Текст книги "Резонанс (ЛП)"

Автор книги: Аделин Хамфрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 16

ЭММА ИСТОН

Я засыпаю, прижавшись к своим друзьям. Хизер свернулась на одном краю огромной кровати, Майк раскинулся посередине. Он в центре кровати, потому что Хизер потребовала край и отказалась от переговоров. Её логика всегда была в том, что ей нужны лишние секунды, чтобы убежать, если кто-то вломится, а оказаться в центре – верная смерть. Майк был оскорблён тем, что она согласна на его смерть. Я просто смеялась над ними, а затем смотрела в потолок долгое время после того, как их дыхание выровнялось.

Я просыпаюсь позже без видимой причины. В комнате темно и тихо, только лунный свет заливает пол. Одеяла слегка натягиваются, когда Майк ворочается во сне, его спина тёплая у моей руки. Хизер бормочет что-то невнятное и снова затихает.

Я осторожно выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить их, и бесшумно иду к окну. Камни террасы бледно светятся в лунном свете, плющ вьётся по краю, где под перголой стоит маленький столик. Я прижимаюсь пальцами к стеклу.

Я не узнаю женщину, которой была до того, как Джуд вернулся в мою жизнь. Она кажется теперь совершенно далёкой... убеждённой, что мир работает определённым образом, если следовать правилам. Я пытаюсь вспомнить, что её волновало, что её пугало, какой, по её мнению, должна быть любовь. Я знаю, что никто никогда не заставлял её чувствовать и сотую долю того, что чувствовал Джуд.

Она кажется… маленькой.

Тихий смех доносится из коридора за мной, возвращая меня из мыслей. Дверь спальни приоткрыта ровно настолько, чтобы я видела тонкую линию темноты из коридора. Я подхожу ближе и выглядываю.

Рэйф и Адела стоят прямо за дверью своей спальни, наполовину скрытые тенью. Он без рубашки, широкие плечи ловят тусклый свет, мышцы перекатываются по плечам. Она прижата к стене, одна нога слегка согнута, одна его рука опирается рядом с её головой. Он страстно целует её. Её пальцы впиваются в его волосы, а его другая рука, кажется, занята между её ног. Его рот спускается к её челюсти, к горлу. Ниже…

Я отступаю, прежде чем они меня замечают. Резкая вспышка боли, ревности и тоски переплетается под рёбрами. Я думаю, что скоро начну лучше понимать таких людей, как они.

Эта мысль должна меня пугать.

Они – насилие, любовь и опасность. И вместо того чтобы отшатываться от этого, я чувствую, как изучаю реальность этого, задаваясь вопросом, чего бы это стоило – стать такой же несокрушимой. Я всегда думала, что я моральна. Законопослушна. Хороша.

Но Джуд – моя слабость. Всегда был. Я нарушу законы ради него. Я разрушу жизни. Я сожгу всё дотла, если это будет означать, что он жив. Если это будет означать, что он вернётся живым.

Это любовь?

Или это что-то ядовитое, что кажется святым только потому, что причиняет боль? Я не знаю точно. Я должна знать, да?

Я тихо возвращаюсь в кровать, скользя обратно под одеяло. Майк шевелится, инстинктивно перекатываясь ближе. Я слушаю их ровное дыхание и гадаю, какой станет наша жизнь.

Я просыпаюсь от голосов внизу. Мгновение я лежу неподвижно, позволяя телу решить, хочет ли оно двигаться. Когда я наконец свешиваю ноги с кровати, комната пуста.

Я заворачиваюсь в халат и иду по коридору, стараясь не хлопать дверью. Ковровая дорожка толстая и мягкая под ногами, заглушая звук шагов.

Гостиная залита утренним светом, запах кофе доносится до меня. Хизер и Майк сидят у кухонного островка с Рэйфом и Аделой, кружки в руках. Они все расслаблены, смеются над чем-то, что сказал Майк.

Адела готовит кофе. Она наливает ванильные сливки в латте, наблюдая за завихрениями. Когда она поднимает взгляд, он останавливается на мне. И я чувствую, что она видит каждый слой меня насквозь.

– Доброе утро, – говорит она, тёплая, как солнце.

– Утро, – отвечаю я, голос хриплый.

Рэйф поднимает голову и мягко улыбается. Мне вдруг трудно не представить их целующимися в коридоре прошлой ночью. – Ты наконец встала, – говорит он.

Я сглатываю, пытаясь успокоить пульс. – Ага. Не могла уснуть.

Адела ставит передо мной латте. – Ты всё ещё уставшая, – говорит она, изучая моё лицо.

Я киваю раз. – Наверное.

Её взгляд скользит к дверям террасы, и я чувствую приглашение прежде, чем она говорит. – Пойдём со мной, – мягко говорит она.

Рэйф наклоняется и целует её в лоб, его улыбка не колеблется. Мужчина безумно влюблён в неё и собственнически настроен. Это заставляет меня улыбнуться, честно. В ужасный момент я желаю, чтобы у меня был мужчина, который был бы так же одержим мной. Кажется, Джуд сдался. И это отвратительное чувство. Но я понимаю, что всё гораздо сложнее. И всё же часть меня, которая хочет играть жертву и закатывать истерику, действительно верит в это.

Терраса прогрета утренним солнцем, хотя в воздухе всё ещё чувствуется осенняя свежесть. Камень под ногами прохладный, но достаточно тёплый. Я вдыхаю и позволяю свету коснуться лица.

Адела останавливается на краю террасы, глядя на задний двор. – Я хочу поговорить с тобой.

Я киваю, внезапно осознавая, какой маленькой чувствую себя рядом с её внушительным присутствием.

Она поворачивается ко мне, спокойная, но прямая. – Ты боишься.

Я хочу отрицать это, притворяться, что я сильнее. Но правда застревает в горле. – Ага, – признаюсь я. – Немного.

Её губы изгибаются. – Это не слабость, знаешь. Я думаю, ты храбрая.

Я моргаю. – Почему?

Она вздыхает. – Ну, во-первых… ты стоишь в моём доме, – просто говорит она. – И потому что ты делаешь всё возможное, чтобы спасти человека, который, вероятно, проходит через ад в этот самый момент.

Моё горло сжимается.

Она подходит ближе. – Если ты найдёшь его, – мягко говорит она, – он не будет прежним. Этот мир жесток, Эмма. Он меняет людей. Многих – навсегда.

Её нежность застаёт меня врасплох. – Он уже был другим, – тихо говорю я. – Но Джуд, которого я знала, всё ещё был там. Я могла видеть это иногда. Когда он смеялся, или пел, или целовал меня. – Я сглатываю. – Я знаю, что я тоже меняюсь. Я арт-терапевт. Я работаю с чужой болью. Я всегда была уверенной, всегда устойчивой. Но это… – Я качаю головой. – Я чувствую себя беспомощной. Я не знаю, кто я. Я создала версию себя, которая нравилась мне без Джуда. Но теперь, когда я снова получила его… я не могу до неё дотянуться.

Адела держит мой взгляд. – Это нормально – меняться, – говорит она. – Ты сталкиваешься с тем, с чем большинству людей никогда не придётся. Не каждый день человека, которого ты любишь, забирает русский криминальный авторитет.

Я слабо киваю. Я не могу поверить, что это предложение – факт.

– Рэйф и я можем помочь тебе вытащить его, – продолжает она. – Но только ты можешь по-настоящему спасти его.

Я точно знаю, что она имеет в виду. Я стою на краю того, откуда нет возврата. – Я просто хочу вернуть его.

Её глаза смягчаются, всего на мгновение. – Я знаю. И это делает тебя опасной. – Она изучает меня. – Тебе придётся решить, кем ты готова стать. Используй свои сильные стороны. Я уже вижу, что у тебя очень умный и эмпатичный ум.

Слова бьют сильно. Я снова смотрю на тихую красоту двора. – Я думаю, я уже знаю, кем могу стать, – бормочу я.

Глаза Аделы слегка сужаются. – Правда?

– Я сделаю для него всё, – говорю я. – Я не умею бить или стрелять, но у меня есть мой разум. Я вижу людей иначе. И я верю, что это большая сила.

Она кивает раз. – Это так. Такая любовь – единственное, что выживает в аду, в который ты собираешься войти.

Моя хватка на кружке крепчает, когда она жестом приглашает меня следовать за ней обратно внутрь. Майк и Хизер снова смеются над чем-то, её рука лежит на его руке. Приятно видеть такую привязанность.

Рэйф стоит у стойки, руки скрещены, наблюдая за нами. Его глаза никогда не отрываются от жены. – Хорошо, – говорит он. – Все попили кофе. Садитесь.

Я сажусь на стул рядом с Хизер.

Адела не садится. Она делает ещё один латте и поворачивается к нам.

– Мы можем скоро вылететь в Москву, – говорит он.

Я сразу выпрямляюсь. – Как скоро?

– Скоро, – повторяет он. – Нам нужно сначала кое-что завершить здесь.

Хизер напрягается рядом.

Голос Майка низкий. – Ты серьёзно.

– Ага, – Рэйф кивает.

– Затем что? – спрашиваю я.

– Мы работаем над устранением шантажа, – говорит Рэйф.

– Система Нолана, – добавляет Адела. – Она… менее сложная, чем у Алексея, насколько я могу судить.

Майк фыркает. – Менее сложная? Это всё ещё Нолан.

– Она организована, – спокойно отвечает Рэйф. – Это делает её уязвимой. Он совсем не в одной лиге с Морозовым.

У меня падает желудок. – Вы говорите, что думаете, что сможете взломать её?

Рэйф кивает раз. – Удалить файлы, удалить контроль.

– И если шантаж исчезнет, то Джуду не грозит пожизненное заключение, – бормочу я.

Майк хмурится. – Почему бы просто не убить их? Они умрут – угроза умрёт с ними.

Рэйф слабо улыбается. – Заманчиво.

– Я хочу, чтобы они сдохли, блядь, – ровно говорит Майк, и мурашки пробегают по моей коже от его тона.

– Это не так просто, – отвечает Адела.

– Почему нет?

– Потому что у кого-то ещё может быть доступ к файлам.

Майк колеблется. – Ах, блядь. Адриана.

Я закусываю щёку изнутри.

– Если Нолан и Алексей умрут первыми, – говорит Рэйф, – рычаги сохранятся. И кто-то другой использует их. Возможно, эта Адриана. Кто она?

– Она его пиарщица, – бормочет Майк. – На самом деле, она грёбаная насильница.

Рэйф выдыхает, взгляд опускается на мгновение. – Что он принимает?

– Окси. Кокс. Мет. Героин. В основном.

– Окси, – шепчет Рэйф. – Я знаю, что это за дерьмо. Если мы доставим его в нашу собственность, ломка будет жестокой.

– Я медсестра, – вмешивается Хизер. – Я посадила Майка на субоксон. Мы привезли немного для Джуда.

– Это помогает с некоторыми из этих вещей, – говорит Рэйф, затем смотрит на меня. – Итак, мы стираем систему и устраняем угрозу. Затем мы разбираемся с Алексеем.

– И сколько времени это займёт? – спрашивает Майк.

Адела смотрит на Рэйфа. Он даёт ей небольшой кивок, будто разрешает быть честной. – Это может занять время, – говорит она. – Такие люди, как Алексей, умеют хорошо прятаться. Он очень влиятельный человек.

– Но мы сделаем это, – твёрдо говорит Рэйф.

Мои кулаки сжимаются. – А Джуд?

– Мы заберём его, – говорит Адела. – Но мы не можем спешить.

Паника остро вспыхивает в груди. – У меня нет времени ждать.

– Будет, – говорит Рэйф.

– Почему?

Он наклоняется. – Потому что спешка убивает людей. И я сомневаюсь, что ты хочешь хоронить своих друзей.

Я открываю рот, но он продолжает.

– Я знаю, ты боишься, что он умрёт, прежде чем мы доберёмся до него. Я чувствовал то же самое, когда мою жену похитили и держали в плену русские враги много лет назад. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы найти её. – Его голос становится тише. – Поверь мне. Я понимаю.

Я не знаю, что сказать. Поэтому я молчу.

Она была похищена? Чёрт.

Адела встречает мой взгляд, её выражение нечитаемо. – Это не киношное спасение, – говорит она. – Алексей – влиятельный человек с большим весом там. Нам нужно быть абсолютно уверенными в том, что мы делаем.

Моё сердце колотится, когда понимание оседает. Это момент, когда я перехожу черту. Момент, когда я перестаю быть женщиной, которая только помогает другим сталкиваться с их тьмой. Это момент, когда я решаю войти в неё сама.

Я стою в ванной, глядя на телефон, пока большой палец не немеет. Моё сообщение короткое и простое.

Я:

Если ты можешь это видеть, пожалуйста, знай, что я иду. Я не бросаю тебя. Я не позволю ему победить.

Я знаю, что он не увидит, но всё равно нажимаю «отправить». Маленькое уведомление появляется:

«Не доставлено»

Как удар в живот.

Я тяжело сглатываю, глаза горят. Хизер подходит сзади, прежде чем я осознаю, что начала дрожать. Она обнимает меня, и тепло её тела успокаивает мои нервные окончания. Я не двигаюсь. Я просто позволяю ей держать меня.

– Ты в порядке? – спрашивает она шёпотом.

– Ага.

Мы стоим так долгое мгновение, а затем я подхожу к зеркалу, заставляя себя посмотреть на своё лицо. Хизер остаётся рядом, её плечо касается моего. Мы смотрим на наши отражения, будто видим себя впервые за долгое время.

– Это безумие, – тихо говорит она.

Я киваю, горло сжато. – Прости, что втянула тебя в это. – Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё. – Я серьёзно. Тебе не нужно было ехать со мной или делать что-либо из этого.

Рука Хизер находит мою и мягко сжимает. – Я хочу, поверь мне. Я тоже люблю Джуда. Я всегда верила, что он – твоя настоящая любовь.

Я выдавливаю печальную улыбку, вспоминая, как мы когда-то любили друг друга. Вспоминая того яркого, красивого мальчика, которого встретила на пристани.

– И если кто-то достаточно силён, чтобы сделать это, – продолжает она, – так это ты.

Я почти смеюсь, но это превращается в рыдание. – Спасибо, – шепчу я, голос срывается. – Я не знаю, что бы я делала без тебя.

Её глаза увлажняются, несколько тихих, тяжёлых мгновений проходят. – Мне так жаль, Эмма.

Я сжимаю её руку в ответ, благодарность заливает грудь. – Я благодарна, что ты делаешь это вместе со мной, – говорю я. – Я не знаю, как бы я выжила без тебя. Я не знаю, как бы я пережила потерю его снова. Ты даёшь мне силы.

Хизер улыбается. – Если я правильно помню, у нас был похожий разговор во время финальной недели.

Смех вырывается из меня. – Боже, это был ад. Я не думаю, что мы ели домашнюю еду около трёх недель. Я была так напряжена.

Она фыркает. – Ах, когда тесты были самым страшным в мире...

Я киваю, и мы смотрим друг на друга. Моя лучшая подруга. Моя героиня.

Дверь ванной открывается, и Майк заходит, его взгляд падает на пузырёк с таблетками у раковины. – Я принимаю лекарство, – небрежно говорит он. – Простите, что помешал.

Я моргаю. – О. Да. Всё в порядке.

Он достаёт таблетку и кладёт её под язык. Я смотрю, как он это делает, и чувствую, как в груди отпускает.

– Ты молодец, – тихо говорю я ему.

Он дарит мне усталую улыбку. – Я больше чем молодец.

– Знаешь, что делает субоксон? – спрашивает Хизер.

Я качаю головой, заинтригованная.

– Это частичный агонист опиоидов, – говорит она, внезапно переходя в режим медсестры. – Он связывается с теми же рецепторами в мозге, что и героин… но не даёт кайфа. Он просто не даёт тебе впасть в ломку. Очень полезно для людей с опиоидной зависимостью.

Он показывает на пузырёк. – Это своего рода мост. Это помогает перестать гнаться за иглой.

Я медленно киваю, впитывая. – Так ты не употребляешь, – осторожно говорю я.

Майк качает головой. – Нет. – Он поднимает рукав и закатывает его, показывая бледные светлые линии вдоль предплечья, где раньше были следы от уколов.

Теперь они почти исчезли.

Я смотрю на них, и моё сердце сжимается. Это своего рода красота, которую я не ожидала. Слёзы неожиданно выступают на глазах, и моя рука касается грудины. Меня внезапно накрывает.

– Я никогда не думал, что смогу слезть с этой дряни, – шепчет он. – Я думал, что умру, прежде чем смогу остановиться. – Он смотрит на Хизер, гордость сияет в его глазах. – Я хочу, чтобы другие люди знали об этом. Это спасает жизни.

Хизер тихо наблюдает за нами, её выражение смягчается. Её нижняя губа дрожит, как всегда, когда она становится эмоциональной. Обычно это случается только во время сентиментальных ромкомов.

Майк подходит ближе и обнимает меня.

Я не колеблюсь. Я прижимаюсь к нему, сжимая крепко, будто пытаюсь удержать тот факт, что он в безопасности. Я не могу сдержать слёзы. Он мягко гладит мою спину, позволяя мне плакать. Хизер тихо выскальзывает из ванной, давая нам пространство.

– Мне страшно, – шепчу я в его плечо. – Я пытаюсь быть сильной, Майк, но мне с – страшно.

– Мне тоже, – его руки сжимаются вокруг меня. – Мне страшно уже долгое время.

Я сглатываю, слёзы всё ещё текут. – Я люблю тебя, – шепчу я.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его глаза нежно-добрые. – Я тоже тебя люблю, – говорит он. Затем он мягко целует меня в щёку, вытирая слезу большим пальцем.

Глава 17

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Ламборджини плавно скользит по мокрым дорогам. Москва проносится за лобовым стеклом полосами серого неба и ярких огней. Я держу окно приоткрытым, хотя на улице достаточно холодно, чтобы мой дыхание слабо запотевало при выдохе. Скоро уже должен пойти снег. Дымок вьётся в вечерний воздух, когда я делаю очередную затяжку, сигарета догорает между пальцами.

Адриана шевелится рядом. На ней белое платье-свитер, облегающее бёдра, и коричневые сапоги выше колена. Её руки свободно сложены, но я вижу, что ей холодно. Она не просит закрыть окно. Вероятно, потому что знает – я не закрою.

Мой взгляд падает на руки, лежащие на руле. Костяшки разбиты и опухли, покрыты коростой и уродливыми фиолетовыми синяками. Теперь они болят постоянно. Это глубокая, костная боль, которая никогда не уходит. Люди Алексея не щадят меня. Они не останавливаются, когда я падаю на пол или меня выворачивает. Они учат, пока я не ломаюсь или не адаптируюсь.

Я адаптировался.

Адриана изменилась с тех пор, как мы приехали сюда. Теперь она понимает, что игры с такими, как Алексей, не так предсказуемы, как с одним лишь Ноланом. Это опасно. Совсем недавно, на ужине с Владом и Алексеем, она вышла из-за стола в середине трапезы. Закрыв рот рукой, бледная и извиняющаяся, заявив, что отравилась суши раньше.

Херня.

Она была в ужасе от того, как Влад на неё смотрел. Она всегда была стервой, конечно. Но даже она понимает, что быть объектом похоти торговца людьми – это грёбаный плохой знак.

И, несмотря на наше прошлое, мне это тоже не нравится.

Нолан разваливается. Я вижу это почти каждый день. Он как чихуахуа, дрожащий среди волков, и где-то в глубине души он это знает. Просто его эго не позволяет ему признать это – или сделать умную вещь и убрать нас к чёрту, пока он ещё может.

Слишком поздно.

Адриана наконец нарушает тишину. – Что ты играешь сегодня вечером?

Я пожимаю плечами, глядя на дорогу. – Пару самых больших хитов Dissonance, наверное. Или каверы. – Моя хватка на руле усиливается, прежде чем я успеваю остановиться. Группы больше нет. Мне интересно, рассказал ли Майк всё Финнику и Ками.

Майк.

Моя челюсть сжимается так сильно, что больно. Я выталкиваю имя из головы, прежде чем оно успевает разрастись в другие мысли. У меня нет места для него. Или того, что он олицетворяет.

Рука Адрианы скользит по моему бедру, тёплая даже сквозь джинсу. Она должна меня заземлить. Я медленно выдыхаю через нос. Она не принуждала себя ко мне с тех пор, как мы уехали из Штатов. Пару раз мы трахались, и я был согласным участником. Вроде. Она не втыкала в меня иглы. Никаких рук там, где я не хочу. За это я благодарен. Потому что если бы она попыталась сейчас...

Честно, я бы её убил, блядь.

Я стряхиваю пепел в окно и продолжаю вести.

Когда мы прибываем, я позволяю парковщику забрать машину. Я делаю глубокий вдох и смотрю на здание, чехол с гитарой в одной руке. Белые каменные ступени, тёплый золотистый свет и хрустальные люстры, видимые через панорамные окна. Струнный квартет играет что-то мягкое, ноты встречают нас, когда мы проходим через двери. Все внутри одеты так, будто у них много денег.

Я не принадлежу, блядь, к этому.

На мне чёрные джинсы без дырок – приказ Нолана – и чёрная футболка, как всегда. Я держу руки небрежно в карманах, скрывая состояние костяшек. Холод снаружи всё ещё цепляется за меня, и сигарета, которую я потушил перед входом, оставляет привкус горечи в горле.

Адриана просовывает руку под мою, вежливо улыбаясь, пока другие поворачивают к нам взгляды. Её помада нейтральная, не та ужасная красная, что она обычно носит. Нолан плетётся позади, уже вспотевший. Его галстук слишком тугой. Глаза бегают повсюду, будто он ждёт, что его вызовут по имени выступить перед классом.

– Ты на грёбаном коксе, чувак? – щурюсь я на него. – Не говори мне, что ты тоже под кайфом.

Нолан закатывает глаза. – Заткнись, мальчик. Я в порядке.

Я просто качаю головой и смотрю вперёд. Я замечаю выходы мгновенно – два очевидных, один скрытый. Охрана повсюду, но никто из них не выглядит как охрана. Они слишком хорошо одеты. Это не благотворительное мероприятие, как рекламировали публике. Это рынок.

Женщина неприлично громко смеётся у бара, заставляя меня вздрогнуть, её рука лежит на руке мужчины, достаточно старого, чтобы быть её дедушкой. Его пальцы впиваются в её запястье. Через комнату двое мужчин перешёптываются над бокалами шампанского. Один из них кладёт телефон в карман пиджака другого, будто это ничего не значит.

Я с раздражающей ясностью вижу, что сегодня вечером здесь движутся наркотики и деньги. Вероятно, и люди тоже.

Осанка Адрианы идеальна рядом, но я чувствую напряжение в её руке. Она больше не играет с нахальными улыбками и пьяной небрежностью, как в Штатах. Москва научила её лучше. Научила нас обоих.

Официант проходит с подносом напитков. Я не беру. Мой взгляд цепляется за женщину, стоящую в одиночестве у края комнаты. Она красива хрупкой красотой, её тонкая фигура, кажется, дрожит, когда мужчина подходит к ней. Он шепчет ей что-то, жестом указывая на боковой коридор. Её лицо бледнеет на секунду.

Никто другой не замечает.

Я отворачиваюсь. Если я не отвернусь, я не смогу дышать.

Я внезапно осознаю, что всё внимание переключается. Я поворачиваюсь, чтобы присоединиться к их взглядам, и вижу Алексея. Он ещё не посмотрел на меня, но мой позвоночник всё равно становится деревянным. Моё тело теперь знает его, к сожалению.

Рука Адрианы сжимается на моей руке. Нолан прочищает горло за нами. – Просто делай своё дело, – бормочет Нолан. – Быстро. Выступай, общайся и уходи. Если не скажут иначе. Ты просто добавляешь немного приятного развлечения вечеру. Ты не главное событие.

Я почти смеюсь над маленькой сучкой Алексея. Вместо этого я киваю раз. Видимо, это моё дело теперь. Я начинаю идти, позволяя маске исполнителя встать на место. Сегодня вечером я – развлечение, валюта и грёбаная ложь, чтобы собрать всех этих ублюдков вместе.

– Квартет закончил, – Нолан указывает на место для выступления в центре комнаты. Нет ни подиума, ни баррикад. Только полированный рояль и один микрофон, намеренно расположенный слишком близко к толпе. Это интимно и открыто – обстановка, которая заставляет смотреть в глаза. Блядь.

Кто-то стучит по бокалу. Разговоры стихают, головы поворачиваются. – Дамы и господа, – объявляет незнакомый мужчина, поднимая бокал с шампанским. – Благодарим вас за посещение сегодняшнего благотворительного вечера. Мы рады приветствовать очень особенного гостя из Штатов. Наслаждайтесь сольным выступлением Джуда Грейвза.

Аплодисменты прокатываются по комнате, и я делаю шаг вперёд с гитарой в руках. Свет приглушается ровно настолько, чтобы размыть лица, но не скрыть их полностью. Я поправляю ремень, разминаю плечи и наклоняюсь к микрофону. Представление от меня не требуется, так что я просто играю. Первая песня – популярный хит Dissonance, за который они могут зацепиться. Мой голос звучит ровно, как всегда – хрипловато и немного надломленно, как людям нравится. Это всё ещё работает. Эта часть меня пока не умерла.

Я пою о том, что любовь и потеря неизбежны, и я наблюдаю за ними, пока играю. Мне приходится, потому что они, блядь, так близко. Я вижу мужчину у бара, просовывающего ключ-карту в ладонь другого во время припева. Женщину, тихо смеющуюся, пока кто-то шепчет ей на ухо. Официанта, разливающего шампанское в бокалы, которые, кажется, никогда не пустеют. Я вижу кивки, сдержанные рукопожатия и улыбки.

Моя музыка заполняет промежутки между сделками. Делает это элегантным и цивилизованным. Я никогда бы не поверил, что это может быть паршивым подвалом под «успехом» многих артистов. Но это так. Я видел это слишком много раз. Индустрия находит кого-то с настоящим талантом, пережёвывает их, пока они не становятся использованными, как жвачка, и выплёвывает к чёрту.

Я заканчиваю первую песню под восторженные аплодисменты. Кто-то свистит, кто-то ещё выкрикивает моё имя, будто знает меня. Я не реагирую. Я сразу перехожу к следующей. К третьей песне комната полностью под контролем. Энергия свободнее и смелее, как на большинстве моих концертов.

Пальцы болят, горло слегка горит, но я продолжаю. Когда последняя нота затихает, аплодисменты становятся громче. Я один раз опускаю голову в знак подчинения, а не благодарности, прежде чем отойти от света. И, конечно, именно тогда я чувствую на себе взгляд змеи.

Алексей стоит у края комнаты, бокал в руке, наблюдая с забавной ухмылкой. Нолан рядом с ним, поза напряжённая, улыбка натянутая. Адриана стоит чуть поодаль, её выражение нейтральное, но плечи напряжены.

Алексей сгибает один палец. Иди сюда.

Мои мышцы застывают на полсекунды, но я не показываю этого. Я иду к нему сквозь аплодисменты, раздающиеся вокруг.

Улыбка Алексея тонка, когда я останавливаюсь перед ним. – Прекрасно, – легко говорит он. – Ты звучишь лучше с каждым разом.

– Спасибо, – отвечаю я ровно.

Его взгляд скользит по моим рукам и задерживается, замечая всё. – Видишь? – говорит он Нолану, хлопая его по плечу. – Такой талант открывает двери. Делает людей щедрыми. Сегодня вечером у нас много хорошей энергии. Сделки направо и налево. Это хорошо. Маленькая рок-звезда отличная.

Нолан смеётся слишком громко. – Ага. Он… эм. Он невероятный.

Я сверлю его взглядом, но он игнорирует.

Алексей снова поворачивается ко мне. – Завтра, – небрежно говорит он, – ты получишь свою маску обратно.

У меня падает желудок.

– У меня есть для тебя работа. – Он слегка поворачивается и кивает на мужчину через комнату – под сорок, дорогой костюм, раскрасневшийся от выпивки. Он смеётся, обнимая за талию молодую женщину, которая выглядит так, будто хочет сбежать.

– Не выглядит таким уж плохим, – бормочу я, наблюдая, как мужчина сжимает задницу своей спутницы. – Кроме того, что он извращенец, наверное.

– Этот человек неосторожен, – фыркает Алексей. – Он ворует. Лжёт. Он думает, что раз мы улыбаемся ему и терпим его мнение, он неприкасаем. Он говорит с теми, с кем не должен, и склоняется к союзам, которые угрожают тому, что я построил.

Моя челюсть сжимается.

– Ты исправишь это.

Я чувствую инстинктивное отторжение, но оно длится меньше секунды. Я убиваю его. Потому что знаю, что будет, если я не сделаю. Я встречаю взгляд Алексея и киваю раз. – Хорошо.

Его улыбка становится шире, удовлетворённая. – Хорошо. Я напишу тебе, – небрежно продолжает он. – Где быть. Во сколько.

Я киваю ещё раз, почтительно и послушно. Адриана не смотрит на меня, а Нолан, ублюдок, выглядит слегка бледным. Музыка снова нарастает, и вечеринка продолжается. А я стою здесь, с новым заданием, зная, чего мне будет стоить завтрашний день – и сколько ещё от себя мне придётся отдать, чтобы пережить это.

Алексей всё ещё говорит, но его голос затихает до статики, когда образ красивой девушки горит за моими глазами. Мои пальцы сжимаются по бокам, и я немедленно подавляю это.

Я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Никогда больше.

– Ты понимаешь, мальчик? – спрашивает он, его русский акцент густой.

Я поднимаю на него взгляд – пустой, спокойный, именно то, что он хочет. – Понимаю, – говорю я.

И я понимаю. К сожалению.

Тишина, наступающая после того, как я паркую машину, оглушительна, даже в Москве. Я смотрю на лифт, ведущий в наш номер. Адриана выходит первой, поправляя платье, пока движется впереди меня. Я остаюсь сидеть на секунду дольше, руки на руле. Челюсть болит от того, что я сжимал её всю ночь.

– Я сделаю напиток, – говорит она, когда я захожу на кухню. – Хочешь?

Я обдумываю, затем киваю, вытаскивая телефон из кармана не думая. И как только я открываю Instagram, я застываю. Моё сердце колотится, тело напрягается, будто ожидая удара дубинкой, пока я с ужасом смотрю на телефон.

Это фотограф, на которого я подписан, часто посещающий мероприятия в Нью-Йорке. И стоящая прямо там... она. С Хизер. И Майком. На грёбаном гала-вечере в Метрополитен.

Моё зрение сужается. Пульс бьётся так сильно, что у меня кружится голова.

Нет.

Нет, нет, нет.

Они там.

Она там.

Мой большой палец дрожит, когда я пролистываю. Ещё одно фото. Затем ещё. Она в чёрном платье, волосы убраны назад, глаза сияют под светом. Эта – эта прекрасная, блядь, женщина. А Хизер ухмыляется, будто наслаждается вниманием. Майк между ними, обнимая их обоих.

У меня полностью падает желудок.

Блядь.

Блядь.

Они не отпустили меня. Она не отпустила. И Майк... этот ублюдок тоже. Они в Нью-Йорке. Что значит только одно.

Рук.

В груди болезненно сжимается. Это не надежда. Это опасность. Это они идут прямо в огонь, от которого я пытался их уберечь.

Блядь, блядь, блядь.

Голос Адрианы врезается, пропитанный беспокойством, когда она пододвигает ко мне на кухонный островок водку с клюквой. – Джуд?

Я не отвечаю.

Она подходит ближе, вглядываясь в моё лицо. – Что случилось?

– Мне нужна минута, – рявкаю я, толкая дверь и направляясь к лифту. Я не жду, чтобы увидеть, последует ли она. В конце коридора я хожу взад-вперёд, как загнанный зверь, телефон сжат так сильно, что больно. Моё дыхание поверхностное. Мысли громкие, запутанные и яростные.

Я разблокирую Майка и набираю номер с частного номера.

Он отвечает на втором гудке. – Алло?

– Найди место, где ты один, – тихо говорю я. Мой голос не звучит как мой. – Сейчас.

Пауза. Затем: – Джуд?

Вот и всё. Этого достаточно. Ярость заливает грудь. – Какого хрена вы делаете в Нью-Йорке? – требую я, голос низкий и смертоносный. – Думал, я не замечу?

Тишина. Затем Майк выдыхает. Звучит, будто он закрывает дверь. – Мы просто пытаемся помочь тебе.

– Я сказал тебе оставить это, – шиплю я. – Я сказал отпустить меня.

– Ты не решаешь это, – осторожно говорит он. – Не тогда, когда тебя держат против твоей, блядь, воли.

– Заткнись, – рявкаю я. – Ты понятия не имеешь, чем рискуешь.

– Эмма знает, – парирует он. – И она всё равно пришла.

Это бьёт сильнее любого удара, который наносили мне люди Алексея. Я зажмуриваюсь, ненавидя, что только что услышал её имя.

Её грёбаное имя.

– Ей не следовало, – рычу я, рука дрожит на телефоне. – Она не принадлежит этому миру.

– Ты тоже, – быстро говорит Майк.

Горький смех вырывается из меня. – Слишком поздно, чувак.

– Скажи мне, где ты, – требует он. – Скажи, что они с тобой делают.

Моё лицо искажается в ярости, я выравниваю дыхание. – Алексей сказал мне, что продаст её.

– Ч – что? – заикается Майк.

Ярость пульсирует по всему телу. – Алексей сказал, что, блядь, продаст её. Я уже вижу этого торговца людьми, с которым Алексей в лучших друзьях. Он, кажется, заинтересован в Адриане.

– Почему ты вообще —

– Заткнись, Майк! – шепчу я с криком. – Прекрати. Искать. Меня.

Пауза. Затем: – Мы не сдаёмся.

– Сдаётесь, – холодно говорю я. – Всё кончено. Не лезьте в это. Все вы. Просто отвалите, Майк. Она тоже. Скажи ей, чтобы забыла меня. Вы умрёте, если придёте.