а потом отвернулся, чтобы взять свой мобильный, лежавший на столике рядом с диваном, который теперь был усыпан раскрошенными круассанами. Видимо, Джулиан хотел вызвать мне «скорую». Я был в отрубе всего минуту – то есть достаточно долго с точки зрения шикарного модного фотографа, не привыкшего самостоятельно заваривать себе чай и заказывать столики в ресторане. Разумеется, он испугался. Ну а вдруг бы я умер? И кто бы тогда заварил ему чай? Как бы там ни было, услышав мой тихий смущенный возглас, вырвавшийся при виде этой большой дряблой задницы, затянутой в чуть ли не лопающийся вельвет, он испуганно дернулся и налетел на журнальный столик, раздавив еще несколько круассанов и опрокинув себе на штаны несколько чашек с горячим кофе.

– Томми! Ты жив! Слава Богу!

Обычно Джулиан не склонен к подобному высокопарному стилю общения в манере героев фильмов-катастроф. Как всякий истинный англичанин, он не умеет выражать свои чувства (и особенно по отношению к другим мужчинам), поскольку этому нас не учат. А учат прямо противоположному. Максимум, на что он способен, это хлопнуть тебя по плечу (неплохо сработано/рад тебя видеть/отличный мяч) или крепко пожать тебе руку (в редких случаях рукопожатие сопровождается жестом, обозначающим исключительную силу чувств: когда другая рука Джулиана сжимает тебе предплечье). Джулиан – настоящий джентльмен, привыкший сдерживать и подавлять в себе всякие чувства. Он занялся фотографией еще в детстве, потому что не мог заниматься верховой ездой – у него обнаружилась аллергия на лошадей, – и часами просиживал в темной комнате, оборудованной специально под это дело, в маленьком домике, примыкавшем к родительскому особняку, пока его братья скакали верхом по росистым лугам, сжимая мясистыми бедрами спины своих скакунов.

Быть может, от этого и происходят все его проблемы. Из-за тех самых приступов аллергии, когда из носа течет в три ручья и слезы льются из красных опухших глаз, но скорее всего из-за патологического страха раздвинуть ноги Джулиан не познал возбуждения бешеной скачки...

Кстати о возбуждении и бешеных скачках.

Его надо как следует вздрючить. Это пойдет ему только на пользу.

Я знаю, что это банально, и меня самого раздражают жеманные старые педики, которые любят порассуждать о том, что все мужики-натуралы непременно прониклись бы прелестями однополой любви, если бы они понимали, в чем главное счастье, но в данном случае – в приложении к Джулиану – это верно на сто процентов. Ему просто необходимо, чтобы его протянули в задницу. Неоднократно. Сурово и жестко. Ему бы сразу полегчало. По крайней мере он бы удовлетворил свое любопытство, что для меня было бы очень кстати. В частности, в понедельник утром (смотри ниже).

Но я забегаю вперед. Джулиану, как я уже говорил, вовсе не свойственны бурные проявления эмоций. Он не из тех экспансивных ребят, которые при виде сотрудника, очнувшегося после легкого обморока, будут громко вопить от радости, что упомянутый выше сотрудник не отправился к праотцам. Но, как я уже говорил, он испугался, что я действительно двинул кони, и мне хочется думать, что его огорчила все-таки вероятная потеря меня, милого, веселого, дружелюбного и приятного во всех отношениях, нежели то обстоятельство, что я контролирую все аспекты его трудовой жизни, и при отсутствии меня он просто не сможет нормально функционировать. Это чистая правда. И пусть вас не обманывает гордое наименование «помощник фотографа». Я не только подаю ему пленки, нажимаю на кнопочку экспонометра и сообщаю, какой была диафрагма. Поскольку у Джулиана всегда было плохо с математикой (математическое чутье – оно либо есть, либо нет), практически все вычисления, связанные с фотосъемкой, произвожу я. Плюс к тому ваш покорный слуга занимается решением разнообразных бытовых вопросов, выполняя тем самым обязанности секретаря. Я оплачиваю все счета (по телефону; в общем-то невелик труд, все-таки не операция на головном мозге, и тем не менее...), напоминаю ему о днях рождения его друзей, заказываю цветы ко Дню Матери. В общем и целом я ежедневно подсказываю Джулиану, как быть Джулианом. В пятницу я распечатываю ему подробную, по пунктам, инструкцию, что делать до понедельника. Я категорически не беру трубку, если он звонит мне в выходные, а то он названивал постоянно, обычно – очень некстати, во время самого расколбаса в каком-нибудь клубе, – и мне приходилось ему объяснять, как забрать машину со штрафной стоянки, или как действует система сигнализации у него в доме, или даже (в тот раз Джулиан был изрядно датый) как добраться до клуба, где был я сам, потому что ему надо было купить кокаину, в связи с тем, что его подруга – тощая, плоская выдра с плохой кожей – возжелала, чтобы ей «снесло крышу напрочь, и трахаться, трахаться, трахаться». (Его слова, не мои.) Как потом оказалось, все пошло не по плану. Я встретил Джулиана у входа в клуб, вложил ему в потную ладошку пакетик с запрошенным коксом, при этом Джулиан устроил обычный спектакль, изображая товарища, которому вполне очевидно передают запрещенный продукт, но он мастерски делает вид, что ничего незаконного не происходит, а потом они с подругой поехали к нему, разделись, легли в постель, Джулиан разложил две дороги посредством своей платиновой карточки «American Express» (видимо, полагая, что это очень шикарно), но как только подруга занюхала свою долю и Джулиан приготовился к бурной ночи, она вдруг умчалась в сортир и блевала там часа три, стоя раком перед унитазом, а Джулиан все это время скрипел зубами и пытался бороться с непреходящим порывом заправить ей сзади. «Это было кошмарно, Том, – говорил он потом. – Меня так растопырило, и стояк грянул мощный, и эта телка (да, он называет всех девушек телками) стоит, готовая к употреблению, задницей кверху, а я ничего не могу с ней сделать».

Джулиан очень любит, когда я рассказываю о своих похождениях, и смущенно хихикает, как девчонка, в наиболее пикантных местах. Видимо, это его возбуждает. Прямо как святого отца, исповедующего закоренелого греховодника. И особенно по понедельникам. По понедельником он мне устраивает настоящую секс-инквизицию. Ему надо знать все: где я был, чего делал (секс, наркотики, прочее), кого именно я сношал, сколько раз, в каких позах, кто кончил первым и т. д., и т. п.

Когда я только начал работать у Джулиана, меня бесили эти расспросы. Я с ужасом ждал окончания выходных, потому что заранее знал, что в понедельник этот старый козел учинит мне очередной допрос с пристрастием. Пару раз я едва не послал его куда подальше. Но однако же не послал – все-таки он мой начальник, – и постепенно я как-то проникся, и мне даже понравились наши маленькие исповедальные сеансы. На выходных, по ходу очередной вакханалии разврата, я часто ловлю себя на мысли: «Джулиану это понравится», – так что со временем Джулиан стал для меня своего рода гибридом старшего брата и бесплатного психоаналитика, непреднамеренно поощряющего меня осмысливать и оправдывать собственные излишества. Плюс к тому, когда я рассказываю о своих приключениях, я переживаю их вновь, а воспоминание об удовольствии – это тоже немалое удовольствие. Мне нравится наблюдать, как Джулиан заливается краской, когда мой рассказ оскорбляет его утонченно-аристократическую чувствительность. Мне нравится, когда Джулиан вдруг одаряет меня советом или же принимается расспрашивать о какой-то конкретной поебке двухмесячной давности, о которой я благополучно забыл. «А по-моему, забавный товарищ, – говорит он, попивая кофе. – И что, ты больше с ним не встречался?»

На самом деле он неплохой – Джулиан. Малость придурковатый, излишне пижонистый, но ведь это не самое страшное в жизни. Хотя я и ворчу, что он весь такой неприспособленный и неадекватный, и иной раз меня напрягает, когда он обращается ко мне с просьбами типа: «Том, можешь им позвонить и сказать, что у меня был сломан автоответчик, ну, что-то типа того, извиниться, сказать, что мне страшно жаль, и попробовать назначить на следующую неделю, в общем, отмажь меня как-нибудь, чтобы они там не думали, что я забыл. Сделаешь, ладно?», в принципе он мне нравится. Если бы он мне не нравился, я бы не проработал с ним столько лет (семь лет, если быть точным), тем более что работа совсем не сложная, и мы с ним нередко куда-нибудь ездим, и я знакомлюсь с новыми людьми, и – да – эти знакомства часто заканчиваются зажигательным сексом. Вы даже не представляете, какая волшебная сила заключается в простых словах: «Ты потрясающе выглядишь, фотки получатся изумительные, кстати, мы собираемся в бар. Это тут, за углом. Хочешь с нами?»

В довершение к финансовому благополучию и хорошему воспитанию Джулиану еще повезло в том смысле, что он получил статус перспективного, подающего надежды молодого фотографа как раз в середине восьмидесятых, когда британские СМИ просто сходили с ума по «молодым королевским особам» – принцесса Ди, Ферджи и т. д., – и аристократичные манеры Джулиана вкупе с его родословной немало способствовали тому, что означенные королевские особы охотно, ему позировали, так что сделанные им снимки – чуть выше среднего по художественным достоинствам – не только стоили безумных денег, но и открыли ему доступ в пантеон самых модных британских фотографов, где он остается и по сей день – сам слегка прифигевший от такого счастья.

Но продолжим про обморок

Задница Джулиана – это был не единственный сюрприз, ожидавший меня по возвращении в сознание. Когда Джулиан убедился, что со мной все в порядке и я не нуждаюсь в экстренной медицинской помощи (чтобы его успокоить, я сказал, что сегодня не выспался и не позавтракал, но сейчас выпью сладкого кофе, съем парочку круассанов, подниму уровень сахара в крови и снова буду как новенький), он посмотрел на меня с хитрым прищуром и задрал кверху свой аристократический подбородок – верный знак, что сейчас будет сделано важное заявление.

– Да, Томми. Давай поднимай уровень сахара. У меня есть хорошие новости, и я не хочу, чтобы ты опять хлопнулся в обморок, – сказал он загадочно.

– Какие новости? – пробормотал я, вгрызаясь в круассан.

– Только что звонил мой агент, в понедельник мы вылетаем в Нью-Йорк. Пробудем там две недели. Все расходы оплачены. Снимаем лучших старлеток Нового Света для разворота в «Elle». Представляешь?! Две недели, по одной телке в день, так что все без напрягов и спешки. Номера-люксы в «Мерсере». Все радости жизни. То что доктор прописал. Кстати, бухгалтер тоже рекомендует. Для поправки финансового здоровья. Потому как в родной милой Англии работы в ближайшее время не светит.

Джулиан рассмеялся и посмотрел на меня в ожидании реакции. Честно сказать, в первые пару секунд я завис в потрясении. Конкретно сейчас (в свете того, что творилось у меня в голове в эти последние дни, плюс еще ситуация с Финном и мое очевидное нежелание общаться с Сейди и Бобби, которое не менее очевидно должно было вскорости разрешиться радикальным вмешательством «старшего братика и сестренки», что, с моей стороны, неизбежно закончится монументальным излиянием чувств с потенциально-дестабилизирующими последствиями) возможность уехать на две недели в Нью-Йорк, город вечного праздника, – это был настоящий подарок судьбы. Моя жизнь, этакий урбанистически-декадентский фильмец в манере Кена Лоха, вдруг превратилась в «Волшебника страны Оз». Я вскочил с дивана и крепко обнял Джулиана, насколько это позволяли мои ослабленные конечности.

Нью-Йорк, моя девочка! Нью-Йорк! Как очень верно выразился Джулиан, то что доктор прописал. Туман вмиг рассеялся, и я почувствовал, как мои бледные впалые щеки вновь заливаются румянцем. Две недели вдали от хмурого серого Лондона, две недели вдали от тяжелых раздумий, когда надо что-то решать, а решение никак не приходит. Две недели вдали... от себя. Ну, не так чтобы совсем, но все же. Нью-Йорк – это ВЕСЕЛЬЕ. Причем анонимное. Потому что, хотя я бывал там не раз (с Джулианом, опять же), у меня в этом городе нет целой кучи хороших друзей и знакомых, а значит, не надо ни с кем встречаться, и отвечать на вопросы «Как жизнь молодая, Томми?», и производить аналогичные действия, которые меня раздражают. Я буду просто гулять по городу, знакомиться с новыми людьми, тусоваться, снимать одноразовых партнеров и перезаряжать батарейки. Когда я вернусь, я опять буду прежним собой – человеком, которому все глубоко фиолетово, который не плачет в общественном туалете и не дарит Чарли свой член и даже не беспокоится о том, как бы ему не обидеть Финна.

В последний раз я был в Нью-Йорке сразу после разрыва с Индией (напоминаю: той самой женщиной, которая оказалась совсем не той женщиной и тем самым разбила мне сердце), и та поездка меня взбодрила. Я не строил никаких планов. Каждая ночь была как неожиданное приключение. Я знакомился с людьми, замечательно общался, танцевал, пил, потреблял разные вещества, вступал в беспорядочные половые связи.

Из той прошлой поездки мне особенно запомнился последний вечер. Мы снимали одну стервозную старую тетку, известную писательницу из рьяных американских иконоборцев, в семидесятых годах издававшую книги, которые теперь смотрятся разве что безобидным мягким порно для детей среднего школьного возраста, но в свое время они потрясали основы – во всяком случае, по утверждению самой писательницы. Она ненавидела фотографироваться. То есть так она говорила. На самом деле ей нравилось, что с ней все носятся и окружают вниманием. Но как модель она была просто ни к черту. То есть она замечательно изображала остывший труп, который зачем-то втащили в студию, густо покрыли оранжевыми румянами и поместили перед объективом. Если бы не испарина у нее на лбу и над верхней тубой, я бы точно решил, что она неживая. Позировать перед камерой – не так просто, как кажется. Притворятся естественным под нацеленным на тебя объективом – это большое искусство. И большой труд. Все эти девочки-супермодели, которые становятся звездами и вдруг теряют фамилии, получают свои мегабаксы не просто так. Наоми, Кейт, Жизель, Хайди – все они вкалывают как проклятые. Разумеется, фотографу значительно легче работать с хорошей моделью. И это особенно верно в приложении к Джулиану, поскольку он безнадежный социально неприспособленный идиот и сам не умеет вести себя непосредственно и естественно, не говоря уж о том, чтобы добиться естественности от пожилой тети-писательницы в состоянии трупного окоченения. В общем, как вы, наверное, уже догадались, это были не съемки, а кошмар наяву. Радовал только мальчик-гример – симпатичный молоденький итальянец, – которому досталась неблагодарная работа убеждать эту самую писательницу, чтобы она согласилась сменить свой обычный макияж (в стиле воинствующего трансвестита) на что-нибудь более мягкое и приятное для взора, то есть, попросту говоря, на что-то такое, что не напугает маленьких детей, которые могут случайно заглянуть в воскресное приложение, для которого предназначался снимок, увидеть вот это и остаться заиками на всю жизнь. Его звали Лука, он был в черных кожаных штанах и короткой футболке, открывавшей не только неотразимую задницу, но и гладкий крепкий живот и татуировку на спине. Мы с ним разговорились в обеденный перерыв и потом откровенно заигрывали друг с другом до конца съемок. Кстати, сошлись мы на том, что оба никак не могли поверить, что эта женщина, которая описывала в своих книгах, каково женщине жить в современном мире (современном на тот момент, когда эти книги писались), в реальной жизни совсем не похожа на женщину и тем более – на женщину, которая еще хоть как-то живет.

В конечном итоге Джулиан решил прибегнуть к спасительной лжи и сказал, что он сделал снимок. Писательница загрузилась в такси и укатила в свой Верхний Ист-Сайд, а мы с Лукой стали решать, чем займемся теперь. То есть мы оба знали, что непременно займемся сексом, но сперва нам хотелось куда-нибудь сходить. Когда мы закончили собираться (Джулиан, разумеется, усвистел сразу следом за литераторшей, которая на выходе из студии не преминула картинно схватиться за сердце с возгласом: «Господи, я уже ничего не успеваю. У меня через пятнадцать минут встреча с фоторедактором «Vogue» в «Пастише», – так что я, как всегда, складывал аппаратуру один), Лука подошел ко мне и спросил:

– Томми, хочешь приключение?

– Всегда, – сказал я, улыбаясь, и легонько погладил его по члену сквозь черные кожаные штаны.

– Тогда скушай вот это. – Он положил мне в рот ешку. Это был упоительный вечер! Лука привел меня в «Бар

для шпионов» в Сохо (замечательное заведение, где на втором этаже установлены телескопы и можно подглядывать за народом внизу) и познакомил с совершенно волшебной девушкой-трансвеститкой по имени Пломбир, миниатюрной блондинкой с сосками, похожими на маленькие изюминки. Я их приметил, когда мы все трое ласкались и целовались на диванчике в темном углу. Потом все как будто расплылось в вихре такси и бессчетных клубов, мартини и поцелуев, и моя рука то и дело ложилась на живот Луки, с каждым разом – все ниже и ниже, но я не хотел торопить события и сразу набрасываться на сокровище, скрытое под черной кожей. В какой-то момент мы оказались в машине приятеля какого-то друга, который рассказывал, что собирается в Будапешт – сниматься в порно, поскольку член у него невъебенных размеров, а именно – десять дюймов. Я попросил показать это чудо, но он сказал, что не покажет, из чего я сделал вывод, что никаких десяти дюймов там не было. Каждый мужик, наделенный десятидюймовым болтом, демонстрировал бы свое достояние всем и каждому. А что, разве нет? Как бы там ни было, этот предположительно одаренный товарищ свернул на улицу с односторонним движением (причем движение шло нам навстречу) и едва не угробил нас всех, но в последний момент все-таки увернулся от лобового столкновения. Уже потом я подумал, что если длина его члена была прямо пропорциональна размеру идиотизма, то у него там было не десять дюймов, а все пятнадцать. Но тогда мне даже понравилось это маленькое приключение: резкий выброс адреналина в сочетании с экстази очень даже бодрит. Да, я понимаю, что это совсем ненормально, но если бы мы тогда разбились, по крайней мере я бы умер счастливым. В конце концов мы поехали к Луке в Митпакинг Дистрикт. Время близилось к шести утра, и вся улица была забита фургонами, предназначенными для транспортировки мяса. Шел дождь, и мы оба были в том состоянии, когда уже начинается отходняк, и все происходит как будто в замедленной съемке, и восприятие вроде бы входит в норму, и вот мы вдруг попадаем под ливень, в ушах звенит от криков грузчиков, и через каждую пару шагов у нас перед носом мелькают большие куски разделанных коровьих туш. Потрясающее ощущение. Мы поднялись в квартиру Луки, вместе приняли ванну (это я предложил), а потом вставляли друг другу по очереди, пока не упали без сил. Заснуть никак не получалась: мы были слишком возбуждены. Мы только что пережили грандиозную ночь на двоих – из тех волшебных ночей, которые случаются только в Нью-Йорке. И знаете что? Я ни разу не вспомнил об Индии. Вообще ни разу.