Текст книги "Сгорая от любви (ЛП)"

Автор книги: Рокиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Её глаза блестят от слез при упоминании дочери, чью личность я присвоила. Чувство вины мертвым грузом давит на грудь, а желудок сжимается в тугой узел.

– Мари, я… – шепчу я, слова с трудом срываются с губ. Я прижимаю ладонь к сердцу. – …Я буду вечно вам благодарна. Я никогда не стану настоящей Ясмин, она навсегда останется истинной дочерью своих преданных родителей и сестрой этого очаровательного сорванца. И я в жизни не смогу отблагодарить её за то, что ношу её вещи и сплю в её постели…

Она останавливает меня взмахом руки.

– Видеть тебя в её вещах помогает хотя бы немного заполнить ту пустоту, что оставило её исчезновение. Тебе не нужно извиняться или бояться, что ты занимаешь чужое место. Мы стали твоей семьей, готовой спасти тебя, когда ты идешь ко дну, и пойти на ложь ради поддельных бумаг… – Она заговорщически подмигивает мне, что заставляет меня улыбнуться.

Я сжимаю её ладонь. Семья. Я понятия не имею, что это значит, и даже не знаю, была ли она у меня когда-то. Есть ли у меня отец или мать? Искали ли они меня все эти годы? Вопросы, на которые у меня нет ответов, но Дорси дарят мне покой, который я боюсь потерять; покой, который пахнет теплой выпечкой, что Мари готовит по утрам, который звучит раскатистым смехом Ганса, когда я обыгрываю его в карты, и который отражается на лице Лоффи, когда он хватается за голову, потому что только что что-то разбил.

– Сестренка, я готов!

Худенькие ручонки обхватывают мою ногу. Я опускаю взгляд – Лоффи тянет меня за собой.

– Пошли, пошли, – умоляет он.

Мари утирает слезы, улыбается и кивком головы велит мне идти за ним.

Я киваю, беру его за руку, и мы переходим в гостиную.

– Какую таблицу повторим сегодня?

– На пять?

Я качаю головой:

– Лоффи, нельзя постоянно выбирать только пятерку!

Он бурчит что-то невнятное себе под нос.

Я – Ясмин Дорси, дочь Мари и Ганса Дорси. Никто и никогда не узнает правду.

Мари приготовила столько рыбных закусок для дегустации, что присланная Олсенами машина теперь забита под завязку. Стоило ей узнать, что нам поручили бранч для фестиваля фонарей, как она развернула на кухне такую бурную деятельность, какой я еще не видывала.

Водитель нетерпеливо барабанит пальцами по рулю.

– С таким умопомрачительным ароматом вести машину – настоящее испытание.

Сидя на переднем пассажирском сиденье, я поворачиваю голову и кошусь на пакеты сзади. Мари меня убьет, если они перевернутся на какой-нибудь кочке.

– Это должны были быть всего лишь образцы, но мама вечно все преувеличивает, – я снова перевожу взгляд вперед и перебираю пальцами ремень безопасности. – Я пыталась ей сказать, что это, пожалуй, чересчур, но…

Мужчина почесывает бороду на подбородке.

– Олсены будут просто счастливы, мисс Ясмин.

Автомобиль сбавляет ход посреди обледенелой дороги, металлические ворота распахиваются, и взору открывается двухэтажный деревянный дом. Я подаюсь лицом к стеклу; простота этого жилища поражает меня. Никакой вычурной роскоши, чтобы выставить напоказ свое положение, – обычный, скромный деревянный особняк, точно такой же, как у остальных жителей этой земли.

Машина останавливается перед дверью, водитель выходит, и я следую его примеру. Морозный воздух обрушивается на меня мгновенно; я сильнее кутаюсь в пальто и поспешно открываю заднюю дверцу. Хватаю пакеты – по два в каждую руку, – и тепло от еды приятно согревает пальцы.

– Добро пожаловать! – Голос звучит нежно и мелодично. Аласи Олсен закидывает длинные каштановые волосы за спину и приветственно поднимает руку. Её глубокие темные глаза с явным восторгом устремляются на пакеты. – Я знала, что Дорси меня не подведут, заходи скорее, погрейся. – Взмахом руки она приглашает меня внутрь.

Я переступаю порог, и она тут же забирает у меня два пакета.

– Давай их сюда, отнесем на стол и начнем пробовать! Предупреждаю, Нанук сметет все в один миг. Этот парень – сущий зверь в человеческом обличье.

Я улыбаюсь. Нанук – это, должно быть, её брат. Отец Ганс упоминал, что именно он стал губернатором Гренландии после недавней кончины их родителя. Интересно, каково это – взвалить на себя такую внезапную ответственность? Мы идем по узкому коридору, стены которого сплошь увешаны семейными фотографиями. На одной из них я узнаю маленькую Аласи, а рядом с ней сидит надутый мальчуган со скрещенными на груди руками.

– М-м-м, пахнет едой! – Мужской голос нарушает тишину, и Аласи закатывает глаза. Мы заходим, судя по всему, в гостиную. Практически во всю стену тянется уютный кожаный диван, а в центре комнаты стоит деревянный стол. Благодаря камину, от которого исходит приятное тепло, я мгновенно согреваюсь.

Парень с косичками, собранными на затылке, и оливковой кожей буквально тонет в подушках дивана, расплываясь в широкой улыбке.

– Бинго! А я как раз почувствовал легкий голод.

– Спаси нас кто-нибудь. Объясняю, дорогая Ясмин: у желудка моего брата есть начало, но ученые до сих пор не нашли, где он заканчивается. Исследования все еще ведутся.

Он хлопает в ладоши:

– Очень остроумно. Ты никогда не думала пойти работать в цирк?

Я едва сдерживаю порыв рассмеяться в голос.

– Глядя на тебя, я думаю об этом каждый день, но наш отец в гробу бы перевернулся, узнай он, во что превратилась его фамилия. – Аласи направляется к столу, и я иду следом. Близнецы Олсен продолжают обмениваться колкими шпильками, и у меня наводящая улыбка сама собой появляется на лице от этих завуалированных проявлений братской любви. Неужели мы с Лоффи станем такими же, когда вырастем?

Я опускаю пакеты на стол и достаю контейнеры с разнообразными закусками для фестиваля.

Прочистив горло, я заставляю близнецов обернуться ко мне.

– Мы решили представить вам каждый вид рыбы через совершенно новый рецепт. – Я наизусть повторяю слова мамы, которые она заставила меня зазубрить до полного изнеможения, так что они мне чуть ли не снились. – Эти кусочки завернуты в листья латука с добавлением капли соуса, который подчеркивает вкус начинки. Уверяю вас, они будут буквально таять во рту. – Я расставляю блюда на столе, и их глаза загораются неподдельным аппетитом.

– Пожалуйста, угощайтесь. – Я протягиваю им приборы, которые привезла с собой.

– О боже, я так ждала, когда ты это скажешь! – Аласи откусывает кусочек сэндвича с лососем, зажмуривается и смакует его так, будто не ела несколько лет.

– М-м-м, – стон наслаждения вырывается у Нанука. Я потеряла счет тому, сколько разных порций он уже умудрился запихать в рот, и теперь с трудом разбираю его слова. – У тефя офень прияфный гофос, и гофоришь ты инфересно, но нельзя болтать перед едой… дорогая?..

– Ясмин, – тихо произношу я. – Ясмин Дорси.

Он кивает, продолжая жевать с набитыми щеками, и я сильно сомневаюсь, что он вообще расслышал мое имя. Мои губы расплываются в улыбке – мне не терпится рассказать маме, как высоко оценили её тяжелый труд.

– Мы будем рады добавить, убрать или изменить все, что вам не понравится, – добавляю я, выставляя оставшиеся порции. – Это лишь первые наброски, в течение недели мы можем привезти еще образцы на пробу.

– Теперь я понимаю, почему папа выбрал в качестве поставщиков именно вас. – Аласи промакивает уголки губ салфеткой. – Это просто феноменально. Думаю, нам понадобятся огромные объемы, как я уже упоминала. Еды должно хватить на весь вечер… Как думаешь, вы справитесь?

Я моргаю от неожиданности:

– Значит, все подходит?

– Ясмин, верно? – Нанук одной рукой сгребает еще пять порций. – Как действующий губернатор земель Гренландии… – Он прижимает свободную ладонь к груди в районе сердца, выпячивает грудь с набитым едой ртом и прочищает горло: – Я, Нанук Олсен…

– Единственный момент, когда ты вспоминаешь о своем титуле, – это когда на кону стоит еда.

Я оборачиваюсь. Прислонившись к дверному косяку, стоит мужчина, который спас Лоффи, – широкоплечий, со скрещенными на груди руками. Шрам, пересекающий его правый глаз, снова заставляет меня внутренне содрогнуться. Его взгляд останавливается на мне.

– Элайджа, напоминаю тебе, что подобные оскорбления в адрес губернатора чреваты последствиями, – парирует Нанук, но Элайджа смотрит на меня настолько пристально, что я невольно начинаю сомневаться, не застряло ли у меня что-то в волосах.

– Привет, Ясмин, – негромко произносит он.

Что он здесь делает? Я заставляю себя улыбнуться:

– Господин Элайджа.

– Давай на «ты». – Он подходит к столу, опирается на него ладонями и барабанит пальцами. – Это ты сама приготовила?

Суровость его черт лица резко контрастирует с мягким, вкрадчивым тоном голоса. Уголки его губ теплеют, и он адресует мне точно такую же улыбку, как и в нашу прошлую встречу.

– Моя семья, – шепчу я. – Я лишь немного помогала. Хотите… – я осекаюсь. – Хочешь попробовать?

Он кивает, и я передаю ему рулетик из меч-рыбы, заправленный соусом ручной работы, который приготовила мама.

– Как там малыш? – Он берет угощение и проглатывает его в мгновение ока.

– С Лоффи все хорошо, спасибо еще раз за… ну… за все.

Я нервно перебираю край своей кофты, надеясь выглядеть непринужденно: мне совсем не нужен новый допрос о моем прошлом. Он лишь понимающе кивает, и прежде, чем он успевает задать очередной вопрос, я прошу Аласи показать, где здесь ванная. Спрятаться там, пока они не закончат дегустацию, кажется мне единственным разумным выходом.

– Не торопись! – Голос Аласи затихает в глубине коридора.

Я поворачиваю ключ в замке. Размеры ванны заставляют меня буквально раскрыть рот от изумления. Лоффи бы просто с ума сошел от такого зрелища. Он бы вообще не вылезал из воды. Когда я в последний раз помогала ему купаться, мне пришлось подкупать его шоколадом, чтобы он соизволил выйти. Я улыбаюсь одному лишь воспоминанию об этом.

Подхожу к огромному окну, которое заливает светом всю ванную комнату, отодвигаю занавеску – небо затянуто пушистыми, мягкими облаками.

Если, когда я вернусь домой, погода останется такой же чудесной, нужно будет обязательно взять Лоффи на прогулку.

Но улыбка мгновенно сходит с моего лица, стоит мне заметить мужчину, сидящего спиной ко мне на небольшом холме в полном, абсолютном одиночестве. На нем нет ни пальто, ни куртки. Я хмурюсь… температура на улице определенно ниже нуля. Вглядываюсь сильнее: он не шевелит ни единым мускулом. Неужели он замерз насмерть? Вдруг ему плохо или он потерял сознание?

Я крепко сжимаю край шторы, готовая задернуть её и побежать звать на помощь ребят в гостиной, как вдруг он наклоняется к самой земле. Опускает ладони на траву, и его губы… его губы целуют стебли прямо у его ног.

Мое сердце пропускает удар. Я прижимаю руку к груди и только сейчас замечаю, что мои пальцы мелко дрожат.

– Что со мной такое? – шепчу я, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Я снова устремляю взгляд в окно, и странная, давящая тяжесть заполняет мою грудь. Мужчина поворачивает голову в профиль, и в ту же секунду я узнаю парня, который вытащил меня из воды, – того самого, чья кожа была настолько горячей, что напоминала раскаленную лаву. Это он.

Тысячи вопросов роем проносятся в голове. Что он делает здесь, сидя на пронизывающем милосердном холоде посреди этого пустыря? Почему он поцеловал этот клочок земли? И как он до сих пор не потерял сознание от стужи?

Но самое главное…

Я приоткрываю губы:

– Почему мне так невыносимо грустно?

Глава 4

Знаешь, Лавиния, у меня осталась всего одна вещь, напоминающая о тебе. Тот плюшевый мишка, которого ты так любила и который напоминал тебе обо мне, когда ты скучала. Теперь я сам прижимаю его к себе, когда мне не хватает тебя.

Письмо номер 31

– Артур

Ясмин

Я закрываю пятый контейнер, плотно обматывая края пищевой пленкой, и переставляю его в угол гостиной к остальным готовым посылкам. Вот так должно быть в самый раз. Перевожу взгляд на стол: осталось еще восемь, и я закончу.

Вытираю лоб рукавом, как вдруг до моих ноздрей доносится отчетливый запах гари.

– Папа, проверь, пожалуйста, духовку! – С этими бесконечными заказами для фестиваля мы рискуем остаться без ужина. Мы работаем без продыху весь день.

– Слушаюсь! – бурчит он, поднимаясь с ковра и едва не наступая на коробки с едой. Его шаги эхом отдаются на кухне. Он принимается шумно щелкать переключателями, и краем глаза я замечаю, как отец чешет затылок, уставившись на кнопку выключения с растерянным видом ребенка, потерявшегося в супермаркете.

Я беру со стола следующий контейнер и обтягиваю его пленкой.

– Нажми дважды на красную. – Звук выключившейся духовки заставляет меня облегченно вздохнуть. Справился.

– В мое время эти штуковины были куда проще, – ворчит он.

– А еще в твое время у тебя были мускулы, которыми ты мог сдвинуть целую телегу с рыбой. – Мама Мари заходит в гостиную, неся новую партию упаковочной пленки. – Но мы ведь не жалуемся на это каждый день, Ганс.

И снова эти вечные препирательства. Но за ними кроется вся нежность любви, которая так и не увяла с годами.

Мари опускается рядом со мной и помогает запечатать последние коробки.

– Думаю, на сегодня работы достаточно. Завтра будь аккуратнее, когда повезешь все это в поместье Олсенов. Не хотелось бы, чтобы контейнеры перевернулись по дороге.

– Наверняка мне помогут их донести. – Я прочищаю горло, отрезаю кусок пленки и закрываю коробку. – Они совсем не такие, какими представляешь себе членов правящей семьи: невероятно отзывчивые и простые в общении.

– Ну, мы ведь не часть королевств. Ты что, ожидала увидеть там стражников и золотые фонтаны? – Мари отвечает мне тем же тоном, каким я обычно объясняю правила Лоффи. – Близнецы Олсен – твои ровесники, они просто продолжают традиции своей семьи, которая долгие годы оберегала нас от конфликтов и бессмысленных войн за престол.

Я киваю. Династия правителей, которая предпочитает жить бок о бок со своим народом, не утопая в безумной роскоши и не прибегая к тирании.

Ганс опускается в кресло справа от меня.

– Господин Олсен был великим человеком, его уход стал настоящим ударом. На его похоронах плакал каждый житель этой земли. Он не был из тех правителей, что кичатся короной и скипетром. – Отец качает головой и почесывает бороду. – Нет-нет. Он каждое утро приходил на рынок, покупал рыбу у нас и у других торговцев. Глядя на него со стороны, никто бы не признал в нем губернатора Гренландии. Он любил этот край сильнее, чем кто-либо другой. Какая невосполнимая потеря…

Фотографии на стенах дома Олсенов! Ну, конечно. Семейные портреты, развешанные вдоль коридора, теперь обретают в моих мыслях четкий, осмысленный контур.

Мари тяжело вздыхает:

– Они потеряли мать еще детьми, а два года назад не стало и отца. Близнецы обладают невероятной стойкостью – это истинный символ духа нашей земли.

Вот почему они не заводят разговоров о родителях и так привязаны друг к другу. Я сдвигаю упакованные коробки в один угол, чтобы завтра утром оставалось лишь собрать их и погрузить в машину.

– А как они погибли?

Ганс почесывает живот.

– Она – от болезни… – Он кривит губы. – …А вот его, его нашли мертвым в собственном доме. В спальне.

Мороз пробегает по коже, я замираю.

– Как? – шепчу я.

Убит в собственном доме. От одной этой мысли тяжелый камень давит на грудь.

– Вот это «как» все и пытаются понять. Он был слишком открытым правителем, доступным для любого гражданина. Но обратной стороной этой медали стало то, что в суматохе кто угодно мог войти и выйти из его дома – хоть с ножом, хоть с букетом цветов. – Тень ложится на его лицо, а вены на шее напрягаются. – Олсены всегда были мирными людьми, их никто не трогал, потому что они сами никогда не ввязывались в грязные дела. Кто бы это ни сделал, он понятия не имеет, насколько народ предан этой семье.

Я еще никогда не видела отца Ганса в таком состоянии. Он крепко сжимает кулак, его грудь тяжело вздымается, а с губ одна за другой срываются клятвы мести. Мне бы хотелось увидеть правителя, которого так искренне любили.

В этот момент гнетущую атмосферу нарушает Лоффи. Он влетает в комнату на полной скорости, задрав правую руку под прямым углом и сжав пальцы в кулак:

– Зло вернется и сотрет все с лица земли! – Он носится зигзагами между контейнерами, которые мы только что запечатали, и мое сердце замирает при каждом его прыжке.

– Вот опять началось, – бормочет мама Мари.

Лоффи проносится прямо передо мной, и я ловким движением подхватываю его под мышки. Попался. Я целую его в мягкую щеку, и его звонкий смех теплом разливается в моей груди.

– Ты разве не видишь, что бегать здесь опасно? – ласково говорю я ему.

Его глаза загораются:

– А можно мне завтра поехать с тобой?

Я опускаю его на свободный край ковра и присаживаюсь, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Только если сможешь без запинки рассказать мне таблицу умножения на восемь.

Её он ненавидит больше всего на свете. Я перепробовала массу способов, чтобы вбить её ему в голову, но все тщетно. Малыш обиженно надувает губы, хлопает ресницами и строит мне самые умилительные глазки на всем континенте.

Я качаю головой:

– Никаких щенячьих нежностей. На этот раз твоя уловка не сработает, давай, иди. – Я аккуратно подталкиваю его за плечо в сторону от еды. Он не спорит и, понурив голову, бредет в спальню.

Мари усмехается:

– На твоем месте я бы не радовалась раньше времени. – Она поднимается, потирая колени. – Знаешь ли, Лоффи умеет быть упрямым.

– Ну, не думаю, что он сможет за одну ночь выучить таблицу, которую ненавидит больше всего.

На этот раз смеется уже Ганс, и в их смехе сквозит какое-то заговорщичество, которого я не понимаю.

Беру свои слова обратно. Этот мальчишка меня обставил.

– Это их сад! Сестренка, посмотри, какая красота! – Этот детский голосок никак не вяжется с той хитростью, с которой он меня обманул.

Я наблюдаю за ним через зеркало заднего вида, пока мы въезжаем в ворота поместья Олсенов. Его губы расплываются в улыбке до ушей, ладошки прижаты к стеклу, а глаза жадно впитывают каждую деталь пейзажа.

– А мне можно там поиграть?

Я вздыхаю:

– Лоффи, сначала нам нужно доставить еду. И что я тебе говорила?

Он оборачивается:

– Я буду вести себя хорошо, – обещает он, прикладывая руку к козырьку, словно солдат.

Водитель улыбается:

– Какой образцовый ребенок! – Образцовый? Знали бы они, как он сегодня утром без единой запинки оттарабанил мне всю таблицу на восемь.

Машина останавливается, я открываю дверцу, и резкий холод пробирает меня до самых костей. И это при том, что сегодня я оделась в два раза теплее. Я достаю пакеты по одному, водитель помогает донести их до входа. Лоффи расстегивает ремень, пулей выскакивает наружу и, буквально открыв рот от восторга, застывает перед огромной, возвышающейся над ним дверью. Его глаза загораются еще ярче, когда он переводит взгляд на заснеженную поляну, окружающую дом.

Я хватаю его за руку и легонько щелкаю по носу:

– Никаких глупостей, – шепчу я сквозь зубы.

Он кивает, но у меня такое чувство, что мои слова для него – пустой звук по сравнению с тем восторгом, с которым он озирается по сторонам.

– С возвращением! – прерывает нас голос Аласи. – Привет, маленький сладкий пирожок!

Она грациозно спускается по ступенькам; её шея укутана в белый шарф, а длинные волосы мерно покачиваются в такт шагам.

Лоффи крепче сжимает мою ладонь, и я вижу, как его щеки заливает румянец.

– Он сегодня под большим впечатлением.

Лоффи прочищает горло:

– Очень приятно, Аласи Олсен. Я – Лоффи Дорси. – Он изображает подобие чинного поклона.

Она улыбается и отвечает ему легким реверансом:

– Мы с твоей сестрой немного поработаем ради фестиваля, а ты пока не хочешь поиграть в саду? – Она указывает рукой на заснеженную лужайку справа от нас.

Малышу не нужно повторять дважды. Он мгновенно вырывает руку и с криком мчится по дорожке, расправив руки в стороны, словно крылья.

– Будь осторожен! – кричу я вслед, но сомневаюсь, что он меня услышал.

Мы забираем пакеты из прихожей и переносим их в гостиную. Ярлыки, которые я наклеила утром, помогают распределять коробки, не открывая их. Аласи подает мне их одну за другой, а я аккуратно расставляю на столе.

– Что ты наденешь завтра?

Она имеет в виду на фестиваль?

– Я не планирую идти.

Аласи удивленно приоткрывает губы:

– Оу, ну конечно же ты пойдешь! Только не говори мне, что собиралась работать весь вечер.

«Ну вообще-то да. В смысле… а почему бы и нет?»

Она протягивает мне очередную коробку, недоуменно нахмурив брови:

– Ты всегда такая исполнительная?

Я забираю контейнер из её рук и ставлю его в общий ряд.

– Мне особо больше нечем заняться.

– Правда? – Она склоняет голову набок. – И какая же у тебя мечта? Ну, помимо работы в семейной рыбной лавке, разумеется.

Я улыбаюсь, уловив легкую нотку беззлобной иронии в её словах. Моя мечта.

– Видеть, как растет Лоффи.

– И всё?

– Играть с папой в карты, много-много раз.

– А еще?

– Готовить вместе с мамой, – признаюсь я.

Я тянусь к следующей коробке, но Аласи перехватывает её прямо у меня из рук.

– Расскажи мне о том, что касается лично тебя, Ясмин. О том, что сделало бы счастливой именно тебя. Какое-нибудь желание, которое не связано с семьей, а принадлежит только тебе одной.

– Я бы хотела… – шепчу я. Остаться частью этого пазла, из которого меня могут вышвырнуть в любой момент. Мои губы растягиваются в улыбке. – …У меня уже есть всё, что делает меня счастливой.

Аласи качает головой, бормочет что-то невнятное себе под нос и снова принимается подавать мне контейнеры. То, как она забавно морщит нос, меня смешит. В её глазах я, должно быть, кажусь сумасшедшей, которая предпочитает отсиживаться в тихой гавани вместо того, чтобы брать от жизни все. Но я просто не могу представить себе ничего более волнующего. Я зубами и ногтями цепляюсь за то, что имею сейчас, и за покой, который это мне приносит. Словно я ворую этот кусочек счастья у судьбы.

Я решаю вернуть ей вопрос:

– А чего бы хотелось тебе?

Она качает плечами:

– Смотря когда. Раньше я хотела рисовать.

«Раньше»? Её взгляд устремляется в какую-то неопределенную точку гостиной, тишина поглощает её, и вся та веселая ирония, с которой она подкалывала меня минуту назад, бесследно исчезает. Я молча продолжаю доставать контейнеры из коробок, уважая её уединение.

– Я обожала писать картины, – негромко добавляет она.

– Правда? Мне бы очень хотелось взглянуть на твои работы.

Она моргает, словно очнувшись от нахлынувших мыслей.

– Это в прошлом. Теперь я хочу совсем другого.

– И чего же?

– Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?

Я замираю. Она как ни в чем не бывало продолжает раскладывать вещи, а я ошарашенно смотрю на неё. Отец, убитый в этих самых стенах… Черт, Ганс ведь рассказывал мне об этом вчера вечером. Мороз пробегает по коже. Тяжело сглотнув, я делаю к ней несмелый шаг.

– Мне очень жаль… – тихо шепчу я.

И её повлажневшие глаза говорят о том, что другие слова здесь не нужны.

Спустя несколько часов непрерывной работы мы наконец заканчиваем со всеми коробками. Боже, как же я мечтаю просто лечь сегодня в кровать. Я опускаюсь на диван и усаживаю Лоффи к себе на колени. Мимо проходит Аласи с подносом, полным печенья; малыш тут же тянет руку и набивает рот так, что едва не давится. Ну кто бы сомневался.

Я хватаю стакан с водой, стоящий справа от меня, и подношу к его губам:

– Помедленнее!

Нанук буквально тонет в кресле напротив нас.

– Твой брат просто золото. Приводи его почаще.

– Да уж, он принес в этот дом немного искренней радости, – вздыхает Аласи, устраиваясь поудобнее рядом с братом. Когда они сидят вот так, бок о бок, их сходство поражает, хотя характеры у них абсолютно разные.

Лоффи залпом выпивает воду, протягивает мне пустой стакан и громко прочищает горло:

– Но вы же одинаковые!

Близнецы переглядываются и улыбаются.

– Они двойняшки, – объясняю я, ласково поглаживая его по спине. – Близнецы всегда очень похожи, видишь?

Он понимающе кивает:

– Вот это крутотень! – Он весело болтает ногами в воздухе, а затем выкладывает: – Представляешь, а если бы у Зла тоже был близнец? Это же двойная суперсила, сестренка!

Я закатываю глаза:

– Опять ты за свое?

Он заливисто хохочет, демонстрируя застрявшие между зубами крошки. Я лишь качаю головой, едва сдерживая смешок.

– Какая прелесть, – губы Аласи натягиваются в тонкую, натянутую линию. – Но откуда… с чего ты… – Она озадаченно чешет макушку.

– Моя сестра хотела спросить: откуда ты вообще это взял, чемпион? – Нанук подпирает подбородок кулаком и выжидающе смотрит на него.

Лоффи резко умолкает и косится на меня. Надо же, включил скромника.

– Он просто помешан на этом. Услышал какую-то историю на рынке и с тех пор никак не угомонится.

Нанук одобрительно хлопает в ладоши:

– Потрясающий малый! – В этот момент раздается телефонный звонок, вынуждая его выйти из комнаты.

«Потрясающий» – это пока дело не доходит до уроков, правил поведения и умения не влипать в неприятности.

Аласи поднимается на ноги:

– Пойду предупрежу водителя, что вы готовы ехать.

– Спасибо, – тихо отвечаю я. Стоит ей скрыться за дверью, как Лоффи шустро сползает с моих колен.

– Я сейчас, заберу сокровище, которое нашел до этого, – бросает он на ходу.

– Живее, нам пора домой, – напоминаю я.

Он кивает и уносится прочь. Я тяжело вздыхаю, откидываюсь на спинку дивана, и мои веки наливаются свинцовой тяжестью. Если бы я могла, я бы уснула прямо здесь. В полном одиночестве среди этих стен, старинных ваз и аромата теплого печенья, испеченного Аласи.

Однако тяжелые шаги Лоффи, напоминающие подземные толчки при землетрясении, бесцеремонно нарушают тишину. И вот он уже стоит передо мной, мертвой хваткой вцепившись в плюшевого мишку. Игрушка выглядит ужасно потрепанной и старой, её некогда яркий мех поблек и выцвел.

– Где ты его взял, Лоффи?

– Я играл в саду, и он меня позвал! Можно мы заберем его домой? Он мне так нравится!

Наверное, какая-то старая детская игрушка близнецов Олсен. Скорее всего.

– Я куплю тебе нового, чистого мишку, обещаю. Этот не наш, и он может быть очень дорог для Аласи или Нанука. Мы не можем его взять, – я стараюсь говорить как можно мягче, отчетливо выговаривая каждое слово.

Малыш обиженно кривит губы:

– Но мне нужен этот! – Он поднимает игрушку повыше, но в этот момент одна лапа мишки с треском отрывается и падает на пол. Лоффи мгновенно бледнеет. – Ой… я нечаянно.

Я поднимаю оторванную деталь и осматриваю лопнувший шов – дома работы на швейной машинке буквально на пару минут. Лоффи виновато опускает плечи. Я глажу его по волосам, заставляя посмотреть на меня:

– Мы починим его, не переживай. Сейчас дождемся Аласи и спросим, можно ли забрать его с собой. Скажем, что подлечим его.

Внезапно низкий мужской голос разрезает воздух, словно выкачивая весь кислород из комнаты:

– Кто позволил тебе трогать его?

Сердце уходит в пятки. Я резко поворачиваю голову: у дверного косяка стоит мужчина пугающей, порочной, золотой красоты. Его руки обтянуты черными кожаными перчатками, а взгляд намертво прикован к Лоффи. Я взлетаю с дивана как ошпаренная, все еще сжимая в руке оторванную лапу медведя. Этот человек буквально притягивает к себе все тени в комнате, и Лоффи от ужаса прячется за мои ноги.

– Ты оторвал ему лапу, – ледяным шепотом произносит он. Он медленно шагает к нам, и мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Когда он останавливается всего в паре шагов, мое сердце начинает бешено колотиться. – Знаешь, что за этим следует?

Лоффи мертвой хваткой впивается ногтями в мою ногу.

– Это значит, что я должен оторвать лапу тебе, – чеканит он с такой убийственной серьезностью, что сомневаться в его намерениях не приходится. Я чувствую, как моего брата буквально трясет от страха. Неужели обязательно так издеваться над ребенком?

Я приоткрываю рот:

– Вы его пугаете.

Мужчина присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с Лоффи.

– Я еще даже не начинал. Выходи давай, я оторву её быстро.

Малыш прижимается ко мне еще сильнее.

– Перестаньте! – повышаю я голос.

– Или ты хочешь, чтобы я сжег её? Чтобы ты раз и навсегда запомнил, что чужие вещи трогать нельзя? – Уголки его губ расползаются в жутком оскале, который пугает даже меня. Ладно, это уже слишком.

Он протягивает руку в черной перчатке к Лоффи, но я на опережение перехватываю его, крепко сжав пальцы вокруг его запястья. Я изо всех сил впиваюсь ногтями в его кожу, мгновенно ощущая, какая она неестественно горячая.

– Я сказала: прекратите, – отчетливо выговариваю я каждое слово.

Его глаза вспыхивают и переключаются на меня. Но на этот раз в них нет слез тоски или ностальгии. Он смотрит на меня с диким, неподдельным изумлением – так, словно столкнулся с системной ошибкой мироздания.

Он слегка наклоняет голову, его взгляд мечется к точке, где мои пальцы сжимают его запястье.

Его зрачки расширяются:

– Ты только что дотронулась до меня.

Артур

– Ты только что дотронулась до меня.

Но она не вспыхивает пламенем. Она не превращается в пепел, не кричит, объятая огнем. Ничего. Абсолютно ничего. Я тупо уставился на её тонкие пальцы, которые держат мое запястье с такой силой, что это едва ощутимо щекочет кожу.

– Хочешь и мне руку оторвать? – шипит она сквозь зубы.

Я сужаю глаза, судорожно анализируя каждую деталь этого контакта, но в ней ничего не меняется. Никаких ожогов. Ей не больно. Пустота.

– Ах нет, может, хочешь сжечь её мне? Чтобы напомнить, к чему мне нельзя прикасаться? Ты ведь только так умеешь общаться, да?

Странная энергия начинает покалывать мои пальцы, но это вовсе не то дикое наслаждение, которое я испытываю, когда ярость огня вырывается из моего тела наружу. Нет. Всё иначе. Такое чувство, будто она… высасывает мою силу.

Она. Девчонка, обладающая лицом и телом той, по кому я выл месяцами. Той, кого я заживо похоронил в самых темных чертогах своей истерзанной души. Я позволяю себе задержать взгляд на её лице лишь на долю секунды. Она стоит прямо передо мной, гневно выгнув брови, а её щеки пылают так, словно готовы взорваться в любой момент.

«Это не она», – повторяю я себе. «Это не она». Повторяю еще раз. «Это не она». Но моему сердцу плевать на доводы разума – оно бьется как безумное, словно голодный младенец, который не желает ничего слушать.

– Что здесь происходит? – голос Элайджи громом разносится по гостиной. Позади него застывает Аласи; её улыбка мгновенно тает, стоит ей почувствовать висящее в воздухе мертвенное напряжение.

В ту же секунду хватка пальцев девчонки на моем запястье слабеет, уступая место полнейшему замешательству. Она резко отдергивает руку и крепко берет за ладонь своего братишку.

– Спросите у своего коллеги, – бросает она, глядя на Элайджу. – Он с радостью объяснит вам, как угрожал сжечь ребенка. С вашего позволения.