Текст книги "Сгорая от любви (ЛП)"
Автор книги: Рокиа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)
Она делает едва заметный кивок головой, и стражники подталкивают меня к ней, крепко перехватив за руки. Ингрид достает из кармана юбки черный хлыст-трость, разворачивает его и проводит пальцами по его острому наконечнику. Лезвие зловеще поблескивает под лучами солнца.
– Выше локтей.
Одним резким движением рукава моей блузки разрывают в клочья – так стремительно, что я даже не успеваю этого осознать. Я вздрагиваю, когда прохладу, ласкавшую обнаженную кожу, сменяет жгучая, невыносимая боль.
– Пусть это послужит предостережением: память о предателях Короны хранить запрещено. – Она с силой наносит удар по правому предплечью, и полосы мгновенно багровеют от крови. Затем она нацеливает трость точно в то место, где кожа уже лопнула, и наносит новый удар, заставляющий каждую клеточку моего тела вспыхнуть огнем. Я прикусываю язык, подавляя рвущийся наружу крик боли. Я не стану кричать, я не доставлю ей этого удовольствия.
– То, что ты фаворитка Короля, не означает, что тебе дозволено нарушать правила дворца. Ты обязана подчиняться моим приказам, я ясно выразилась?
– Госпожа, я думаю, Вирджиния все поняла… – дрожащий голос Терезы доносится до моих ушей едва различимым шепотом.
Ингрид качает головой:
– О нет, сомневаюсь. Поглядите только, сколько барахла она прятала под своей кроватью! – Она наклоняется, поднимает с земли дневник Анджелины и швыряет его в огонь. – Это неповиновение должно быть наказано самым примерным образом.
Я выдыхаю сквозь накатывающую дрожь, которая перерастает в слезы. Раскиданные по земле книги и руководства, которые Анджелина читала вечерами перед сном… на страницах все еще видны её пометки. Ингрид безразлично топчет их ногами, приближаясь ко мне, вновь заносит трость и бьет еще сильнее:
– О предателях не плачут, – шипит она.
Один, два, три, четыре… восемь, девять, десять.
Она останавливается, переводит дыхание и поправляет волосы. Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Кровь струится вниз, образуя темный ручеек, пачкающий землю. Я заставляю себя держать глаза открытыми и не рухнуть на землю, умоляя о пощаде. На правой руке нет ни единого живого места, кожа горит так сильно, словно готова отслоиться от тела.
Придворная дама переносит трость к другой руке и заносит её в воздух; я покорно опускаю голову, готовясь принять новую череду разрывающих ударов.
– Ваше Высочество. – Тон Ингрид, прежде надменный и торжествующий, мгновенно становится покорным и тихим. Она опускает взгляд. – Что привело вас сюда?
Я приподнимаю лицо со слезами на глазах: Эдоардо в сопровождении личной охраны пристально смотрит на мою покрытую кровью руку и сжимает челюсти. На нем серая толстовка, волосы и лоб мокрые от пота.
Он переводит ледяной взгляд на Ингрид:
– Мне теперь нужно ваше разрешение, Дама? – Хладнокровно чеканит он каждое слово.
Позади меня дворцовые девушки и гвардия Ингрид застывают в глубоком, низком поклоне, не смея разогнуться.
– Мой Король, как могли бы вы просить разрешения на перемещение по собственному дворцу? Я лишь показывала прислуге, что происходит, когда нарушаются правила. Это личные вещи предательницы Анджелины Йиферд, – говорит она, указывая указательным пальцем вправо. – Я нашла их под матрасом вашей фаворитки, поэтому я подвергаю её заслуженному наказанию.
Шаги Эдоардо приближаются. Одним ударом ноги он швыряет все оставшиеся книги Анджелины прямо в полыхающее пламя. Я вздрагиваю, сердце замирает в груди. Огонь разгорается сильнее, и дым разносится по воздуху вместе со зловещим запахом горящей бумаги.
Нет…
Последние крупицы памяти о придворной даме Анджелине превращаются в прах за считанные мгновения. Кое-где в повисшей тишине слышатся едва уловимые всхлипы. Я поворачиваю голову: лица девушек искажены судорогой скорби. Скорбь и страх неистово бурлят внутри них, но они подавляют их, чтобы не оказаться обреченными на изгнание или казнь.
Я сжимаю ладони в кулаки и устремляю взгляд на Эдоардо. У нас нет тела, чтобы предать его земле, нам запрещено оплакивать её уход, у нас нет права даже произносить её имя, а теперь… теперь у нас не осталось абсолютно ничего, что напоминало бы о ней.
– Больше нет никаких причин продолжать это публичное судилище. Проблема решена. – Голос Эдоардо звучит спокойно и ровно, словно он только что не уничтожил собственными руками последние вещи женщины, которая его вырастила. Женщины, которая до самых последних минут своей жизни бесконечно верила ему и видела в нем хорошего человека.
– Ваше Высочество, простите меня. Я не думаю, что этого достаточно, девка должна понести суровое наказание.
– Эта девка – фаворитка Короля, а Король здесь я, – гремит Эдоардо. – И я приказываю немедленно прекратить это зрелище. Я достаточно ясно выразился или мне нужно повторить?
Ингрид покорно склоняет голову:
– Как пожелаете, Ваше Высочество.
– Никто не смеет отдавать приказы фаворитке без моего согласия. Наказывать её или поощрять – это моя и только моя забота. Я ясно выразился?
– Да, Ваше Высочество.
Эдоардо поворачивается ко мне, но в моей груди живет лишь глубокое отвращение к этому фальшивому героизму. Я выдерживаю его взгляд, задыхаясь от ярости, которая лишает меня сил. Мерзавец, проклятый мерзавец. Надеюсь, он чувствует всю ту ненависть, горечь и презрение, что полыхают во мне. Надеюсь, он слышит всхлипы девушек, распростертых у его ног и дрожащих от страха выказать хотя бы одну неуместную эмоцию. Надеюсь, всё это будет преследовать его совесть. Надеюсь, он почувствует это и захлебнется в собственной вине.
– У меня заседание совета, – объявляет он с полным безразличием.
И что с того? Я моргаю, и резкая вспышка боли заставляет мои губы исказиться в судорожной гримасе. Порезы горят так сильно, что я не могу даже пошевелить кистью.
Он приоткрывает губы и добавляет:
– Вирджиния, подготовь всё необходимое, мы не можем опаздывать.
С рукой, растерзанной кровоточащими ранами, и телом, бьющимся в ознобе, я, по его мнению, должна как ни в чем не бывало продолжать исполнять свою роль и беспрекословно прислуживать ему.
Чего еще я ожидала от существа, которое предало собственного брата и лишило жизни Лавинию?
Я поднимаюсь на ноги, без поклонов и политеса, пока слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз.
– Как пожелаете. – Этот шепот едва скрывает ядовитую колкость. В полном оцепенении я переступаю порог главных дверей и поднимаюсь по лестнице, направляясь в покои Короля. Гвардейцы, которых я встречаю в коридоре, отводят глаза: никому во дворце не дозволено помогать девушке, наказанной Придворной дамой. Несмотря на струйки крови, стекающие из ран, и мое осунувшееся от муки лицо, никто не смеет остановиться. Этот дворец превратился в место, где любое проявление сострадания может быть расценено как скрытая измена. Какая мерзость.
Я застываю перед дверью. Мне хочется протянуть руку и толкнуть её, но я содрогаюсь от одной мысли о том, что придется пошевелить предплечьем. Вздыхаю, шевелю пальцами, и пульсирующая боль оказывается настолько острой, что я вынуждена стиснуть зубы.
– Ты в ужасном состоянии, давай зайдем. – Мужской голос за спиной застает меня врасплох. Ясс, придворный врач, крепко сжимает в руке белый саквояж и свободной рукой открывает дверь.
– Что ты здесь делаешь?
Дверь за моей спиной закрывается.
Он опускает саквояж на стол, привычным движением распахивает его и достает марлю, антисептик и иглу.
– Боюсь, придется наложить несколько швов. – Он бросает на меня беглый взгляд и поправляет очки на переносице. – И не смотри на меня так, Его Высочество приказал тебя осмотреть.
Эти нелепые слова гулким эхом отдаются в моей голове.
– Нет.
Он моргает:
– Что?
– Я отказываюсь от его приказов. Я сама позабочусь о себе, а теперь, если позволишь, у меня есть обязанности, которые я должна выполнить.
Он замирает, встречаясь со мной взглядом.
– Послушай, Вирджиния, я понимаю, что ты чувствуешь обиду из-за…
– Я сказала, что справлюсь сама. У меня есть хотя бы это право? – шиплю я, и моя нижняя губа начинает подрагивать.
Он опускает голову и кивает. Закрывает саквояж, оставляя часть медикаментов на столе.
– Используй их и, пожалуйста, не нагружай руку, иначе останутся уродливые шрамы.
Я ничего не отвечаю. Он молча выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. «Его Высочество приказал тебя осмотреть». Я гипнотизирую взглядом марлю и антисептик на столе, даже не думая приближаться к ним. Горькая усмешка кривит мои губы; я вонзаю ногти в ладони и поворачиваюсь к гардеробной.
Костюм для заседания совета висит слишком высоко. Проклятие. Я протягиваю левую руку и прикусываю язык, сдерживая крик. Любое движение лишь усиливает жжение от порезов, нанесенных Дамой Ингрид. Аккуратно снимаю костюм с вешалки, стараясь не испачкать его кровью, и раскладываю на кровати, но внезапный сильный приступ головокружения заставляет меня замереть. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Почти готово, нужно лишь продержаться еще немного. Дрожащей ладонью я прижимаю раненую правую руку к груди.
Дверь распахивается с оглушительным грохотом, и я вздрагиваю от испуга: в покои входят двое мужчин из личной охраны Короля, а за ними – Его Величество Эдоардо.
Его лицо застыло в ледяной, непроницаемой маске.
– Держите её. – Всего два слова, и его люди мгновенно окружают меня. Он хочет завершить работу Ингрид? Это и есть то самое наказание, о котором она говорила? Я пячусь назад, но один из гвардейцев хватает меня за плечо и бесцеремонно поднимает мою правую руку, заставляя меня застонать от боли. Эдоардо проходит мимо, приближается к столику, открывает антисептик и смачивает марлевые салфетки. Что он творит? Он разворачивается и прижимает их прямо к кровоточащим порезам.
Я судорожно вздрагиваю, жжение удваивается там, где марля касается лопнувшей кожи. Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Пытаюсь вырвать руку, но его люди лишают меня любой возможности двигаться.
– Я сказала, что сделаю всё сама, – чеканю я каждое слово, чувствуя, как язык горит от ярости.
– У фаворитки Короля не может быть ран на руках, которые мешают ей исполнять свои обязанности наилучшим образом. – Этот ровный, бесстрастный тон лишь подпитывает то омерзение, что я испытываю к нему. Эдоардо поворачивается к одному из гвардейцев: – Позови придворного врача, нужно наложить швы.
– Слушаюсь, Сир, – кивает стражник и спешно покидает комнату.
Что он о себе возомнил?
– Я сказала, что не хочу! – Мой голос срывается на крик, неистовый гнев переполняет меня и вырывается наружу. – Как мне еще повторить это вам, Ваша Светлость? Я не хочу, чтобы вы прикасались ко мне, не хочу видеть вас дольше необходимого, не хочу принимать вашу жалкую милость. Вы вызываете у меня тошноту!
Его глаза оценивающе сканируют меня с головы до ног. Он – собранный и невозмутимый, я – превращенная в комок дрожи и крови. Мое дыхание учащено, глаза полны слез, пропитанных ненавистью, а желудок сжат так сильно, что мне трудно сделать даже короткий вдох.
Придворный врач заходит в покои во второй раз, отвешивает короткий поклон Королю, после чего подходит к столу и открывает свой саквояж.
– Я сказала, что не хочу, – шиплю я, чувствуя, как нервы натянуты до предела.
Эдоардо отходит вглубь комнаты, прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Мои желания не значат абсолютно ничего против воли Короля целой нации, повелевающего армиями. Он безразлично смотрит в потолок, не обращая внимания на злость, которая буквально разрывает мне внутренности.
Что-то прокалывает кожу; я вздрагиваю и резко дергаюсь, но люди Эдоардо намертво фиксируют мои плечи и усиливают хватку. Я опускаю взгляд: на моем правом предплечье кончик иглы стремительно стягивает края порезов, оставленных Ингрид. Врач орудует инструментом ловко и легко, продевая нить из одного лоскута кожи в другой и затягивая узелки.
– Тебе нельзя нагружать руку, я оставлю таблетки от боли. Кроме того, в первые дни нужно менять повязки и обрабатывать раны. – Он закрывает швы прямоугольными пластырями и бинтует руку до самого локтя. Затем складывает инструменты обратно в саквояж, поворачивается к Королю и склоняет голову: – Ваше Высочество, здесь я закончил.
Короткий кивок в знак согласия.
– Можешь идти. – Эдоардо переводит взгляд на гвардейцев за моей спиной: – Вы тоже, оставьте нас наедине.
Королевская охрана и врач покидают комнату. Дверь закрывается, и, между нами, тяжелым туманом повисает тишина. Что еще ему нужно? Неужели он так и не понял, насколько сильно я его ненавижу?
Он издает тихий вздох, отстраняется от стены и медленно подходит ко мне. Достает что-то из кармана, скрывая это в ладони.
– Если хочешь ненавидеть меня, убедись, что у тебя достаточно сил, чтобы выдержать эту ненависть.
– До или после того, как вы воспользуетесь своей властью, чтобы уничтожить всё живое?
И он прекрасно понимает, что я имею в виду не только сегодняшний случай. Он отлично знает, что никто и никогда не забудет, как он убил Лавинию. Трус, неспособный нести бремя короны. Трус, неспособный защитить свой народ от тех, кто морит его голодом.
Он делает движение в мою сторону, но я резко отступаю.
– Я не требую от тебя слепого повиновения, какого жду от любого гражданина этой страны. Но при других людях не переходи черту, не бунтуй, иначе…
– Иначе вы приговорите меня к смерти точно так же, как поступили с Дамой?
Он качает головой:
– Я никого не приговаривал.
– Вы защитили её? Возразили против её казни? Нет, и я прекрасно это помню. Вы и пальцем не пошевелили ради женщины, которая вас вырастила. И если я все еще нахожусь при этом дворе и прислуживаю вам, то лишь потому, что уважаю последнюю волю Анджелины и обещание, которое я ей дала, – едва ли не выплевываю я слова, чувствуя, как узел, завязавшийся в груди, рвется наружу.
Он удивленно приподнимает бровь:
– Обещание? – шепчет он, и впервые на этой маске холода и апатии, которую он носит каждый день, появляется трещина. – Какое обещание?
Последние мгновения жизни Дамы всплывают в моей памяти, и слезы вновь подступают к глазам:
– Не оставлять вас одного.
Минута абсолютного молчания. Слезы застилают его глаза, но не падают, удерживаемые железным самообладанием. Может, даже они боятся приказов Короля этой нации?
Глаза, черные как смоль, но в то же время хрупкие, словно треснувший кристалл, готовый вот-вот разлететься на тысячи осколков. Это противоречие сбивает меня с толку и повергает в замешательство: то, что я вижу на его лице, напрочь расходится с образом человека, который всего несколько минут назад хладнокровно сжег любую память о Даме.
Он протягивает руку; я пячусь, но он слегка касается моего левого бока и удерживает меня на месте. Что…? Пальцами он едва ощутимо надавливает на мои волосы.
– Я один из самых ужасных монстров, так что ты совершенно права, когда смотришь на меня с ненавистью. Продолжай в том же духе, мне это нужно, чтобы помнить: я не достоин вести за собой свой народ. – Под его глазами залегли глубокие тени, пока он аккуратно вплетает что-то в мои волосы. – Но приглушай свои чувства перед остальными, потому что любая твоя эмоция написана у тебя на лице. – Он отпускает меня и делает шаг назад, после чего указывает рукой на дверь: – Ты свободна.
Ком в горле душит меня, я не нахожу слов для ответа. По крайней мере, он понял, насколько сильно я желаю ему сгинуть с лица земли. Я прохожу мимо него и выскальзываю из комнаты.
– Лицемер, – шиплю я сквозь зубы.
Иду по длинной бордовой ковровой дорожке, ведущей к лестнице, но собственное отражение в витражных окнах заставляет меня замереть. Что-то поблескивает в моих волосах; я поднимаю руку и бережно снимаю это. Серебряная заколка, украшенная листьями, усыпанными крошечными бриллиантами.
«Я уверена, что Эдоардо никогда не причинит мне вреда, я вырастила его как родного сына».
– Это же… – слова с трудом срываются с губ, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец переливаются через край, оставляя мокрые дорожки на моих щеках. Человек, играющий роль безэмоционального Короля, втайне хранил у себя заколку Анджелины.
«Эдоардо может казаться самым холодным из мужчин, и ему нравится заставлять других верить в это, но он никогда таким не был».
Глава 3
Элайджа говорит, что я должен перестать причинять себе боль, но это единственный способ заставить умолкнуть мысли. Сломать левую руку было больно, но эта мука длилась всего пару минут – ровно столько, чтобы вернуть ясность сознания, а затем твое отсутствие вновь принялось пожирать мой разум. И я почувствовал, что схожу с ума. Проклятие, проклятие, проклятие. Я не справляюсь. Клянусь тебе, Лавиния. Не справляюсь. Я не могу поверить, что тебя здесь нет.
– Письмо номер 23
Артур
Ясмин
Он не перестает пристально смотреть на меня.
Словно электрический разряд прошивает мой позвоночник, и тысячи мурашек рассыпаются по коже.
Мужчина перемещается к берегу; его руки в черных перчатках скользят по моим бедрам, и я вздрагиваю. Я отстраняюсь от него и делаю шаг назад – во мне смешиваются испуг и полное замешательство, а холод вновь принимается кусать тело. Мое дыхание превращается в трепетный, прерывистый вдох. Мужчина приподнимает брови, приоткрывает губы, и когда он моргает, слеза скатывается по его щеке.
Он все еще плачет. Позади него другой человек удерживает Лоффи на плече. Оливковая кожа и шрам, перечеркивающий правый глаз; я замечаю пистолет, выступающий из кармана джинсов. Бандит? Сообщник вора, который нас обкрадывал? Я бросаюсь к нему; в ладонях покалывает, а сердце колотится так сильно, что эхо ударов отдается в барабанных перепонках. Протягиваю руки и всем сердцем молюсь, чтобы он отдал мне Лоффи, не причинив ему вреда. Мужчина со смертельно побледневшим лицом и округлившимися глазами молча разглядывает меня.
Что он так вылупился?
– Это мой брат, я не уйду отсюда без него. Отдайте его мне, или я вызову полицию. – Я вонзаю в него ледяной взгляд и заставляю свой голос звучать твердо и непреклонно, протягивая руки к ребенку.
Мужчина позволяет Лоффи соскользнуть в мои объятия, и я крепко прижимаю малыша к груди. Тиски в желудке ослабевают, пока я пытаюсь хоть немного согреть его. Он ледяной.
– Лоффи, ты в порядке? Ты меня слышишь? – шепчу я, гладя его по волосам, и его ручки обвивают мою шею.
– Сестренка, мне холодно, – едва слышно лепечет он, содрогаясь от озноба.
– Все хорошо, сейчас мы пойдем туда, где тепло.
Я разворачиваюсь, но человек с пугающим шрамом на глазу преграждает мне путь. Он вырастает передо мной точно стена; я крепче сжимаю Лоффи в руках и отступаю на шаг.
– Мы были бы рады предоставить вам сухую одежду, ребенок может потерять сознание, если вы поведете его по улице в таком виде. Это займет всего несколько минут.
– Не беспокойтесь, мы зайдем в магазин. – Я не могу отвести взгляд от пистолета, торчащего из его кармана. Кто он – преступник или страж порядка? Я не могу ему доверять.
Он улавливает направление моего взгляда и слегка кривит губы в подобии улыбки.
– Мы не причиним вам вреда, мы работаем на семью Олсен и следим за общественным порядком. – Он достает из кармана жетон с эмблемой в виде полумесяца. – С вашего позволения, мы сопроводим вас к ним, чтобы вы могли рассказать о случившемся и подать заявление.
Олсены – семья, которая управляет Гренландией. Я не раз слышала их фамилию на рынке и в разговорах отца с прохожими. Их власть держится не на придворных интригах ради престолонаследия и не на странных пророчествах – их выбрал сам народ.
Я внутренне зажимаюсь: лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Начнутся расспросы о моем происхождении, и если что-то пойдет не так, они могут догадаться…
– Мы справимся сами. Благодарю вас.
Мужчина качает головой.
– Я вынужден настоять, прошу вас, пройдемте сюда. – Он указывает рукой вправо. Если я не подчинюсь, это вызовет подозрения, к тому же Лоффи непрерывно дрожит и стучит зубами. Вздыхаю – мне достаточно будет просто повторить то, что я говорю всегда, и уйти оттуда как можно скорее.
Киваю:
– Хорошо. – Мужчина указывает дорогу, и я следую за ним; мои ноги настолько онемели от холода, что я едва могу ими перебирать.
Я оглядываюсь на берег, но того человека, который вытащил меня из воды, там больше нет. Он словно растворился за эти несколько минут, и я понятия не имею, кто он такой, откуда взялся и почему его кожа была раскалена как лава.
Но самое главное: почему он плакал?
Элайджа
– Я просил поймать шпиона, а не приводить двух гражданских на грани обморожения.
Нанук Олсен, старший сын покойного губернатора, обладает капризным нравом и дурной привычкой отпускать ироничные шуточки в самые неподходящие моменты.
Он меряет шагами гостиную.
– Тут все непросто. – Я промакиваю сухим полотенцем лицо, собирая капли воды, все еще стекающие с волос. Бросаю взгляд на Артура – тот за все время не проронил ни слова. Он неподвижно стоит у панорамного окна, выходящего в комнату, где сидит она – женщина, которая выглядит точь-в-точь как Лавиния.
Аласи Олсен, сестра-близнец Нанука, протягивает ей сухие вещи. Девушка поднимается и с ребенком на руках направляется в сторону ванной.
– Что сложного в тираде «не впутывать гражданских»? Просвети меня, Элайджа. А заодно объясни, почему твой приятель выглядит так, будто впал в кому. – Он кивает в сторону Артура. – Что с ним стряслось? Он что, призрака увидел?
Хуже. Но как объяснить происходящее тому, кто не знает всей истории, связывающей их? Тому, кто ведать не ведает о прошлом, искалеченном проклятой судьбой? И на сей раз рок оказался еще более коварен: две капли воды, зеркальное сходство которых заставляет кожу покрываться мурашками. Боюсь даже представить, что сейчас творится в голове у Артура.
Я подхожу к нему и кладу руку на плечо. Он поворачивает голову, и боль, плещущаяся в его глазах, – лишь верхушка глубоко погребенного айсберга. Покрасневшие белки и ввалившиеся глаза человека, которого преследует призрак былых сожалений.
– Они идентичны, но это не она. – Его губы кривятся в горькой усмешке. – Никто и никогда не станет ею. – Он отстраняется, проходит мимо меня и выходит за входную дверь.
Нанук всплескивает руками.
– И куда это он направился? Нам нужно решить, что делать с этими гражданскими. Сейчас не время для его духовного уединения на этом проклятом холме.
Место, где он похоронил Лавинию. Там он проводит большую часть своих дней, сидя на земле в оглушительном безмолвии, отгораживающем его от всего мира. В дождь, в шквальный ветер, в снегопад или под палящим солнцем… он просто садится рядом с ней и, когда никто не видит, отдается глухим, удушающим рыданиям. Вздыхаю. Это единственный уголок, где прежний Артур ненадолго возвращается к жизни.
– Женщина, которую мы спасли, как две половины одного целого похожа на Лавинию, – объясняю я, чувствуя ком в горле.
У Нанука округляются глаза.
– Лавинию? Ту самую Лавинию? Из-за которой весь этот сыр-бор? Ты имеешь в виду ту, что похоронена там, наверху?
Я киваю.
– Вот почему он так потрясен. Бывшая, восставшая из преисподней, – это, должно быть, колоссальный удар по психике.
– Если бы он услышал, как ты об этом говоришь…
– Он бы меня четвертовал, я знаю. Наш друг слегка вспыльчив, и теперь, когда эта девчонка ходит среди нас, я боюсь, что он может сорваться в любой момент и перерезать глотку первому встречному, – ворчит он в ответ.
Я вздыхаю и устремляю взор на стеклянную перегородку: она вернулась, уже переодетая в сухую одежду, с еще влажными волосами.
В комнату заходит сестра Нанука. Фамильное сходство между братом и сестрой Олсен отчетливо читается в чертах лица: маленькие темные глаза и тонкие губы. Нанук носит косички длиной до ушей, которые неизменно собирает на затылке. Она же держится куда элегантнее, позволяя длинным волосам цвета речного песка рассыпаться по спине.
– Они могут идти? – Она присаживается на кушетку. – Мало того, что они насквозь промокли, так еще и перенесли весьма крупную кражу, – произносит она, закидывая ногу на ногу. – Вы так и не забрали их ящик?
Какой ящик? В моей памяти вспышкой проносится воспоминание о криках того мальчишки.
– Нет, к сожалению. Ты знаешь, кто они? Где живут?
– Семья Дорси, лучшие торговцы рыбой в наших краях. Они занимаются этим уже не первое поколение, папа иногда закупался у них. Она – старшая дочь, а тот малец – её брат. Когда вор ограбил их, ребенок бросился в погоню, а она пыталась догнать его и остановить.
Двойник Лавинии – обычная торговка, любимая дочь и сестра. Ничего общего с Невестой Зла, проклятой сиротой и опасной преступницей, находящейся в международном розыске. Две противоположные судьбы, которые никогда не пересекались. Облегченный вздох срывается с моих губ. Возможно, эта девушка сможет прожить спокойную жизнь, вдали от тьмы, которая испокон веков преследует Лавинию.
– Мы компенсируем им ущерб за счет праздника фонарей, возьмем их рыбу для банкетов. Что скажешь, Аласи? – Нанук устраивается в угловом кресле.
Аласи кивает:
– Отличная мысль, это хотя бы частично покроет их убытки. Я отправлю запрос завтра. А сейчас лучше отпустить их, пойду попрошу водителя подвезти их до дома. – Она поднимается и выходит из зала.
Прежде чем они уедут, мне необходимо убедиться, что она не узнала лицо Артура. Самый разыскиваемый человек в мире потерял бдительность и позабыл, что ему нельзя никому показываться. Если кто-то из горожан узнает его и донесет о нашем присутствии, Гренландия окажется втянута в войну быстрее, чем успеет моргнуть глазом.
– Ты куда навострился? Нам еще нужно обсудить шпиона, которого я запер в чулане, помнишь? – шепотом цедит Нанук, чтобы его не услышали. – Вы меня с ума сведете!
Аласи застывает в дверях, а я поворачиваю ручку двери, разделяющей две комнаты. Я воспользуюсь этим моментом, чтобы прощупать почву.
При моем появлении она поднимается на ноги, а ребенок тут же прячется за её юбку. Я прочищаю горло:
– Нам очень жаль, что так вышло, к сожалению, нам не удалось вернуть ваш ящик с деньгами.
– Не беспокойтесь, – шепчет она, и я внутренне содрогаюсь. Проклятие, даже голос точь-в-точь как у нее. – Нам сказали, что мы можем идти? Родители, должно быть, с ума сходят от тревоги.
– Да, водитель отвезет вас домой. Могу я узнать ваше имя?
– Ясмин Дорси, – отвечает она твердым, уверенным тоном, поглаживая малыша по голове. – Это Лоффи Дорси. Ну же, представься.
– Очень приятно, господин полицейский, – произносит малец приглушенным, слегка дрожащим голоском. На нем надеты очки размером едва ли не в половину лица.
Я улыбаюсь и вновь поворачиваюсь к двойнику Лавинии:
– Вы из местных?
– Да, мы часто ходим по морям, большую часть года проводим на судне, ловим рыбу. Но когда наступают холода, всегда возвращаемся домой.
– Разумеется, рыбачить в непогоду – дело непростое, – киваю я. – Могу я спросить, бывали ли вы когда-нибудь в Королевстве Америка?
Что-то в его лице ожесточается – едва заметно, мимолетно, а может, мне просто показалось.
– Никогда, – одно-единственное слово. Она выдерживает мой взгляд с абсолютной, непоколебимой твердостью. – Я никогда там не была.
Это правда. В её тоне или осанке нет ни капли неуверенности, ни намека на ложь. Дверь с грохотом распахивается, и в кабинет вихрем влетает Аласи.
– Машина подана! Прошу сюда, я вас провожу.
– Благодарю, – незнакомка берет братишку за руку и проходит мимо меня к выходу.
Каждая деталь её облика зеркально отражает Лавинию… Даже в её походке с поразительной точностью угадывается сама Невеста Зла. Жутко до глубины души, насколько судьба любит забавляться, переплетая нити их жизней. У самого порога она застывает и оборачивается в мою сторону.
– Один вопрос, – говорит она, слегка нахмурив брови. – Тот человек, который спас меня…
Я внутренне напрягаюсь, но сохраняю внешнее хладнокровие. Артур.
– …он назвал меня каким-то именем, я не совсем расслышала…
Мои губы растягиваются в натянутой, фальшивой улыбке.
– Вы просто напомнили нам одну нашу дорогую коллегу, только и всего. Простите, если наше поведение показалось вам странным. Сходство действительно невероятное.
– …Лавиния! – восклицает она. – Он назвал меня Лавинией.
Я с трудом сглатываю слюну, заставляя себя оставаться бесстрастным. Похоже, она не особо сильна в политике королевств и не изучает ориентировки на преступников… иначе она бы уже сообразила, что Артур – самый разыскиваемый человек в мире. Само Зло. В то же время я не могу позволить, чтобы его лицо врезалось ей в память, или чтобы у нее зародилось подозрение, будто за всем этим кроется какая-то тайна.
Никто не должен прознать, что Зло скрывается на единственной нейтральной земле между королевствами.
– Она была нашей подругой и коллегой, к несчастью, мы потеряли её некоторое время назад. Мы все храним о ней самые теплые воспоминания, – произношу я эти слова с горькой усмешкой.
Она удивленно приподнимает брови.
– Оу, мне очень жаль. Конечно, я понимаю, – шепчет она. – Спасибо за помощь. – Она разворачивается и вместе с братом покидает комнату.
– Мы бы хотели отблагодарить вас за потерю, если завтра кто-то из вас сможет заглянуть к нам, у нас есть интересное предложение… – голос Аласи затихает в глубине коридора, пока она провожает их к выходу.
Ясмин Дорси.
Торговка, которая как две капли воды похожа на Лавинию Лайен, даже не подозревает, какую ношу она несет на своих плечах.
Ясмин
Убедительно ли я прозвучала? Не слишком ли долго сомневалась перед ответом? Поверили ли они мне?
– Ай! – Кипяток обжигает пальцы, и я резко отдергиваю руку.
– Все в порядке, милая? – доносится до меня голос Мари. Её шаги эхом отдаются на кухонном полу. Я кручу ручку крана вправо, позволяя холодной воде унять жжение.
Мари кладет руку мне на плечо.
– Я сама тут закончу, не хочешь помочь Лоффи с уроками? Его дислексия становится все запущеннее, но тебя он вроде понимает, когда ты объясняешь ему ход вычислений.
– Конечно, – киваю я. Поворачиваю вентиль и перекрываю воду.
– Тебя что-то тревожит? Ты сама не своя с тех пор, как вчера вернулась из поместья Олсенов.
Я прикусываю губу – возможно, если я выскажусь, это поможет разложить мысли по полочкам.
– Ну… боюсь, я была не слишком убедительна. Мне бы очень не хотелось, чтобы они прознали, что я не та, за кого себя выдаю.
Она улыбается мне, и у уголков её глаз собираются лучики мелких морщинок. Взгляд Мари теплеет.
– Никто ничего не узнает, Ганс все тщательно продумал. Даже если они станут копать, по документам выйдет, что Ясмин Дорси какое-то время не было дома. И это чистая правда: мы ведь переезжали ради её лечения, когда у нее обнаружили опухоль груди. Мы потеряли её, и я до сих пор верю, что сама судьба пожелала, чтобы ты заняла место ангела, который нас покинул.
