Текст книги "Сгорая от любви (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
Его слова звучат невероятно рационально, логично и выверено – он произносит их без малейшей запинки или тени сомнений в голосе. И всё же… что-то внутри меня отчаянно отказывается верить в эту идеальную ложь.
Я плотнее кутаюсь в воротник своего зимнего пальто, и, между нами, снова вырастает глухая, монументальная стена молчания.
– И это и был тот самый роковой, великий вопрос, ради которого ты притащилась на этот мороз? – Артур делает глоток минеральной воды из бутылки.
Ледяной ветер безжалостно покалывает мои щеки. Я шмыгаю носом и выпускаю изо рта облачко белого пара: – Да. Именно он.
Я вполне могла бы прямо сейчас подняться, вернуться в теплое, уютное здание спорткомплекса и пить горячий чай, но… «Я ненавижу есть в одиночестве».
Та щемящая, хрупкая уязвимость, которую я только что мельком подсмотрела в его заблокированном прошлом, тяжелым якорем удерживает меня на месте, не позволяя сделать ни шагу прочь. Я вытягиваю ноги на снегу и принимаюсь бездумно рассматривать верхушки вековых сосен, покрытые тяжелыми белыми шапками. Несмотря на то, что арктический холод уже начинает медленно пробираться сквозь слои одежды, проникая в самые кости, я не двигаюсь с места.
Мысль о том, чтобы просто бросить его здесь одного на этом холме, мое тело отвергает на каком-то клеточном, базовом уровне. Артур молча жует свой обед, а я продолжаю сидеть рядом с ним в абсолютном, почти религиозном молчании.
Та пугающая, мрачная тьма, которая плотным коконом окутывает его фигуру, по всем законам логики должна была бы внушать мне первобытный страх. Она должна была бы заставить меня держать максимальную дистанцию – именно так, как умоляла Аласи. Но я физически не могу ослушаться приказов собственного тела. Он притягивает меня к себе, словно самый мощный в мире ментальный сгусток гравитации, и я просто безропотно подчиняюсь этому притяжению в своей безумной, отчаянной попытке собрать воедино разрозненные осколки прошлого и хоть немного унять этот непрекращающийся, мучительный зов инстинктов.
Словно этот опасный, угрюмый Артур соткал вокруг себя невидимую, сложнейшую паутину, которую я готова безропотно терпеть несмотря на то, что абсолютно ничего о ней не знаю. Или, возможно, всё это – лишь глупая, банальная жалость к человеку, который на самом деле всей душой ненавидит одиночество, но во время каждого приема пищи упорно уходит страдать один на заснеженный холм.
Глава 14
«Эдоардо никогда не умел справляться с паническими атаками. Его единственная реакция на них – забиться в какое-нибудь крошечное, замкнутое пространство и покорно ждать, пока шторм утихнет. Точно так же он сейчас поступает и со мной. Заперся в своем неприступном дворце и трусливо ждет моей неизбежной мести».
– Из письма № 162.
Артур
Королевство Америка
Вирджиния
Придворный библиотекарь, старик Пит, с глухим кряхтением опускает на дубовый стол очередную тяжелую стопку из пяти книг. Горб на его спине настолько деформировал позвоночник, что бедняга вынужден постоянно оставаться в согнутом положении. Он аккуратно, одну за другой, очищает потрепанные обложки специальной бархоткой. Вековая пыль мгновенно взмывает в воздух и щекочет мне ноздри; я судорожно прижимаю ладонь к губам, подавляя подступающий приступ кашля.
– Это самые старые фолианты, какие мне только удалось отыскать на нижних ярусах, дитя мое. Если стамять мне не изменяет, на самых верхних стеллажах должно быть еще несколько подобных экземпляров.
– Я и так злоупотребляю твоим безграничным гостеприимством и добротой, Пит, – я устало тру глаза ладонями.
Мне не удается сдержать короткий зевок – я заперта в этом душном книжном склепе с самого раннего утра.
– Сейчас я закончу с этими томами, а завтра, если я не слишком сильно тебя стесню, вернусь и обследую те полки, на которые ты указал.
Старик медленно поглаживает длинную, белую как лунь бороду на подбородке. Глубокие морщины вокруг его глаз разглаживаются, и он одаривает меня удивительно теплой, отеческой улыбкой: – Ну что ты, милая, о каком стеснении речь! Уже много лет никто не составлял мне компанию здесь, наверху. Время от времени сюда заглядывает какой-нибудь молодой послушник, чтобы забрать один-два тома по приказу Жрецов… но, увы, в наши дни никто больше не испытывает подлинного, живого интереса к нашей истинной истории.
К истории, цепочку событий которой я сама уже который день мучительно пытаюсь восстановить по крупицам. Это практически невозможно, ведь всё, на что я натыкаюсь – лишь заезженные, переписанные под копирку официальные догмы. Никаких конкретных фактов о последствиях проклятия Зла. Только сухие, клишированные аннотации, перечисляющие три священных знамения и призывающие к беспощадной, кровавой охоте на ведьм против него. Эти абзацы повторяются из книги в книгу в бесконечной, абсолютно бесполезной последовательности. Ни единого намека на то, что за официальной версией Жрецов скрывается какая-то иная, пугающая правда.
Но неужели всё действительно так однозначно, как они малюют?
– Тебе понадобится немало времени, чтобы одолеть всю эту стопку. Хочешь, я сварю нам немного свежего кофе?
– Спасибо, Пит. Это бы меня сейчас очень спасло.
Старик с тихим шарканьем скрывается за высокими деревянными стеллажами. Размеренное, глухое тиканье настенных часов методично отсчитывает секунды. Я вскидываю голову и с ужасом смотрю на циферблат: стрелки неумолимо приближаются к двенадцати часам дня.
Ладно, Вирджиния. В твоем распоряжении ровно пятнадцать минут. Действуй.
Мне нужно действовать на пределе скорости. Совсем скоро на королевскую кухню начнут доставлять продукты для обеда, и если леди Ингрид не обнаружит меня на рабочем месте… От одной этой мысли по моей спине пробегает ледяная струйка пота. Лучше даже не думать о последствиях.
Я резко разминаю шею вправо и влево, снимаю верхнюю книгу из стопки и принимаюсь лихорадочно изучать её.
– На этой даже нет даты издания… – удивленно бормочу я едва слышным шепотом.
Твердый кожаный переплет странного, грязно-рыжего, словно выцветшего от времени оттенка, сильно обтрепанные края… Судя по внешнему виду, это самый древний фолиант из всех, что побывали в моих руках за эти дни. В груди слабой искоркой вспыхивает робкая надежда. Я аккуратно раскрываю книгу и сдуваю плотный слой пыли, обнажая крупные, угловатые и сильно вдавленные в бумагу буквы. Некоторые знаки стерлись окончательно. Я бережно сканирую указатель слово за словом, щурюсь от напряжения и придвигаюсь ближе к краю стула.
– «Даровать испуганному народу козла отпущения, дабы сфокусировать на нем все естественные страдания и пороки человеческой природы», – читаю я вполголоса, но следующие несколько предложений разобрать не удается – чернила безжалостно выцвели.
Я пропускаю несколько строк и перескакиваю ниже:
«…Зло и его законная Невеста представляют собой первобытный, жестокий и порочный огонь, который горит и пожирает всё на своем пути с той же разрушительной интенсивностью, что и их проклятая любовь. Будучи разделены на два разных смертных тела, они, тем не менее, навеки обречены на воссоединение силой, которая неизбежно притягивает их друг к другу, на какой бы дороге они ни находились. Уничтожить их возможно исключительно порознь, ибо их физическое слияние пробуждает древние, сокрытые доселе силы и ментальную связь, несущую смертельную угрозу для их врагов».
Мой желудок издает жалобный урчащий звук, но я грубо игнорирую физический голод.
– «Древние свидетельства очевидцев гласят…»
Дальше текст обрывается – страница залита огромным, жирным чернильным пятном, намертво похоронившим под собой последующие предложения. О боже, ну почему опять?! Я с досадой перелистываю пожелтевшую страницу, но автор резко меняет тему: дальше идет бесконечное, занудное описание генеалогического древа Священнослужителей, начиная от самых влиятельных династий и заканчивая мелкими вассальными домами.
Слабая искра надежды в моей груди мгновенно тухнет. Реальность безжалостно швыряет меня обратно в череду бесконечных тупиков. Я запускаю пальцы в волосы, судорожно сжимая пряди, пока в моей голове набатом гремят признания Эдоардо:
«Я никогда, слышишь, никогда не хотел убивать её!»
Ни в одном официальном историческом трактате нет ни единого упоминания о той хрупкой, граничащей с безумием эмоциональной нестабильности его разума. О том внутреннем монстре, который годами терзает Суверена изнутри, вынуждая его горстями глотать сильнейшие психотропные препараты с седативным эффектом, чтобы просто не сойти с ума.
«Именно эта рука оборвала её жизнь… Эта проклятая рука двинулась сама, подчиняясь импульсу, который был в сотни раз сильнее моей собственной воли!»
Его сморщенная, уродливо стянутая кожа на руке – вечный, страшный след, оставленный безжалостным огнем. След, который он вынужден нести в абсолютном, религиозном безмолвии, и о природе которого не написано ни единой строчки ни в одном параграфе дворцовых библиотек.
«Я не сумел, не смог остановиться… И теперь она каждую ночь приходит в мои кошмары, разрывая мою голову тем самым предсмертным криком».
– Так и не нашла того, что искала, дитя мое? – тихий голос Пита заставляет меня вздрогнуть.
Старик аккуратно ставит передо мной дымящуюся фарфоровую чашку, его белые волосы забавно растрепались по лбу.
– Я обязательно найду, спасибо большое, – я натянуто улыбаюсь и беру чашку в руки. – Пит… могу я попросить тебя об одной услуге? Пусть мои поиски останутся исключительно между нами. Как ты знаешь, официально моя обязанность – лишь протирать пыль на стеллажах. Доступ к закрытым историческим архивам двора разрешен только послушникам высокого ранга, и если Совет узнает, что я копаюсь в этих книгах, меня…
Старик мягко отодвигает соседний стул и с улыбкой устраивается напротив: – Этот старый дурак умеет держать язык за зубами, девочка моя, не переживай. Да и когда еще мне, старику, представится возможность разделить чашечку отличного кофе в компании такой очаровательной леди?
Его искренний комплимент заставляет меня невольно улыбнуться, я подношу чашку к губам, позволяя густому, горьковатому аромату кофе наполнить мои легкие.
– Здесь всегда настолько оглушительно тихо?
Он понимающе кивает: – Сколько я себя помню – да. Моя семья из поколения в поколение с величайшим трепетом хранила это место. Я прекрасно помню рассказы моего деда: он говорил, что много десятилетий назад правила здесь были совершенно иными. Сюда был открыт свободный доступ даже для простых горожан! Все священные писания и исторические хроники лежали на виду, как в каком-нибудь общественном музее, чтобы любой желающий мог прийти, прочесть их и познать истину. Никто не смел накладывать вето на нашу историю.
– Невероятно… – пораженно шепчу я.
Старик снова кивает, а в моей голове, как бурный водоворот, начинают закручиваться новые, еще более опасные вопросы.
– Я была уверена, что доступ к знаниям всегда был жестко ограничен. По крайней мере, нас всех заставляли в это верить с самого детства.
– На твоих глазах это святилище превратили в полузабытый склеп, заживо погребенный под тоннами пыли, – в голосе Пита отчетливо слышится глубокое, неподдельное разочарование, от которого у меня болезненно сжимается сердце. – Величайший грех. Историю своего народа нельзя забывать и переписывать в угоду правителям. Но здесь есть и свой плюс: по крайней мере, весь этот внешний хаос, интриги и бесконечная грызня за власть остаются там, за тяжелой дубовой дверью. В этих стенах время словно замирает, и ты перестаешь его ощущать.
Я делаю очередной глоток кофе, чувствуя, как тепло медленно возвращает моим чувствам былую остроту. Я мимоходом бросаю взгляд на настенные часы и от увиденного положения стрелок едва не захлебываюсь. Срываюсь с места так резко, что стул жалобно скрежещет по каменному полу.
– О боже, мне действительно пора бежать! Иначе леди Ингрид устроится мне такую головомойку, что её крики ты услышишь даже сквозь эти толстые стены!
Пит лишь добродушно машет мне рукой на прощание: – Беги-беги, не переживай. Я сам здесь всё приберу и расставлю по местам.
– Спасибо тебе. Огромное, человеческое спасибо, – искренне шепчу я, после чего стремительно разворачиваюсь и практически бегом покидаю этот тихий оазис, где ни время, ни пространство, казалось, не имели никакой власти.
– Надо же, сегодня здесь на удивление мало патрулей, – тихо бормочу я под нос, сворачивая в левый коридор и быстро сбегая по крутой каменной лестнице.
Впрочем, моя радость оказывается преждевременной: стоит мне спуститься на нижний ярус, как священнические дозоры начинают вырастать на моем пути буквально через каждые несколько метров. Я привычно опускаю голову, пряча лицо, и максимально ускоряю шаг. Я точно не скучала по этой удушающей, гнетущей атмосфере, сотканной из подозрительных, испепеляющих взглядов военных. С бешено колотящимся в груди сердцем я буквально влетаю в крыло подсобных помещений. Только бы успеть. Пожалуйста, хоть бы Дама еще не вернулась.
Я рывком открываю тяжелую дверь королевской кухни. В лицо тут же ударяет умопомрачительный, густой шлейф ароматов свежеприготовленной еды, но леди Ингрид нигде не видно. У плит суетятся лишь обычные кухонные служанки, споро раскладывая дымящиеся яства по тарелкам. Я с облегчением выдыхаю, чувствуя, как дикий ритм пульса постепенно приходит в норму.
– Мы все поначалу точно так же дергались, не переживай, – с понимающей усмешкой произносит Тереза, проходя мимо меня и ловко удерживая на одной руке огромный металлический поднос, уставленный глубокими мисками. – Говорят, сейчас и сама Дама Ингрид, и половина членов Высокого Совета заперлись в главном зале – смотрят прямую трансляцию экстренной пресс-конференции Его Высочества.
Я подхожу к длинной мраморной стойке и беру свободный поднос: – Надо же. Я даже не подозревала, что у Суверена на сегодня запланировано официальное обращение, – честно признаюсь я.
Впрочем, для меня это идеальный расклад. Хорошо, что Ингрид сейчас занята, иначе мне пришлось бы долго и мучительно объяснять ей, каким образом мне удалось выбить у самого Регента личное разрешение на изменение моего сегодняшнего рабочего графика. Это был бы сущий кошмар.
Я неторопливо двигаюсь вдоль огромных плит, ожидая, пока Линдси – всеобщая любимица и бессменный шеф-повар дворца – закончит филигранно украшать зеленью пять роскошных порций, выставленных перед ней.
– Говорят, в дальних внешних секторах опять вспыхнули серьезные беспорядки, – в кухню торопливо заходит Жаклин, неся в руках охапку пустых глиняных кувшинов. – По крайней мере, именно такие слухи ходят среди гвардейцев. Толком никто ничего не понимает.
Я крепко прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать горький вздох. Ну еще бы, кто бы сомневался. – Внешние сектора уже много десятилетий вынуждены выживать на жалкие крохи, которые остаются после пиршеств богатых центральных регионов, – едва слышно, одними губами шепчу я.
И нынешний гениальный стратегический ход Священнослужителей – заблокировать и без того скудные финансовые дотации – не приведет ни к чему иному, кроме как к новой, сокрушительной вспышке ярости, повального голода и абсолютной нищеты. – Если бы власть предержащие хотя бы раз попробовали распределить ресурсы страны мало-мальски справедливо…
– Справедливо распределить? Ха! Насмешила! – Катя, одна из девушек из бригады генеральной уборки, презрительно фыркает и с размаху бросает грязные тряпки в глубокую раковину. – Сердце и мозг этого королевства – дворец. И закон тут простой: чем дальше твой сектор находится от этих стен, тем ниже уровень твоей жизни. По-человечески люди живут исключительно в секторах с первого по четвертый – там, где окопались потомственные аристократы и высокопоставленные члены Совета. Ни один из этих зажравшихся снобов в жизни не откажется даже от малейшей части своего богатства ради благополучия какого-то паршивого, Богом забытого пограничного дистрикта.
– Это правда, – тяжело вздыхает Тереза, на секунду замирая у стола. – Обеспечить одинаково достойные условия существования для всех трехсот секторов нашей огромной страны всегда считалось утопией. Задача из разряда невыполнимых.
Я молча киваю, чувствуя, как горло стягивает тугой, удушливый узел воспоминаний: – Я знаю об этом. Знаю гораздо лучше, чем кто-либо из вас, – тихо выдыхаю я. – Моим родным домом был сектор 290.
На кухне мгновенно воцаряется оглушительная, мертвая тишина. Все девушки, повара и помощники, находившиеся в помещении, буквально каменеют на своих местах. На меня устремляются десятки пар глаз, в которых отчетливо читается дикая смесь искреннего сострадания, шока и глубокого недоумения. Человек из такого нищего, забитого сектора умудрился попасть на службу в святая святых – в королевский дворец?
Я кривлю губы в слабой, лишенной какого бы то ни было веселья усмешке: – Сектор «поедателей травы»… Его ведь в столице до сих пор так презрительно величают, верно?
Моя горькая реплика заставляет окружающих помрачнеть еще сильнее. Доведенные до крайней степени истощения голодом, несчастные жители моего сектора были вынуждены буквально выкашивать и варить сорную траву вдоль обочин дорог, чтобы просто не умереть. Факт, который на протяжении многих лет служил отличным поводом для циничных смешков и шуток на светских раутах столичной знати.
– Похоже, я единственная в этих стенах, кто умудрился прибыть из региона с трехзначным номером. Так что, девочки, можете смело считать меня редким, экзотическим экземпляром.
Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку. Линдси молча пододвигает ко мне массивный серебряный поднос, предназначенный лично для Суверена. От неожиданного веса у меня мгновенно напрягаются и подламываются непривычные к такой нагрузке мышцы рук. Шеф-повар сочувственно поджимает губы и тепло, ободряюще сжимает мое плечо в знак молчаливой поддержки. Я отвечаю ей едва заметным благодарным кивком головы.
Я выхожу из кухни и направляюсь по длинным коридорам в сторону королевских покоев, но никак не могу избавиться от ощущения этих ошарашенных, жалостливых взглядов спиной. Возможно, мне не стоило так откровенно раскрывать карты перед коллегами. Моё присутствие здесь – это живое, вопиющее нарушение всех негласных законов дворца, исключение из правил, на которое в свое время пошла покойная Дама двора, сознательно рискнув своей должностью.
В памяти мгновенно оживает яркий, отчетливый флешбэк из прошлого:
Холодные пальцы леди Анжелины жестко берут меня за подбородок, заставляя задрать голову и посмотреть ей прямо в глаза. – Как твое имя, дитя? – Вирджиния, – судорожно шепчу я, изо всех сил вцепляясь пальцами в подол своей старой, насквозь испачканной грязью домашней туники, и испуганно задерживаю дыхание. На губах высокопоставленной женщины медленно расцветает мягкая, загадочная улыбка: – Что ж, Вирджиния… Расскажи-ка мне, как у тебя обстоят дела с кулинарным искусством?
Из воспоминаний меня резко выдергивает голос дежурного на посту безопасности. Я послушно замираю перед металлическими рамками. Двое гвардейцев принимаются тщательно, с помощью специальных приборов исследовать принесенные мной блюда на предмет ядов и опасных примесей. Старший смены, Камель, неторопливо подходит ко мне, держа в руке портативный металлоискатель: – Как раз вовремя, Вирджиния. Суверен только что вернулся в свои покои после трансляции.
– Отлично, – едва слышно выдыхаю я.
Я аккуратно опускаю тяжелый поднос на деревянную консоль рядом с постом и послушно поднимаю руки в стороны. Камель профессионально и дотошно обыскивает меня с ног до головы, после чего удовлетворенно кивает: – Чисто. Можешь проходить. Забирай поднос.
Я ловко перераспределяю вес тяжелого серебра на одну руку, а пальцами другой несколько раз негромко стучу в массивную дубовую дверь: – Ваше Высочество, ваш обед подан.
Я аккуратно толкаю дверь, проскальзываю внутрь и бесшумно закрываю её за своей спиной. Первым делом я быстро осматриваю королевские покои вправо и влево: роскошная постель уже идеально заправлена, а с дорогого паркета тщательно убраны все до единого осколки разбитого графина, который Эдоардо в припадке ярости разнес вдребезги сегодня утром.
– Ваше Высочество? – я аккуратно опускаю тяжелый поднос на обеденный стол и делаю несколько нерешительных шагов вглубь комнаты.
Может, он в ванной? Дверь туда приоткрыта. Я заглядываю внутрь сквозь узкую щель, но там темно и пусто. Камель на посту четко сказал, что Суверен только что вошел к себе, а значит, он совершенно точно находится здесь, в этих стенах. Если бы только эти королевские покои не были размером с огромную, многокомнатную квартиру. Я быстрыми шагами направляюсь к гостиной зоне, осматривая дорогие диваны, но… Стоп. Гардеробная!
Я с тихим шорохом отодвигаю массивную зеркальную дверь, и в ту же секунду мое сердце испуганной птицей застревает в горле.
Эдоардо сидит на полу, беспомощно вжавшись в самый угол. Его губы судорожно приоткрыты и уже отливают пугающей, мертвенной синевой. Забыв обо всех правилах этикета, я в один прыжок преодолеваю разделяющее нас расстояние и падаю на колени прямо перед ним.
– Ваше Высочество, – испуганно шепчу я.
Он хрипит, задыхаясь. Его широко распахнутые глаза налились багровой кровью. Еще один тяжелый приступ паники. Нужно немедленно звать придворного медика. Я уже собираюсь вскочить на ноги, чтобы броситься к дверям, но Эдоардо мертвой хваткой вцепляется в мою руку. Его ледяные, дрожащие пальцы сползают к запястью и сжимают его с такой отчаянной силой, что мне становится больно. Другую руку он судорожно прижимает к собственной груди, а его губы искажает парализующая судорога дикой, невыносимой боли.
– Мне позвать врача? – тяжело дыша, спрашиваю я.
Он отчаянно мотает головой. Он физически не способен выдавить из себя ни единого членораздельного звука, и при каждом судорожном попытке вдохнуть из его груди вырывается лишь тонкий, режущий ухо свист. Боже, что мне делать? Его шея мгновенно покрывается каплями холодного пота, лицо становится багрово-красным, а крупная дрожь сковывает всё его тело, лишая возможности пошевелиться.
– Ваши транквилизаторы на столике, я сейчас принесу, – умоляюще шепчу я, пытаясь высвободить руку, но он не ослабляет хватку.
Вместо этого Эдоардо с неожиданной силой дергает меня на себя и буквально утыкается лицом в изгиб моей шеи. Его рваное, обжигающее дыхание частыми, лихорадочными толчками ударяет мне в кожу. Я мгновенно каменею и задерживаю дыхание. Я всеми силами пытаюсь минимизировать этот непозволительный, пугающий контакт, но он уже перемещает одну руку мне на бедро, а вторую плотно прижимает к спине, фиксируя. О господи. Он сжимает объятия еще крепче.
– Еще… минуту… вот так, – едва слышно, прерывисто шепчет он ломающимся, неуверенным голосом.
Чем сильнее он прижимает меня к себе, тем теснее мое тело вжимается в его собственное. До такой степени, что в этой оглушительной тишине я уже не могу разобрать, кому именно принадлежит этот бешеный, набатный стук сердца, грохочущий у меня в груди. Я не смею даже шелохнуться, но случайный взгляд в огромное зеркало справа заставляет мое лицо вспыхнуть пунцовым цветом. Если нас кто-нибудь застанет в такой позе… я даже представить не могу, какой страшной и мучительной смертью меня за это казнят.
Постепенно его хватка начинает ослабевать. Дрожь утихает, а рваный ритм его дыхания на моей коже становится более глубоким и размеренным.
– Артур справлялся с этим дерьмом гораздо лучше меня, – внезапно шепчет он в темноту гардеробной.
Я судорожно сглатываю скопившийся в горле ком и прочищаю голос: – С каким именно дерьмом?
– Со всем, – выдыхает он прямо мне в шею. – Абсолютно со всем.
Наконец он медленно отстраняется, и то резкое, холодное опустошение, которое приносит с собой его отсутствие, почему-то болезненно стягивает мой желудок. Опасное, глупое ощущение, которое я приказываю себе немедленно выжечь из сознания. Я быстро поднимаюсь на ноги и послушно отступаю назад, возвращаясь на ту дистанцию, которая мне положена по статусу. Эдоардо устало подносит руку к шее. К его лицу постепенно возвращается нормальный цвет, но в глубине его взгляда отчетливо видно, как нечто темное и осязаемое пожирает его изнутри.
Может, он так реагирует на свою сегодняшнюю речь? Нет, молчи, Вирджиния, тебя это не касается. Не смей совать нос в дела престола.
– Я принесла ваш обед, Ваше Высочество. Вы уверены, что мне не нужно вызвать личного доктора?
Углы его губ болезненно ползут вверх. Из-за изможденных, ввалившихся щек его улыбка выглядит высохшей, безжизненной и пугающе слабой: – И что нового этот шарлатан скажет мне на этот раз? Король, который не способен пережить день без элитного алкоголя, а ночь – без убойной дозы психотропных таблеток… Что и говорить, на этот раз нашему великому народу крупно «повезло» с правителем. Возможно, для них было бы гораздо лучше, если бы трон занял этот неостановимый, безупречный Артур Мейер.
Он тяжело поднимается на ноги, опираясь ладонью о стену, чтобы не упасть.
Эдоардо делает несколько шагов мимо меня. Его заметно шатает вправо, и я инстинктивно вскидываю руки, готовая в любую секунду подхватить его, если он начнет заваливаться на паркет. Но Суверен добирается до прикроватной тумбочки. Он резко выдвигает ящик, загребает в кулак целую горсть разноцветных капсул и без разбора заталкивает их в рот, с трудом сглатывая одну за другой. Пресвятые девы, это же слишком много. Недопустимо много!
Я торопливо хватаю хрустальный графин с тумбочки и наливаю чистую воду в стакан, но не успеваю протянуть его королю – он уже перехватывает тяжелую бутылку шотландского скотча, стоявшую у меня за спиной. Я медленно опускаю стакан обратно, чувствуя, как грудь сдавливает тяжелый, свинцовый обруч тревоги.
Да почему, черт возьми, я так сильно за него переживаю?!
Еще вчера во мне не было ни единой крупицы, ни малейшей капли эмпатии к этому человеку. К чудовищу, которое безжалостно лишило меня защиты леди Анжелины и навсегда отобрало у меня Лавинию. Он был живым воплощением всего, что я искренне презирала и ненавидела в этой прогнившей системе.
Эдоардо закидывает голову назад и начинает жадно, большими глотками глушить виски прямо из горлышка, без единой паузы на вдох. Бутылка стремительно опустевает почти до половины. По крайней мере, мне так показалось. Он с глухим стуком опускает алкоголь на стол, мучительно хмурится и несколько раз быстро хлопает ресницами, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд.
– Обед?.. – невнятно заплетающимся языком брякает он.
Я плавно указываю рукой на центр гостиной: – На столе, Ваше Высочество.
Он, пошатываясь, бредет к массивному стулу, скрежеща ножками по полу, выдвигает его и тяжело опускается на сиденье. Я споро и бесшумно переставляю тарелки с подноса на скатерть, выстраивая их перед ним в строгом соответствии с правилами дворцовой подачи.
– Приятного аппетита, – тихо шепчу я, после чего покорно отступаю на два шага назад и замираю по правую руку от него, опустив взгляд.
Эдоардо неожиданно протягивает руку, цепляет пальцами спинку стоящего рядом соседнего стула, с грохотом пододвигает его вплотную к своему и требовательно постукивает пальцами по мягкому кожаному сиденью: – Садись сюда.
Я застываю, глядя на него дикими, округлившимися от шока глазами. Так, спокойно. Мне просто показалось. Мой мозг от стресса выдает галлюцинации.
– Ты что, оглохла вслед за мной? – раздраженно повторяет он.
Я судорожно ловлю ртом воздух. Он что, серьезно?! Это какая-то извращенная проверка? – У меня нет официального разрешения подсаживаться за…
– Теперь оно у тебя есть, – жестко перебивает он, не терпящим возражений тоном. – Живее, – настаивает Суверен, коротко мотнув головой.
– Но слуги обедают исключительно на нижнем ярусе, в кухнях, нет никакой необходимости, чтобы я…
– Мне что, действительно нужно оформлять это как официальный королевский приказ? – бесцеремонно обрывает меня Эдоардо. Он медленно поворачивает ко мне голову и в упор вонзает в меня свой тяжелый взгляд. – Неужели ты не можешь хотя бы один-единственный раз в жизни просто сделать то, о чем я тебя по-человечески прошу, без того, чтобы я включал свою гребаную власть?
Я делаю глубокий, затяжной вдох. Растрепанные, спутавшиеся волосы, темные, налитые синевой мешки под глазами и этот лихорадочный блеск… Сейчас он выглядит как абсолютный, чистейший хаос – пугающе деструктивный и одновременно до ужаса хрупкий. Как вообще в одном человеке может уживаться столько кромешной тьмы, которая в следующую секунду раскалывается внутри него на тысячи искрящихся осколков?
Я медленно обхожу стул. Плотный, удушливый шлейф дорогого алкоголя бьет мне в нос, вызывая легкую тошноту, но я крепко сжимаю губы и покорно опускаюсь на сиденье рядом с правителем Америки.
– Ешь, – он небрежным жестом пододвигает ко мне тарелку с ароматным запеченным цыпленком и тушеными овощами. – Иначе вся эта кулинарная роскошь просто отправится на помойку.
– Зачем вы раз за разом доводите себя до такого скотского состояния? – тихо, как в бреду, озвучиваю я мысль, которую должна была похоронить на самом дне своего сознания.
– Наверное, потому что я конченый ублюдок, как утверждают в народе, – без тени сомнения отзывается он.
О боже, Вирджиния, замолчи. Я испуганно прикусываю нижнюю губу. Я ведь не собиралась говорить это вслух!
Эдоардо бросает на меня мимолетный, сканирующий взгляд, после чего снова утыкается в свою тарелку и принимается лениво ковырять вилкой кусок мяса: – Можешь не делать такое испуганное лицо. Я прекрасно знаю, кто я. И сегодня на этой чертовой трансляции я лично позаботился о том, чтобы меня возненавидело еще большее количество людей.
Я крепко прикусываю внутреннюю сторону щеки. Он говорит о том, о чем только что шептались испуганные девчонки на кухне? – Что вы имеете в виду? – против воли срывается с моих губ.
– Эта клоунада на камеру, где я прямым текстом угрожаю собственным гражданам, – он кривит губы в циничной, ядовитой усмешке. – Смешно, правда? И ведь самое забавное, что весь этот пафосный текст писал даже не я, а Совет… но – о чудо! – магия сработала, я снова покорно разжег пламя их ненависти и наказал виновных. Абсурдная штука – абсолютная власть, согласись?
Его нынешний язвительный, хлесткий тон сейчас находится в каком-то диком, шизофреническом контрасте с тем невнятным, задыхающимся лепетом, который я слышала в гардеробной всего пару минут назад. Коктейль из тяжелых транквилизаторов и крепкого виски менял его на глазах, словно в одном физическом теле насильно заперли двух совершенно разных, смертельно враждующих существ, которые ежесекундно пытались уничтожить друг друга.
