Текст книги "Ведьмак. Последний грифон (СИ)"

Автор книги: Sila Voli

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Забирай, – процедила сквозь зубы Изольда, швыряя окровавленный стилет на пол, где он со звоном отскочил от каменных плит. Она судорожно прижала к ране чистый кружевной платок, который тут же пропитался красным. – Забирай свою плату для лесных чертей, Грифон. Но помни мое условие: Конрад должен вернуться в этот замок живым. Если ты обманул меня или если проклятие не уплывет из его жил – моя гвардия найдет тебя даже на дне океана. Уходи в свою Чёрную падь. И не возвращайся без моего наследника.

Эксель молча шагнул к столу. Его пальцы в мягкой ведьмачьей перчатке бережно, стараясь не размазать свежую кровь, подхватили массивную золотую цепочку реликвии. Двимерит внутри кулона тускло поймал отсвет камина. Ведьмак убрал окровавленный медальон баронессы в походную сумку, уложив его в отдельный холщовый кармашек – прямо напротив серебряной миниатюры Анны. Две противоборствующие силы, две первопричины повисского кошмара теперь лежали рядом, разделенные лишь тонкой ведьмачьей кожей.

– Контракт будет выполнен, баронесса, – тихо, но с железной непреклонностью произнес Эксель, накидывая глубокий черный капюшон обратно на глаза. – Духи крови получат свою плату. Ожидайте вестей на исходе недели.

Ведьмак развернулся, его черный плащ взметнулся на лету, и он быстрыми, широкими шагами покинул главный зал Охотничьего замка. Гвардейцы расступились перед ним без единого слова. Капкан Грифона захлопнулся идеально: золото на шпионский экспресс Герхарда было готово к отправке, реликвия Изольды де Фриз была у него в руках, а впереди Экселя ждал ночной путь обратно в Чёрную падь, к слепому Ведуну.

Ночь окончательно опустилась на Повисс, придавив Чёрную падь тяжелым, чернильно-синим небом, усыпанным редкими колючими звездами. Мороз к полуночи окреп так, что вековые сосны трещали в темноте, словно от выстрелов реданских самострелов. Минерва ходко шла по знакомому следу, её копыта выбивали сухую ледяную крошку из замерзшего наста тракта. Эксель сидел в седле, полностью укутавшись в черный плащ и убрав поводья под меховую попону кобылы – ведьмак Грифона позволял лошади самой выбирать дорогу среди обледенелых коряг, пока его тактический ум просчитывал оставшиеся шаги до финала.

Шпионский экспресс Герхарда уже три часа как мчался на юг, к бродам Понтара. Дийкстра получит золото и портрет Анны вовремя. Конрад и его волки сейчас в пещере, и баронесса де Фриз сидит в своем замке, перевязывая окровавленную ладонь и веря, что лесная магия убьет или усмирит её непокорного наследника. Все фигуры на повисской шахматной доске заняли свои места.

Кривая, замшелая землянка под расколотым гранитным утесом показалась из-за поворота ущелья ближе к ведьмачьему часу. Из трубы по-прежнему лениво струился сизый дым, пахнущий сушеным чистотелом.

Эксель сошел с седла у покосившегося плетня, похлопал верную кобылу по заиндевевшему боку и без стука толкнул тяжелую дубовую дверь избушки. Внутри было всё так же душно, жарко топилась глиняная печь, а под потолком мерно покачивались связки птичьих костей.

Слепой Ведун сидел на колченогой табуретке у огня, методично перетирая в деревянной ступке какие-то сухие лесные коренья. Стоило ведьмаку переступить порог, как старик резко замер, вскинув голову. Его бледные, затянутые мертвой пеленой слепоты глаза безошибочно уставились на вошедшего Грифона. Ноздри деда хищно затрепетали, втягивая морозный воздух.

– Ведун слышит… Ведун чует! – затараторил старик в своем фирменном говоре от третьего лица, и на его сморщенном лице появилась жутковатая беззубая ухмылка. – Принесла птица плату для духов! Чует Ведун тяжелое золото… Чует двимерит… И кровь! Кровь грешницы, кровь матери, которая осквернила алтарь своей гордыней! Давай сюда, Грифон, давай Ведуну!

Эксель подошел к столу и вытащил из холщового кармашка походной сумки массивную золотую цепочку. Фамильный кулон баронессы, покрытый густой, уже запекшейся и потемневшей от мороза шляхетской кровью, с глухим стуком опустился на дубовые плахи стола.

Старик судорожно протянул свои сухие, костлявые пальцы, нащупал драгоценность и с пугающей жадностью вцепился в нее, поднося прямо к самому носу. Он проводил сморщенными подушечками пальцев по застывшим багровым каплям на серебряном грифоне реликвии, хрипло и прерывисто дыша.

– О-о-о… Она самая… Кровь виновного… – прошептал Ведун, и его говор стал тихим, зловещим. – Теперь духи Чёрной пади утихнут. Теперь капище примет плату. Ведун приготовит костер очищения. Ведун соберет нужные травы – аконит, волчье лыко и кору старого дуба. Всё будет готово, Грифон. Когда девка из Новиграда прибудет на мельницу – вези волка к запруде. Мы сожжем его белую шкуру. Мы вернем баронету человеческое имя.

Эксель молча оперся руками на эфес своего нового метеоритного меча за спиной.

– Сколько у нас времени, Ведун?

– Духи будут ждать, пока луна не пойдет на убыль, – старик аккуратно спрятал окровавленный кулон в потайной карман своего рваного балахона. – У тебя есть семь дней, ведьмак. Семь ночей, пока купеческая почта идет на Юг и возвращается обратно.

Ведьмак кивнул, накинул капюшон черного плаща и повернулся к выходу:

– Ночевать у тебя я не останусь, Ведун. Ждать неделю в этой глуши и я сойду с ума. Поеду обратно в Грозовой Ручей. Сниму комнату в местной корчме, выпью пару кружек хорошего повисского вина и пережду это время как обычный человек.

Спустя час Минерва уже стояла у коновязи большой портовой таверны «Полярная звезда» на самой окраине Грозового Ручья. Из окон кабака лился сочный, теплый свет, а сквозь тяжелые дубовые двери на морозный воздух доносился дружный гомон хмельной толпы, звон оловянных кружек и… странно знакомые, невероятно пикантные и виртуозные переборы двенадцатиструнной лютни.

Эксель толкнул дверь, и его обдало жаром очага, запахом жареной свинины и дешевого табака. Зал был забит до отказа купеческими дозорными, матросами и местными ремесленниками. Все они, затаив дыхание и разинув рты, смотрели на небольшой деревянный помост у стены.

Там, картинно выставив вперед ногу в щегольском, ярко-бордовом шелковом колете с накрахмаленным воротником, стоял мужчина. Его франтовская шапочка с длинным цаплиным пером была лихо сдвинута набок, аккуратная эспаньолка подергивалась в такт пению, а пальцы с невероятной скоростью порхали по грифу лютни. Тонкий, чистый и до боли знакомый голос трубадура разносился под сводами таверны, выпевая очередную балладу о несчастной любви, благородных рыцарях и, конечно же, беловолосых истребителях чудовищ.

Ведьмак Грифона замер у порога, и на его суровых губах впервые за всю северную арку появилась едва заметная, горькая ухмылка. Юг Континента мог гореть в пламени войны, Охотники Менге могли выжигать Новиград, но этот бард канонично умудрялся оказываться в самых неожиданных и богатых местах Большака раньше любого ведьмака. Лютик приехал на гастроли в Повисс.

Глава 23. Чеканная монета

Там, картинно выставив вперед ногу в щегольском, ярко-бордовом шелковом колете с накрахмаленным воротником, стоял мужчина. Его франтовская шапочка с длинным цаплиным пером была лихо сдвинута набок, аккуратная эспаньолка забавно подергивалась в такт быстрому пению, а пальцы с невероятной, виртуозной скоростью порхали по грифу инструмента. Тонкий, чистый и звонкий голос трубадура разносился под закопченными сводами таверны, заставляя толпу покачивать кружками в такт бешеному, заводному мотиву:

– Сзади подползли, хоть это стыд и срам! Сломали мне лютню, дали по зубам! Целился тот черт мне рогом прямо в глаз, и тут Ведьмак крикнул: «Вот твой смертный час!»

Лютик резко, с оттяжкой ударил по струнам, взмахнул полами своего яркого плаща, и припев буквально взорвал притихший зал корчмы:

– Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой! Ведьмаку заплатите – зачтется все ээээээтоооооо вааааам!

Хмельные матросы и дозорные дружно подхватили ритм, стуча тяжелыми оловянными кружками по дубовым столам так, что густая пена летела во все стороны. Бард, чувствуя бешеную отдачу публики, запел еще громче, лихо пританцовывая на скользких досках помоста:

– Он хоть на край земли отправиться готов, сразить всех чудовищ, убить всех врагоооооов……! Он эльфов всех прогнал за дальний переваал, высокие горы на вечный приваааал…..! Он бьёт не в бровь, а в глаз, был ранен много раз, он людям товарищ, всегда он за нааас. К чему эта вражда, никак я не пойму? Он нас защищает – так налейте ж емуууу!

Зал взревел в едином порыве, десятки глоток подхватили безумный мотив, и Лютик, сорвав голос на высокую, звенящую ноту, выдал финальный, качающий каскад припевов, от которого содрогнулись бревна всей «Полярной звезды»:

– Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, вооооууу! Ведьмаку заплатите – зачтется все эээээтоооооо ваам! Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, вооооууу! Ведьмаку заплатите – зачтется все эээээтоооооо ваам!..

Эксель молча стоял у самого порога, прислонившись плечом к бревенчатому косяку двери и не снимая глубокого черного капюшона. Его янтарные глаза с откровенной иронией и теплой, горькой ухмылкой смотрели на поющего франта. Юг Континента мог полыхать в огне Третьей Северной войны, Охотники Калеба Менге могли выжигать Новиград, но этот несносный трубадур канонично умудрялся оказываться в самых неожиданных и богатых местах Большака раньше любого истребителя чудовищ. Лютик приехал на гастроли в Повисс. И, судя по летящим на помост чеканным монетам, дела у него шли чертовски хорошо.

Финальный аккорд двенадцатиструнной лютни потонул в оглушительном реве портовой корчмы. Зал «Полярной звезды» буквально ходил ходуном: матросы орали, рудокопы стучали кулаками по столам, а в сторону помоста полетел настоящий ливень из мелких медных грошей и тяжелых купеческих крон.

Лютик, сияя как начищенный повисский талер, картинно раскланялся на все четыре стороны, изящно прижав франтовскую шапочку с цаплиным пером к груди. Он ловко, чисто артистическим движением собрал самые крупные монеты с пола, подхватил лютню под мышку и, тяжело отдуваясь, поспешил сойти с помоста. Горло барда горело после такого вокального штурма, и ему позарез нужно было промочить связки хорошим, холодным эликсиром местного розлива.

Трубадур целенаправленно направился к самому дальнему, уединенному столику в углу зала, где густая тень от балки надежно укрывала от назойливых поклонников. За столом уже сидел одинокий путник в глубоком черном капюшоне. На столе перед ним стояли две нетронутые, запотевшие кружки свежего повисского пива.

– Прошу прощения, любезный, но этот столик занят моим непревзойденным гением и колоссальной усталостью! – развязно выдохнул Лютик, с размаху усаживаясь на свободный стул и даже не глядя на незнакомца. Бард бережно устроил лютню на коленях, протянул руку и без лишних церемоний перехватил одну из кружек. – Хотя, за то, что ты так вовремя приготовил здесь это жидкое золото, я готов простить тебе твое молчаливое присутствие. За чеканную монету и хорошую музыку!

Лютик жадно припал к пене, сделал три огромных глотка, блаженно зажмурившись, и с грохотом опустил кружку на дубовые плахи.

В ту же секунду сидевший напротив путник молча поднял руку в кожаной перчатке и плавным, неторопливым движением сбросил назад тяжелый черный капюшон своего плаща.

Лютик открыл глаза, собираясь выдать очередную витиеватую оксенфуртскую шутку, но слова мгновенно застряли у него в горле. Бард поперхнулся воздухом, его эспаньолка смешно дернулась, а челюсть медленно поползла вниз.

Прямо перед ним в тусклом отсвете портовых масляных ламп сидел мужчина с бледным, суровым лицом, на котором отчетливо выделялись два абсолютно плоских, вертикальных кошачьих зрачка янтарного цвета. На его левом плече, укутанном в плотную кожу, поблескивала золотая вышивка грифона, а на груди, прямо поверх серебряного медальона с оскаленным волком, висела изящная серебряная шпилька. Но самое страшное для Лютика было то, что этот мутант смотрел на него с откровенной, тяжелой и пугающе ироничной ведьмачьей ухмылкой.

Он только что пел про них. Он только что заливал толпе матросов про «смертный час» и «верного товарища». И всё это время один из этих самых «товарищей» стоял у двери и слушал его сольное выступление от первого до последнего слова.

– Холера… – сипло, растеряв весь свой звонкий вокал, выдавил Лютик, судорожно вжимаясь спиной в деревянную спинку стула и инстинктивно прикрывая лютню руками, словно ведьмак мог порубить её на дрова. – Опять… Да что ж за проклятие такое на моем поэтическом пути?! Стоит мне уехать за тридевять земель, на самый край заснеженного Севера, подальше от Геральта, подальше от Радовида и этой войны, чтобы спокойно подзаработать на ковирских гастролях… И я снова натыкаюсь на два меча за спиной!

– Спокойно, маэстро, – Эксель слегка подался вперед, и его янтарные глаза весело блеснули в полумраке угла. Ведьмак взял свою кружку и сделал неторопливый глоток. – Я не собираюсь ломать тебе лютню или бить по зубам, как те черти из твоей баллады. Хотя, признаться, про «эльфов, изгнанных за перевал» ты знатно присочинил. Школа Грифона ценит хорошую тактику. Даже если эта тактика – просто складная шляхетская ложь для пьяных портовых грузчиков.

Лютик судорожно выдохнул, понимая, что убивать его прямо сейчас не будут. Он быстро огляделся по сторонам, утер пот со лба своим шелковым бордовым рукавом и снова припал к кружке, возвращая себе привычную оксенфуртскую наглость:

– Это не ложь, дорогой мой… как тебя там? Это называется художественный вымысел и метафора! Без этого толпа не раскошелится на чеканную монету, понимаешь? Им нужен эпос! Ну ладно, ладно… Раз уж мы делим этот стол, и раз уж ты не Геральт, который сразу начал бы бурчать про эликсиры и геометрию Знаков… Рассказывай, Грифон. Что ведьмак забыл в этих промерзших повисских ущельях? И главное – неужели на Юге всё настолько плохо, что даже вы бежите на Север?

Эксель молча пододвинул вторую, нетронутую кружку пива ближе к Лютику. Янтарные зрачки ведьмака Грифона тускло поблескивали из-под челки, отражая неровный свет свечи, стоявшей посреди стола. Из глубины зала по-прежнему доносился пьяный ор матросов, требовавших повторить балладу про чеканную монету, но здесь, в углу за балкой, их разговор был надежно скрыт от чужих ушей.

– Раз уж тебе интересно, маэстро, что Грифон забыл в повисской мерзлоте, – негромко произнес ведьмак, и его голос прозвучал на удивление спокойно. – То я отвечу просто: я прячусь. И жду. И, признаться, твоя песня про то, как тебе дали по зубам, едва не заставила меня пролить это пиво. На площади Иерарха зубы ломались в основном у людей Калеба Менге.

Лютик, который как раз собирался сделать очередной большой глоток, замер с кружкой у самого рта. Его глаза испуганно округлились, а цаплино перо на щегольской шапочке смешно дернулось в такт его внутреннему ступору.

– Погоди… – бард испуганно сглотнул, покосившись на два меча за спиной Экселя. – Так тот слух… О безумном мутанте в черном плаще, который среди бела дня разнес половину площади, заставил Знаками вспыхнуть инквизиторские костры и утащил из-под самого носа Менге девку-колдунью… Это… это был ты?

– Я не колдунью спасал, Лютик, а студентку Оксенфуртской Академии, – хладнокровно отчеканил Эксель, сделав глоток из своей кружки. – Но в остальном шпионы Дийкстры не соврали. Храмовая стража Новиграда знатно набедокурила, пытаясь сжечь не тех людей. Мне пришлось напомнить им, как работает ведьмачий Игни. А потом мы с Минервой трое суток летели галопом до самой ковирской границы, пока Охотники за колдунами пускали по нашему следу новиградских гончих.

Лютик судорожно поставил пиво обратно на стол, и его пальцы в расшитых шелковых манжетах заметно задрожали. Бард поспешно навалился грудью на стол, переходя на испуганный, шпионский полушепот:

– Холера, Грифон… Да ты хоть понимаешь, КТО ты такой на Юге прямо сейчас? Менге объявил тебя личным врагом веры! Твои приметы висят на каждом броде у Понтара! Весь Реданский фронт шепчется о Черном Грифоне, который испарился в тумане Повисса. И после всего этого ада… ты сидишь здесь, на окраине Грозового Ручья, и пьешь ковирский эль? Что ты забыл в этой глуши, если девка, как ты говоришь, спасена?

– Студентка уже плывет на купеческом когге Герхарда в безопасные земли Седмиречья, – спокойно соврал ведьмак, удерживая лицо бесстрастным. – А я остался в Повиссе, потому что взял один очень необычный контракт у местной знати. Проклятие крови в лесной чаще. Отрабатываю свои сто двадцать крон награды, Лютик. И мне нужно переждать здесь ровно неделю, пока лесные духи готовят алтарь для ритуала. Так что твое появление здесь со своими чеканными монетами – весьма своевременное развлечение. На Большаке в одиночестве неделя тянется слишком долго.

Лютик расслабленно откинулся на спину, и на его холеное лицо постепенно вернулась привычная, оксенфуртская наглая ухмылка. Он поправил лютню на коленях и весело подмигнул мутанту:

– О, ну разумеется! Куда же ведьмаку без проклятий, чудовищ и мешков с золотом повисских вельмож! Но раз уж ты рассказал, как набедокурил у Менге, то теперь моя очередь платить за пиво новостями, Грифон. Вести с Юга придут тебе не по вкусу. Пока ты тут собираешь травки для своих духов, в Оксенфурте и Новиграде закручивается такое пекло, что твой новиградский костер покажется детской забавой…

Лютик сделал еще один глубокий глоток повисского эля, утер пену с усов и, воровато оглянувшись на шумящий зал таверны, придвинулся к Экселю почти вплотную. Его франтовское цаплино перо на шапочке затрепетало, а на лице появилось выражение глубокой, таинственной важности.

– Профессора в Оксенфурте говорят, что Континент сошел с ума, Грифон, – тихо, почти одними губами зашептал бард. – Я уехал из академии всего неделю назад, и поверь, шляхта и купцы на Юге бьются в настоящей панике. После того как нильфгаардцы выкосили нашу десятую пехотную линию под Майеной, реданские полки начали… хаотично откатываться назад. Бегут, сдавая деревню за деревней. Черные прут как лавина, Эмгыр уже упивается легкой победой, но… тут есть одна странная, пугающая деталь.

Эксель слегка прищурил свои янтарные кошачьи глаза, тактически впитывая информацию. Ведьмак Грифона оставался неподвижен, но его ум мгновенно начал сопоставлять факты.

– И в чем странность, Лютик? – негромко спросил Эксель. – Обычный позорный разгром ополчения в чистом поле. Северяне никогда не умели держать удар легионов без сомкнутых щитов.

– В том-то и фокус, дорогой мой, что это не просто разгром! – Лютик нервно постучал пальцами по деке своей лютни. – Редания катится назад до самых стен Новиграда, оголяя фланги, но король Радовид при этом… полностью прекратил набор рекрутов. Зато литейные мануфактуры Оксенфурта коптят небо день и ночь так, что дышать нечем! Мои знакомые студенты-инженеры рассказывали в корчмах, что из замковых арсеналов по ночам тайно, под брезентом, вывозят сотни новейших тяжелых пушек и дальнобойных мортир. И всю эту грохочущую артиллерийскую армаду везут вовсе не на передовую. Её прячут в лесных просеках и капонирах прямо вокруг Новиграда.

Бард сделал паузу, его эспаньолка судорожно дернулась.

– Я, конечно, не военный стратег, а всего лишь скромный служитель муз, – Лютик горько ухмыльнулся, поправляя свой бордовый шелковый колет. – Но даже моему поэтическому уму ясно: Радовид Пятый задумал нечто чудовищное. Он не безумен, вернее, безумен, но извращенно гениален. Он намеренно заманивает армию Нильфгаарда под самые стены Вольного Города. Черные будут уверены, что зажали Север в капкан, сомкнут ряды для победного штурма, и вот тогда… Вот тогда Радовид захлопнет эту мышеловку. Он готовит им страшную, кровавую западню. Новиград превратится в гигантскую печь, омытую огненным ливнем реданских пушек. И когда это случится, ведьмак, Нильфгаард содрогнется.

Эксель молча опустил взгляд на свою кружку пива. План Радовида, о котором Лютик мог только догадываться по пьяным слухам оксенфуртских кабаков, в ведьмачьей голове Грифона мгновенно обрел четкие, зловещие контуры. Новиградский капкан безумного короля был реален. И эта большая война неизбежно должна была вернуться к стенам города, откуда сам Эксель едва унес ноги.

Лютик потянулся к своей кружке, собираясь сделать очередной глоток, но его взгляд, натренированный замечать любые детали на шенгольских костюмах, внезапно замер на груди Экселя. Серебряная шпилька Анны слегка сдвинулась в сторону, и при багровом отсвете масляной лампы бард наконец-то отчетливо разглядел массивный медальон ведьмака.

Челюсть Лютика снова поползла вниз, а кружка замерла в воздухе. Он перевел взгляд на левое плечо Экселя, где был вышит золотой грифон, а затем снова уставился на его шею.

– Погоди… – бард нахмурился, его оксенфуртская наглость мгновенно сменилась искренним, глубоким недоумением. – Ты же сам сказал, что ты из Школы Грифона. Черный Грифон, так тебя кличут на Юге. Но на твоей шее… Холера, да это же оскаленный серебряный Волк! Точно такой же, как у Геральта! Я этот оскал из тысячи узнаю, он мне во всех кошмарах снится, когда Белый Волк начинает бурчать про контракты. Откуда у тебя медальон чужого цеха, Эксель? Вы же, ведьмаки, чужие символы просто так не носите.

Эксель тихо, горько ухмыльнулся. Он осторожно опустил пальцы в кожаной перчатке на холодное серебро Волка, и медальон тускло блеснул в полумраке угла. Этот вопрос Большака преследовал его слишком долго.

– Ты прав, Лютик. Чужие символы мы не носим, – негромко произнес Грифон, и его янтарные глаза под тенью капюшона налились глубокой, меланхоличной памятью. – Когда Каэр Серен был разрушен чародейками Капитула, я остался совсем один. Юный ведьмак, чудом выживший после Испытания Травами, без дома, без наставников, с одной лишь ненавистью в груди. Когда я изучал нашу историю, среди старых свитков и шпионских донесений мастеров Грифона я нашел где находится Каэр Морхен, тайной обители Волка в синих горах Каэдвена. Тогда я не знал, понадобится это мне, вот и пригодились эти знания.

Лютик затаил дыхание, боясь прервать ведьмака. Даже шум пьяного зала портовой таверны, казалось, стал тише.

– Я шел туда два месяца через обледенелые перевалы, – продолжил Эксель, и его голос звучал ровно, со всей суровой простотой Большака. – Думал, Волки пристрелят меня из арбалетов прямо на подходах к Мучильне. Но старый Весемир… Весемир оказался мудрее. Когда он увидел меня истощенного, полузамерзшего у ворот, он не стал обнажать сталь. Каэр Морхен приютил меня на ту зиму. Они отогрели меня, делили со мной последний овес для лошадей, эликсиры и место у камина. Весемир лично вытащил из сусеков этот запасной серебряный медальон Волка и отдал его мне. Сказал носить в знак того, что у Черного Грифона теперь есть дом, куда он может вернуться, когда Большак станет слишком суровым.

– Так ты… ты был в Каэр Морхене? – прошептал потрясенный Лютик, подаваясь вперед. – Ты знаешь их всех?

– Я знаю их всех, маэстро, – Эксель тепло улыбнулся, глядя на ошарашенное лицо барда. – Я тренировался на их бревнах-маятниках. Я пил ведьмачью сивуху с Ламбертом, пока Весемир не видел. Я до хрипоты спорил о геометрии Знаков с Эскелем. И я не раз сидел у одного костра с твоим Белым Волком, слушая, как Геральт ворчит на судьбу, Континент и… на одного назойливого трубадура, который вечно путается у него под ногами. Они предложили мне приезжать в Каэр Морхен каждую зиму. И этот Волк на моей груди – напоминание о том, что ведьмачье братство шире, чем границы одного цеха.

Лютик обессиленно откинулся на спину, качая головой, и на его лице проступила смесь неописуемого восторга и творческого благоговения.

– Ну надо же… – выдохнул бард, судорожно хватаясь за лютню. – Какая история! Какая монументальная, пронзительная драма! Геральт мне ни разу про тебя не рассказывал, суровый чурбан! Значит, ты член их волчьей семьи… Холера, Грифон, да на эту тему я напишу такую балладу, что Ковир содрогнется! «Братство двух цехов»! «Грифон в волчьем логове»! Мы разделим с тобой славу, клянусь моей лучшей струной!

Эксель лишь иронично покачал головой, натягивая глубокий черный капюшон обратно на глаза. Тайна его медальона была раскрыта, Лютик вернул себе привычный поэтический кураж, а впереди их ждала долгая неделя ожидания вестей из Новиграда.