Текст книги "Сгорая от любви (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
– Мы никогда не будем в безопасности, если…
– Откуда тебе знать? Ты их не видел!
Они спорят, перебивая друг друга в бесконечном хаосе полярных мнений. Я приоткрываю рот, переступая с ноги на ногу. Притворяйся, Вирджиния. Я концентрируюсь на дыхании: вдох и выдох, вдох и выдох.
Бах.
Я вздрагиваю. Эдоардо бьет кулаком по столу. В зале воцаряется гробовая тишина.
– Мои приказы не обсуждаются. Вам ясно? – шипит он пугающим шепотом. – Казнить немедленно, и я не намерен повторять дважды. Единственные мнения, которые я хочу здесь слышать – это доклады о том чертовом вертолете.
Он ведь это не серьезно? Наверное, дело в лекарствах или избытке алкоголя… он не может так говорить. Он не может так себя вести.
Офицер вооруженных сил прочищает горло:
– Мы проанализировали листовки, сброшенные в яму. Текст набран на компьютере и распечатан на бумаге. Никаких отпечатков пальцев или следов ДНК обнаружить не удалось.
– Пф-ф, мы и так знаем, кто за этим стоит, тут нечего расследовать. Враг человечества у наших ворот, а быть может, он уже среди нас. Нам нужно действовать! – заявляет Жрец. Присутствующие согласно кивают.
Эдоардо откидывается на спинку кресла, подносит кубок к губам и осушает его залпом, без передышки. Он слишком много пьет. Он двигает пустой бокал в мою сторону; я не могу ослушаться или перечить ему на глазах у всех. Я наливаю меньше вина, чем в прошлый раз, и, к моему счастью, он этого не замечает.
– На самом деле, анализ помог нам выявить одну примечательную деталь, – продолжает офицер. – Бумага, которая использовалась для листовок, изготовлена из водорослей, Сир.
Тишина. И это всё? На лицах членов совета застывает тот же вопрос, что и у меня. Я осмеливаюсь взглянуть на Эдоардо – его брови разглаживаются. Он что-то понял.
– Ну и что с того? – бурчит один из Жрецов в конце стола.
– Готовьте войска, – Эдоардо поднимается на ноги, вслед за ним встают и Жрецы, и знать. Офицеры застывают в ожидании приказов. – Завтра на рассвете они выдвигаются в Гренландию.
От тревоги у меня переворачивается желудок. В тех землях прячется Лавиния… но почему туда?
– Мы атакуем их и запугаем так, что они будут дрожать при одном упоминании нашего имени, – приказывает он с леденящим душу безразличием.
– По какой причине, Сир? У нас ведь пакт о нейтралитете с этой территорией, – замечает Тибериус, бывший первый офицер.
– Потому что такую бумагу не производят ни в одном королевстве. Только в Гренландии используют водоросли для производства бумаги, поскольку этого сырья у них в избытке, а лесами они слишком дорожат, чтобы вырубать их под комбинаты. Только в Гренландии есть оборудование, способное производить её по столь низкой себестоимости.
– Вы слышали Его Высочество? – Верховный жрец воодушевленно повышает голос. – Я всегда подозревал эти земли. Мы преподадим им хороший урок.
Эдоардо разворачивается и выходит из зала. Мне нужно идти за ним, но я едва узнаю его, и мои мышцы отказываются подчиняться. Ну же, соберись, не время впадать в ступор. К счастью, члены совета слишком увлечены обсуждением деталей, но Верховный жрец внезапно ловит мой взгляд, и желудок сжимается в тиски.
– Король вышел, дорогая, – его губы растягиваются в жуткой улыбке.
Его голос вызывает у меня такое омерзение, что я пячусь к дверям и выбегаю наружу. Преодолевая ступеньку за ступенькой, я спускаюсь по лестнице и вижу, как Эдоардо заходит в свой кабинет. Я быстро настигаю его, прохожу мимо застывшей у порога охраны и вижу картину: он стоит, прижав к губам горлышко бутылки скотча. Я закрываю за собой дверь.
– Нападение на Гренландию, смертные казни… всё это ужасные идеи, которые ничего не решат, – выплевываю я тяжесть, давившую на грудь.
Он вытирает губы тыльной стороной ладони.
– И кто говорит, что они ничего не решат? – спрашивает он, и я тону в этих пустых, темных как ночь глазах.
– Прошу вас, – шепчу я. – Это неправильно.
– Повторяю: по чьему мнению? – он прищуривается. – По мнению бунтовщиков из внешних секторов или по мнению того, кто стоит за этим вертолетом, возникшим из ниоткуда и исчезнувшим в никуда? Как удобно: и те, и другие желают мне смерти – и мятежники, и те, кто с ним сотрудничает. – Он выплевывает последнее слово с таким отвращением, будто его сейчас вырвет, и в моей голове вспыхивает догадка. Ему страшно. Его лицо осунулось, черты заострились от крайнего напряжения. Он начинает лихорадочно перерывать книжные полки, швыряя на пол книги и справочники.
Я делаю шаг вперед, обходя валяющиеся на полу тома.
– Вы не можете основывать нападение на целую территорию лишь на догадках, отдавая приказ уничтожить её. Это сделает вас Королем террора, и…
– И меня будут бояться, как и должно быть, – перебивает он. Наклонившись, он выдвигает ящик стола, достает карту королевств и расстилает её перед собой. – Мое имя должно парализовать их до такой степени, чтобы они даже помыслить не смели о предательстве или нападении.
Он делает очередной глоток скотча, заливая алкоголем любые крупицы рационального мышления. Я делаю глубокий вдох; им движет не разум, а чистая паранойя.
– Погодите. Внешние сектора бунтуют не потому, что хотят убить Короля. – Образы истощенных тел, запертых в яме, снова сдавливают мне горло. – Они голодают, Ваше Высочество. Вы знаете, каково это – умирать от голода? Умирать от жажды? Не иметь чистой одежды? Спать на обледенелых улицах в мороз? Вы знаете, каково это – оказаться взаперти на Арене и быть вынужденным убивать, чтобы выжить?
Он переводит взгляд на меня, и его лицо мрачнеет.
– С чего бы мне должно быть не все равно?
Я хватаю ртом воздух, вновь слыша эти холодные, безразличные слова. «С чего бы мне беспокоиться о людях, которым плевать на меня?» Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживая порыв схватить его за плечи и встряхнуть, заставив прийти в себя.
– Потому что именно поэтому они и нападают на вас.
– Они нападают на меня, потому что хотят моей смерти, – упрямо повторяет он.
– Потому что они голодны, и потому что вы заставили их драться друг с другом в яме, как цирковых зверей!
Он постукивает пальцем по столу:
– И разве это так ужасно?
– Конечно, это ужасно! Они были… – я осекаюсь, ком в горле мешает дышать, – …они были в отчаянии! Неужели вы не чувствуете ни капли сострадания?
– Ни единой капли, – отвечает он без колебаний. – А у них была хоть капля сострадания, когда меня с самого детства силой гнали на Арену? – Его маска апатии начинает понемногу трещать. – Нет, никто не проявил милосердия. А когда отец избивал меня, а весь двор закрывал двери и продолжал работать как ни в чем не бывало? – Он делает шаг вперед. – Никто не проявил сострадания. А когда на коронации мой собственный брат приставил к моему горлу меч, собираясь перерезать его? Никакого сострадания. – Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне вплотную. Вены на его шее вздулись, лоб прорезали глубокие морщины. – Ни у кого из них никогда не было ко мне жалости, и я уж точно не стану терпеть всё это молча. Они увидят ад, тебе ясно?
Я приоткрываю рот, по коже пробегает мороз. Яростная буря бушует в его темных глазах, она захлестывает меня, выбивая почву из-под ног. Это не тот человек, который дрожал в каморке спальни, нет… это результат чего-то, что пустило глубокие, уродливые корни в его памяти.
Тук-тук-тук. Короткий стук в дверь нарушает тишину.
– Войдите, – шипит Эдоардо, не сводя с меня глаз.
Мне нужно отойти, пока нас не увидели так близко друг к другу. Я опускаю взгляд и делаю несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стене; в моей голове путается тяжелый клубок мыслей.
– Ты звал меня? – Анна входит в комнату. Синий боевой комбинезон подчеркивает изгибы её тела, с каждым шагом она источает густой аромат жасмина.
Эдоардо подходит к расстеленной на столе карте:
– Собирай вещи.
– Я что-то упустила или ты меня выставляешь? – она скрещивает руки на груди.
– Завтра утром ты отправляешься в Гренландию.
Нет. Я бледнею, сердце начинает бешено колотиться, а тяжелый камень в груди заставляет меня делать глубокие, судорожные вдохи.
Она выгибает брови:
– Ты все-таки решил прислушаться к моей просьбе?
Он указывает пальцем на точку на карте, и она подходит ближе.
– Я хочу, чтобы ты координировала войска.
– Погоди… я просила у тебя разрешения найти Лавинию, – удивленно возражает она.
– И ты сможешь сделать это во время атаки, которую возглавишь во имя Королевства Америка. А теперь, если ты закончила со своими дурацкими расспросами, сядь. Я детально изложу тебе план.
Ясмин
– Ясмин, тебе нельзя оставаться голодной, – бормочет Нанук. Он подносит вилку к моим губам. – Открой рот, – шепчет он, но я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Я отказываюсь проглотить хоть кусочек.
Он вздыхает, и звон вилки, опустившейся на тарелку, заполняет тишину.
– Это упрямство ни к чему не приведет. Сама ведь знаешь?
Молчание. Я не отвечаю ни на одно из их бесполезных и лживых слов. Они дежурят по очереди: вчера ночью здесь был Элайджа, сегодня днем – Нанук. От Артура же ни слуху ни духу. Время от времени до меня долетают обрывки их разговоров, но они тщательно следят за тем, чтобы не сболтнуть лишнего в моем присутствии. Судя по всему, он занят переговорами о чем-то с Королем Вангом. Они не доверяют мне настолько, чтобы говорить при мне открыто – мое присутствие угрожает их планам, словно я бомба замедленного действия.
Я отодвигаюсь на кровати назад, пытаюсь пошевелить рукой, но резко вздрагиваю. Чертовы наручники. Покрасневшая кожа вокруг запястий горит – должно быть, я разодрала её вчера, когда рвалась и дергала руками. Черт, только этого не хватало.
– Я понимаю, что тебе больно и ты разочарована в нас, но у нас действительно не было другого выбора. Чем скорее ты согласишься выслушать правду, тем скорее поймешь причину наших действий.
Ложь за ложью. Все трое повторяют одни и те же заезженные фразы, от которых меня уже тошнит. И я еще должна их выслушивать? Трудновато это сделать после того, как меня обманом затащили в другое королевство, использовали, заковали в наручники и связали. Я не могу доверять ни одному из них. Мне нужно лишь найти способ подняться с этой постели без цепей и пут.
– Ты должна мне верить, какой мне смысл врать тебе теперь? Никакого. И потом, подумай сама… я правитель Гренландии. По-твоему, я бы стал ввязываться в то, что считаю ложью?
Я прищуриваюсь:
– Не знаю. Вы так ловко меня обвели вокруг пальца, что я больше не понимаю, где черное, а где белое.
Нанук ставит тарелку на тумбочку:
– В этой битве нет цветов.
Я едва не смеюсь.
– Я даже не знала, что мы на войне, – выплевываю я. – Но куда уж мне: я ведь не имею права знать. Пользуйтесь мной, как хотите, а потом прикуйте к кровати и удивляйтесь, почему у меня пропал аппетит.
– Во-первых, ты связана потому, что пыталась испепелить нас. Во-вторых, никто не собирается использовать тебя как пешку. Мы планировали, что на этом этапе ты узнаешь правду.
– И ваш план учитывал мою реакцию? Сколько раз в день я хожу в туалет? Храплю ли я по ночам?
Он моргает:
– Мы понимали, что реакция будет бурной, но эта фаза затянулась дольше, чем мы рассчитывали. И все же я уверен, что ты поймешь и примешь это. – Уверенность в его голосе заставляет меня горько усмехнуться.
– Приму? Ты сам-то понимаешь, что говоришь, Нанук?
Он садится на край кровати справа от меня и становится серьезным:
– Понимаю. Как понимаю и то, что тобой, как и мной, движут эмоции. Сама сила, которой ты пользуешься, завязана на чувствах, что ты испытываешь.
Я закатываю глаза:
– И при чем тут вообще это?
– При том, что это доказывает: на моем месте ты поступила бы точно так же. Я в этом убежден.
О чем он говорит? Недоумение на моем лице, должно быть, слишком очевидно. Он вздыхает и без колебаний придвигается ближе, сокращая расстояние между нами.
– Я не люблю об этом рассказывать, но, может, хоть так ты перестанешь смотреть на меня как на очередной стейк, который хочешь поджарить. – Он чешет затылок и делает глубокий вдох. – Отец был человеком, который вечно всё отдавал другим, даже если приходилось обделять себя и своих детей. У него не было границ: люди бессовестно пользовались его добротой и обманывали, а он продолжал принимать каждого. Его обворовывали? Он закрывал на это глаза, а на следующий день был готов отдать еще больше. Безумие, да? – Нанук смеется, но это не тот солнечный, искренний смех, которым он обычно сдабривает свои грошовые шуточки. В его взгляде проскальзывает что-то мрачное. – Он забирал у нас, чтобы раздать незнакомцам. Порой я заставал его копающимся в моем шкафу – он вытаскивал вещи, чтобы отдать их другим парням. Иногда из комода исчезала обувь, и я оставался ни с чем. А спустя время видел свои вещи на ребятах из реабилитационного центра. И я спрашивал себя: как отец может ставить на первое место бродяг, а не собственных детей? Не свою родную кровь? Я искренне не понимал этого. Последней каплей стало то, что он подарил мою гитару какому-то торчку, который любил играть. Эту гитару он сам купил мне в детстве, она оставалась единственным напоминанием о наших прежних отношениях отца и сына. Тогда я окончательно взорвался, собрал вещи, чтобы уйти и никогда не возвращаться. Собирался жить в одном из королевств, а нашими землями вполне могла бы управлять Аласи. Я сказал ему, что ненавижу его, что ему лучше забыть, будто у него есть сын, и что он меня больше не увидит. – Он улыбается, но его взгляд остается абсолютно тусклым. – И знаешь что? Он действительно больше меня не увидел. Точнее… его вообще больше никто не видел. На следующее утро я спускался по лестнице с чемоданом в руках, дверь в его спальню была открыта. Он всегда её запирал. Я сделал шаг внутри и… он лежал на кровати с перерезанным горлом и широко распахнутыми глазами.
Мороз пробегает у меня по коже. Он рассказывает это без слез и дрожи в голосе, словно чужую историю. И все же в его глазах читается колоссальное чувство вины, омрачающее лицо. Теперь я понимаю. Вот каков был трагический финал правителя Гренландии.
– Зачем я тебе это рассказал? Затем, что ублюдки, убившие моего отца – не кто иные, как наши дорогие соседи, с которыми у нас подписан пакт о мире и нейтралитете. Королевство Америка. Они надеялись ослабить нас, чтобы наконец захватить, прикидываясь друзьями. И сделали это подло, прячась за спинами наемников и шпионов. Они даже прислали нам телеграммы с соболезнованиями, уверяя в своей поддержке. – Горький смешок срывается с его губ. – И тогда я подумал: что мне делать? Уехать и забыть обо всем? Или превратить их жизнь в ад, заключив союз с их злейшим врагом? Хм, второй вариант показался мне куда привлекательнее. Пусть я и не повелеваю огнем, я использую любое средство, чтобы залить их земли бензином и смотреть, как Артур их выжигает.
Я опускаю плечи. Словно вспышка молнии в черной ночи, в памяти всплывают слова Аласи. И кусочки мозаики складываются воедино.
«Я любила рисовать. Но это в прошлом, теперь я хочу другого».
Картина проясняется, и детали встают на свои места.
«Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?»
Вот почему Аласи и Нанук помогают Элайдже и Артуру. Им движет месть общему врагу. Тому, кто отнял жизнь их отца два года назад.
– Конечно, я не жду, что ты простишь нас в один миг и без лишних слов, но… – он чешет затылок, – …нам вовсе не доставляло удовольствия скрывать от тебя правду. В этом я могу поклясться.
– Мне правда очень жаль твоего отца, – тихо шепчу я.
Это единственное, что у меня получается произнести – единственные теплые слова, на которые сейчас способен мой разум. Его брови разглаживаются, и лицо озаряет облегчение.
– А теперь, может, съешь хоть кусочек? – несмело предлагает он. – Мне невыносимо видеть, как ты голодаешь.
– Я бы хотела… – я откашливаюсь, пытаясь размять пересохшее горло, – …очень хочу в туалет.
– О, – шепчет он. Смотрит на наручники, затем на меня, снова на наручники и опять на меня. – Думаю, ничего страшного не случится, если я тебя провожу.
Он развязывает веревку на моих лодыжках, и я вытягиваю затекшие пальцы ног. Наконец-то. Нанук открывает ящик тумбочки, достает ключи и наклоняется надо мной. Щелк, щелк. Мои руки бессильно падают вдоль тела, затекшие мышцы ноют, заставляя меня поморщиться. Он освобождает сначала одно запястье, затем второе.
– Потом надо будет обработать раны, ты сильно ободрала кожу, – в его голосе слышится искренняя тревога. – Сможешь подняться?
Я киваю, сползаю с кровати и опускаю босые ступни на холодный пол. От легкого головокружения меня ведет в сторону, но его руки тут же подхватывают меня под мышки.
– Идем, только не спеши. – Он шаг за шагом провожает меня в ванную комнату прямо в спальне. Я захожу внутрь и опираюсь на раковину. – Я подожду здесь, – говорит он. Я киваю, и дверь за ним закрывается.
Я открываю кран, позволяя воде течь так же свободно, как и моим путающимся мыслям. Тщательно осматриваю каждый угол. Свет проникает лишь через узкое вертикальное окно в паре метров над унитазом. Мне нужно взобраться туда и выпрыгнуть наружу, надеясь, что там не слишком высоко. Шестеренки в моей голове крутятся с бешеной скоростью. Я встаю на крышку унитаза, тянусь пальцами к оконной ручке, но прежде чем открыть её, носком ноги нажимаю на кнопку слива. Если он услышит подозрительный шум – всё пропало.
Открываю окно, высовываюсь и осматриваюсь. С этого ракурса охраны не видно – только деревья и кусты… должно быть, это сад. Я спрыгну вниз, а там уже решу, как искать выход. Упершись руками в подоконник, подтягиваюсь, закидываю сначала одно колено, затем другое. Сгруппировавшись, я пригибаю голову и прыгаю вниз. Босые ступни сдираются о гравий, ладони покрываются царапинами. От удара я теряю равновесие и заваливаюсь на спину, болезненно охнув. Растираю ноющие ноги, но облегчение от того, что я вырвалась из той комнаты, заставляет забыть обо всей боли. Я на свободе. Я глубоко вдыхаю свежий воздух – небо над головой еще никогда не казалось мне таким прекрасным. Теперь нужно лишь найти выход…
Вдруг небо и земля меняются местами. С замиранием сердца я зажмуриваюсь.
– Собралась куда-то? – шипит Артур.
Одним движением он перекидывает меня через правое плечо, точно мешок с мукой, и широкими шагами уносит прочь из сада в глубь дворца. Нет, нет, нет. Я отчаянно брыкаюсь, но всё впустую: его железная хватка не позволяет мне даже поднять голову, а мои удары кулаками и пинки кажутся ему легкой щекоткой.
Он спускает меня со своего плеча, прижимая к груди, и слегка сдавливает руку; моя грудная клетка утыкается в его твердый живот, перекрывая кислород. Он стискивает челюсть:
– Судя по всему, путы не помогли тебе поразмыслить над поведением. Ты меня окончательно достала.
Глава 18
Тебя наказывают за то, что ты полюбила меня, и каждое твое перерождение повторяет одну и ту же судьбу. И я клянусь тебе, Лавиния, я покараю их за каждую версию тебя, которую они заставили страдать.
– Письмо номер 240
Артур
Артур
Король Ванг облизывает указательный палец и переворачивает страницу. Тишину лишь изредка нарушает невнятное бормотание на его родном языке, но не более того. Элайджа сидит напротив меня, с тревогой глядя на настенные часы. Я поднимаю голову: стрелки неумолимо бегут по кругу, у нас мало времени. Я знал, что Король Азии дотошен, но не до такой же степени. Он перечитывает план уже в пятый раз.
Наконец Король Ванг кивает и бормочет что-то на своем языке, поглаживая бороду.
– Его Высочество говорит, что ваш план отлично проработан, – переводит советник, стоящий справа от него.
Я приподнимаю бровь, с трудом сдерживая желание рассмеяться ему в лицо. Отлично проработан? Нет, это два года чистой одержимости, в течение которых я с почти безумным терпением подгонял друг к другу каждую деталь этой мозаики.
Элайджа прочищает горло:
– Мы бы не стали втягивать ваше королевство в войну, Ваше Высочество, если бы не были уверены в победе.
Король Ванг улыбается, и морщинки у его глаз собираются в лучики. Он снова заговаривает на своем языке; его темные глаза впиваются в меня с лихорадочным блеском человека, рассматривающего новое смертоносное оружие.
– Его Высочество согласен выполнить свою часть соглашения, но что гарантирует ему, что и остальные исполнят свой долг? Если что-то пойдет не так, он без колебаний отступит и выдаст вас врагу.
Он не намерен жертвовать своим народом и заявляет об этом честно и сразу. Я и не ждал ничего другого от Королевства Азии.
Я упираюсь локтями в стол:
– Передайте Королю Вангу, что всё пройдет без сучка и задоринки, если каждый сделает то, что должен. Однако крайне важно, чтобы…
Тук-тук, тук-тук.
Я осекаюсь. Бешеный стук заполняет мои уши с такой силой, что я перестаю слышать что-либо еще, даже собственный голос. Она где-то рядом. Её сердце бьется всё отчаяннее, я физически ощущаю её прерывистое дыхание, будто она пытается взобраться на дерево.
Элайджа хмурится и тут же подхватывает мою фразу, продолжая за меня:
– …крайне важно, чтобы ваши военно-морские силы были готовы вовремя и не обнаружили себя ни слишком рано, ни слишком поздно. Точный расчет времени – главный ключ к тому, чтобы обвести их вокруг пальца и…
Пока он говорит, я подхожу к окну и бросаю взгляд во двор. Ну конечно: белокурая макушка показывается над подоконником, оглядывается по сторонам и быстрым движением прыгает вниз. Черт, настоящая заноза в заднице. Нанук должен был следить за ней, но, полагаю, она провела его какой-то ложью.
Я берусь за ручку и распахиваю окно:
– Надеюсь, вы простите мне мое отсутствие, но непредвиденное обстоятельство вынуждает меня отлучиться. Элайджа ответит на оставшиеся вопросы.
Я опираюсь рукой о подоконник, одним толчком приземляюсь на крышу веранды, прохожу по черепице и спрыгиваю на землю. Она не замечает моего присутствия у себя за спиной – слишком занята тем, что растирает ноги. Я уверен, что удар от падения с такой высоты был болезненным, но именно это и происходит с теми, кто сбегает и поступает по-своему. Преодолев разделяющее нас расстояние, я хватаю её за ноги и закидываю на плечо.
– Собралась куда-то?
Я возвращаюсь в замок; она брыкается и колотит кулаками по моей спине. Упрямая, глупая обуза. Моя кровь закипает, терпение иссякает, и я сжимаю хватку крепче. Она затихает, и я спускаю её на землю перед собой. Её сердце бешено колотится прямо напротив моей груди. Она до сих пор не понимает, в каком положении находится, а миндальничать с ней, как того хочет Элайджа, абсолютно бесполезно.
Я стискиваю челюсть:
– Судя по всему, путы не помогли тебе поразмыслить над поведением. Ты меня окончательно достала.
Я поднимаюсь по лестнице, возвращаюсь в комнату, где её держали, и швыряю её на кровать. Она пятится назад с таким видом, словно я могу испепелить её в любую секунду.
– О, это что, Ясмин? – Нанук подходит ближе и трет ладонями глаза. – Разве ты не была в ванной?
– Наша юная леди решила, что лучшая идея – сигануть из окна. Но я сыт по горло ожиданием, пока она соизволит нас выслушать. Сегодня она выслушает и всё поймет. У нас нет времени на её идиотские, капризные выходки.
У Нанука едва челюсть не отвисает. Он делает шаг к нам, но я останавливаю его:
– Вон, – приказываю я.
– Но я не думаю, что…
– Я сказал: вон, – испепеляю я его взглядом. Он опускает глаза и кивает.
Ясмин провожает его фигуру уцепившимся взглядом, ища спасения, но всё тщетно. Никто не сможет помочь ей сейчас. Нанук закрывает дверь, оставляя нас наедине. Она озирается по сторонам, как крыса в капкане, поджимает губы и приподнимает руки. Собирается призвать огонь?
– Не советую, – шиплю я. – В прошлый раз я лишь пытался тебя удержать, но если ты нападешь сейчас, я без колебаний позволю пламени покалечить твою ногу. Чтобы в следующий раз тебе было труднее лазить по окнам.
Она сглатывает слюну и медленно опускает руки. Тук-тук… тук-тук. Я отсекаю звук её сердцебиения и беру стул. Она успокоилась. Я придвигаю его к кровати и сажусь:
– А теперь ты откроешь свои чертовы уши и включишь мозги. Мы поняли друг друга?
Она открывает было рот, но я обрываю её:
– Я не желаю слушать твои глупые обвинения во лжи, потому что мое время на исходе. И знаешь, что еще? Мое терпение тоже.
– Я бы не упрямилась так, если бы вы не кормили меня тоннами вранья, – огрызается она, скрестив руки на груди.
– Ты можешь читать мои воспоминания, забыла? Так что я прекрасно знал: это лишь вопрос времени, когда ты обо всем узнаешь, – признаю я.
Она прищуривается:
– Сначала я хочу знать, как ты меня увидел. Я лично убедилась, что в саду никого нет, прежде чем прыгнуть. Откуда ты выскочил? Как ты это сделал? Вы установили прослушку в ванной? За мной кто-то следит?
Я вздыхаю. Ну какая же глупая.
– Твое сердце.
– А что с ним?
– Я слышу его стук.
Она прижимает руку к груди, словно я украл у нее что-то глубоко личное:
– Что это значит?
Я делаю глубокий вдох:
– Чем сильнее ты нервничаешь, тем быстрее оно бьется, и тем отчетливее я его слышу. И не смотри на меня так, я этого не выбирал.
Она хватает ртом воздух:
– И… как давно?
– Уже какое-то время, – отвечаю я. Поначалу я вообще думал, что это Нанук где-то по дому с барабаном шляется. – Если бы ты умела слушать, то поняла бы: это всего лишь следствие того проклятия, которое, увы, нас связывает.
Её глаза округляются:
– Опять эта сказка про Невесту?
– К моему огромному несчастью. Не думай, что я горю желанием нянчиться с тобой, как сиделка. К сожалению, такова наша судьба, а от судьбы не убежишь. Особенно от проклятой.
И я плачу за это цену в каждой из жизней.
Ясмин
– Стой, стой, стой, – перебиваю я его.
Моя голова готова взорваться в любую секунду. Я прижимаю ладони к вискам и начинаю их массировать, пытаясь переварить лавину информации, которую он вывалил на меня за один раз.
– Они перерождаются и в каждом цикле погибают ужасной смертью: он – от рук Короля, а она – совершая самоубийство.
– Именно, – отвечает он со скучающим видом, словно зачитывает таблицу умножения.
– И её прокляли в этих священных писаниях только и исключительно за то, что она его полюбила?
– Да.
Я приоткрываю рот. Что за безумие? Я смотрю на него так, словно вижу впервые в жизни. Мягкие черты лица, нежные, розовые губы и глаза, отражающие теплое сияние солнца. Ничего общего с тем чудовищным портретом, который рисуют людские слухи.
– И ты… ты и есть Зло? – шепчу я, и он кивает. – Но как… то есть, откуда ты знаешь, что это ты? Или ты всегда им был? Как такое возможно?
Он пожимает плечами:
– Почти так же, как у тебя. Я тоже понял это после одного скверного происшествия. Вот только я, в отличие от тебя, потерял абсолютно всё.
Осколки запутанной мозаики наконец складываются воедино, но в голове по-прежнему царит хаос из сомнений и вопросов, которые я пытаюсь сформулировать как можно яснее. Боже мой. Я не могу в это поверить: все эти месяцы враг человечества и самый разыскиваемый преступник в мире находился прямо перед моими глазами. И теперь… теперь я якобы его Невеста?
– Нет, в этом нет никакого смысла! – Я трясу головой. – С какой стати у меня должны быть силы этой Невесты? И уж тем более – зачем мне быть её реинкарнацией?
– Пути судьбы нам неведомы. Но скажем так: одна из причин заключается в том, что ты – её точная физическая копия, – вздыхает он.
Я выгибаю бровь:
– Хочешь сказать, мы похожи?
– Сейчас это неважно. Тебе нужно понять лишь одно: какой бы выбор ты ни сделала, наши судьбы неразрывно связаны. Королевство Америка знает твое лицо, как и мое, и они идут по нашему следу. – Он делает короткую паузу, от которой у меня перехватывает дыхание. – Тебе везло не сталкиваться с ними до сих пор, но это лишь вопрос времени. И когда они тебя увидят, они не пощадят ни тебя, ни твою семью.
Тяжелая плита ложится на грудь, перекрывая кислород, но я упрямо вскидываю плечи:
– Мне просто нужно не попадаться им на глаза. Я справлялась с этим до сих пор, не вижу причин, почему что-то должно измениться.
Он склоняет голову набок:
– Хочешь сказать, тебя устраивает перспектива жить дальше с мыслью, что однажды они найдут тебя и убьют не только тебя, но и всю твою семью?
– И что я, по-твоему, должна делать? Примкнуть к вашему крестовому походу, чтобы вы использовали меня как ценное оружие? – Я выдыхаю всё это на одном дыхании, и от моих слов у него опасно напрягается челюсть. – К тому же, ты ведь и сам прекрасно справишься без меня, раз уж ты действительно само Зло.
Он приподнимает уголки губ, словно мои догадки – забавная шутка.
– Да, я мог бы заменить тебя и даже подчинить, если бы захотел, но, к сожалению, вынужден настаивать. Твоя сила в союзе с моей способна переломить ход конфликта и увеличить наши шансы на победу. На кону стоит судьба каждого, так что сделай себе одолжение и перестань вести себя как ребенок. У каждого из нас есть веская причина, ради которой мы жертвуем всем ради этой, как ты глупо выразилась, «круциады».
Я вскидываю руки и едва не заваливаюсь вперед:
– Теперь я еще и ребенок? Только потому, что не желаю ввязываться в вашу самоубийственную войну?
– В нашу, ты хотела сказать, – он упирается локтями в колени, и его взгляд темнеет. – Ни у кого из нас нет выбора, и меньше всего – у тебя и меня. Ты поймешь, что обязана сражаться, и в тот момент сама умоляюще попросишь меня объяснить, как мы сожжем их головы. Одну за другой.
Тьма поглощает черты его лица, и даже медовые глаза кажутся мрачными. Я открываю рот, готовая возразить, но дверь с грохотом распахивается. Элайджа тяжело дышит, его грудь лихорадочно вздымается и опускается, будто он только что пробежал марафон.
– Они атаковали, – выдыхает он.
Что?
Я растерянно перевожу взгляд с него на Артура.
– Нанук? – без тени сомнения спрашивает Артур.
– Вызывает самолет. Мы вылетаем немедленно. Аласи сдерживает ситуацию в одиночку, но… они не пощадили никого.
Артур поднимается на ноги и разминает шею вправо-влево.
– Я не удивлен, – бормочет он, и его взгляд останавливается на мне. – Идем, принцесса. Возвращаемся домой, как ты и хотела.
Но я не знаю, радоваться мне или нет. Выражения их лиц далеки от безмятежности, и это тяжелым камнем ложится мне на желудок. Я откладываю в сторону все свои расспросы о Зле и сползаю с матраса.
– Что? Кто атаковал? Что это значит? – спрашиваю я, сердце колотится в горле.
– Сама увидишь. И, возможно, это наконец откроет тебе глаза, – Артур достает мои туфли из-под кровати и пододвигает ко мне.
Я быстро обуваюсь, пока внутри растет дурное предчувствие. Артур кивает Элайдже, который выводит меня из комнаты. Мы идем по коридору, и краем глаза я замечаю, что Артур сворачивает в сторону лестницы, ведущей наверх. Куда это он? Мы выходим из замка, спускаемся по ступеням, и Элайджа протягивает мне шляпу и маску.
