Текст книги "Песнь об Ахилле (ЛП)"
Автор книги: Madeline Miller
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
– Кто это? – вдруг спросил он. С холма к белому шатру кого-то несли на носилках. Кого-то не из простых, вокруг него собрались люди.
Я воспользовался возможностью сломать эту застывшую недвижность. – Пойду посмотрю.
Вне нашего лагаря звуки боя стали слышнее – пронзительные крики лошадей, натыкающихся на колья на дне рва, отчаянные вопли погонщиков, лязганье металла о металл.
Подарилий протиснулся мимо меня в белый шатер – воздух в шатре сгустился от запахов трав и крови, страха и пота. Нестор кинулся ко мне, его рука схватила за плечо, холод ее ощущался сквозь тунику. – Мы пропали! – завизжал он, – Стена пробита!
За его спиной на тюфяке лежал стонущий Махаон, вокруг его ноги натекла целая лужа крови, бегущей из рваной раны от стрелы. Подарилий, согнувшийся над братом, уже перевязывал его.
Махаон заметил меня. – Патрокл, – пробормотал он, задыхаясь.
Я подошел к нему. – С тобой все хорошо?
– Не могу пока сказать. Я думаю… – он откинулся назад, глаза закрылись.
– Не заговаривай с ним, – резко бросил Подарилий. Руки его были красны от крови брата.
Голос Нестора же продолжал возносить жалобу за жалобой – стену прорвали, корабли в опасности, и столько царей ранено – Диомед, Агамемнон, Одиссей, их разбросало по лагерю, словно мятые туники.
Махаон открыл глаза. – Можешь ли ты поговорить с Ахиллом? – хрипло спросил он. – Прошу тебя. За всех нас.
– Да! Фтия должна придти к нам на помощь, или мы погибли! – пальцы Нестора вцепились в мою руку, и на мое лицо попали брызги слюны, вылетавшей из его рта вместе с бросаемыми в панике словами.
Я закрыл глаза. Я вспомнил историю, рассказанную Фениксом, вспомнил изображение калидонцев, павших на колени перед Клеопатрой, обливающих ее руки и ноги слезами. В моем воображении она не смотрит на них, лишь протягивает им руки, как протягивают тряпицу осушить текущие из глаз слезы. А смотрит она на своего супруга Мелеагра, ища его ответа, видя по очертаниям сжатых губ, что должна сказать “нет”.
Я вырвался из стиснувшихся пальцев старика, в отчаянии стараясь сбежать от кисловатого запаха страха, что, словно пепел, оседал на всем. Я отвернулся от бледно-серого лица Махаона и от простирающихся ко мне старческих рук и выбежал из шатра.
Выбежав, я услышал страшный скрежет, словно пополам ломался корабельный киль, словно гигантский ствол дерева разлетался от удара о землю. Стена. И следом крики ужаса и торжества.
Вокруг меня многие несли павших товарищей на наспех сделанных носилках, либо же ползли по песку, влача раненые ноги. Я знал их, их тела, что несли следы от залеченных и зашитых мною ран. Их плоть, что я очищал от железа, бронзы и крови. Их лица, что искажались, морщились, гримасничали, пока я обрабатывал раны. И снова эти люди падали, снова их покрывала кровь и снова ломались их кости. Из-за него. Из-за меня.
Передо мной юноша пытался опереться на раненую стрелой ногу. Эрифил, царевич Фессалии.
Я не потерял разума, я поднырнул под его плечо, давая опереться, обхватил за пояс и поволок его в шатер. Он едва не обезумел от боли, но меня узнал. – Патрокл, – выдавил он.
Я склонился перед ним, осматривая его ногу. – Эрифил, – сказал я. – Можешь говорить?
– Чертов Парис, – простонал он. – Моя нога… – Рваная рана опухала. Я обнажил кинжал и взялся за работу.
Он засрежетал зубами. – Не знаю, кого ненавижу больше, троянцев или Ахилла. Сарпедон сломал стену голыми руками. Аякс сдерживал его, сколько мог. Теперь они здесь, – проговорил он, задыхаясь. – В лагере.
Сердце мое сжалось от ужаса после его слов, пришлось сделать над собой усилие и сосредоточиться на том, что было сейчас передо мной – вынуть наконечник стрелы из его ноги и обработать рану.
– Скорее, – бормотал он торопливо. – Я должен туда вернуться. Они сожгут корабли.
– Ты не можешь снова идти туда, – сказал я. – Ты потерял слишком много крови.
– Нет, – Тут голова его откинулась назад, он почти терял сознание. Будет он жив или нет – на все воля богов. Я сделал все, что мог. Вздохнул и отступил прочь.
Два корабля были объяты пламенем, долгие концы их мачт загорелись от троянских факелов. Горстка людей бежала к кораблям, взбиралась на палубу сбить пламя. Я узнал Аякса, оседлавшего штевень корабля Агамемнона, массивную его фигуру. Не обращая внимания на огонь, он целил копьем вниз в подступающих троянцев, будто рыбак с острогой в стаю рыб.
Оцепенев от ужаса, я вдруг заметил, как поверх кровавого месива протянулась смуглая рука, сильная и уверенная. И вцепилась в нос одного из кораблей. Подтянувшись, человек оказался висящим на носу корабля – все загорелое, сильное, мускулистое тело Гектора раскачивалось между голубизной неба и голубой морской пучиной, его спина была подобна дельфиньей – так вздымалась она над волной боя. Лицо его было спокойным и мирным, глаза прикрыты – словно этот человек возносил молитву богам, искал их милости. Он висел, казалось, всего одно мгновение, доспехи поддернулись вверх, обнажив его тазовые косточки, словно триглифы храмового фриза. Затем второй рукой он швырнул ярко пылающий факел на деревянную палубу.
Бросок был хорош, и факел попал в свернутые бухтами старые канаты и упавший парус. Пламя мгновенно взлетело по канатам и перебросилось на дерево под ними. Гектор улыбнулся. И почему бы не улыбнуться? Он победил.
Аякс закричал в отчаянии – еще один корабль объят огнем, с еще одной палубы в панике сыпались в воду люди, и Гектор был снова недосягаем, отступив в толпу своих соратников. Его, Аякса, сила – лишь она удерживала греков от поражения.
А затем откуда-то сзади прилетело копье, рыбьим серебряным плавником блеснув на солнце. Вспыхнуло, едва доступное в своей быстроте моему глазу, и внезапно бедро Аякса окрасилось алым. Я довольно поработал в шатре Махаона, чтобы понять, что копье прошило мышцу. Ноги Аякса задрожали, подгибаясь, и он упал.
========== Часть 30 ==========
Ахилл видел, как я бегу к нему, бегу так быстро, что перехватывало дыхание и во рту стоял вкус крови. Я рыдал, меня трясло, и в горле пересохло до жесткости. Его теперь возненавидят. Никто не вспомнит его славу, его честность, его красоту; золото его обратится в прах и черепки.
– Что случилось? – спросил он. Брови его удивленно взлетели. Неужели он и вправду не знал?
– Они гибнут! – выдохнул я. – Все. Троянцы в лагере, они жгут корабли. Аякс ранен, кроме тебя, их некому спасти.
Его лицо оставалось холодным. – В их гибели вина одного Агамемнона. Я говорил ему, что так будет, если он оскорбит мою честь.
– Вчера он предлагал…
Он хмыкнул. – Ничего он не предложил. Несколько треножников, какие-то доспехи. Ничего, что сравнялось бы с глубиной нанесенного мне оскорбления, ничего, признающего его неправоту. Я спасал его снова и снова, его войско, его жизнь. – Голос его был глух от сдерживаемой ярости. – Одиссей может лизать ему ноги, и Диомед, и все остальные. Но я не стану.
– Он позор и несчастье, – я прижался к нему, как ребенок ко взрослому. – Я знаю, и все тоже это знают. Забудь о нем. Как ты и говорил, он сам вынес себе приговор. Но не переноси его вину на остальных. Не дай им всем погибнуть из-за его безумия. Они любили и чтили тебя.
– Чтили меня? Ни один из них не встал на мою сторону в споре с Агамемноном. Ни один, – горечь его тона поразила меня. – Они стояли в стороне и позволили нанести мне оскорбление. Словно он был в своем праве! Я бился за них десять лет, и отплатили мне нанесенным оскорблением. – Глаза его потемнели. – Они сделали свой выбор. Я и слезинки не уроню по ним.
С берега прилетел треск ломающейся мачты. Дым стал гуще, все более кораблей горело. Больше людей гибло. Они проклянут его, приговаривая тем самым к темнейшим глубинам Аида.
– Они глупцы, это так, но все же это наши люди!
– Наши люди – мирмидоняне. Остальные пусть сами о себе беспокоятся, – он пошел было прочь, но я удержал его.
– Ты разрушаешь свою славу! Тебя не станут любить, тебя возненавидят и проклянут. Прошу, если ты…
– Патрокл, – слово упало остро, как он еще никогда со мной не говорил. Взгляд был тяжел, и голос его был как судейский приговор. – Я не стану этого делать. Более не проси.
Я смотрел на него – прямого, словно устремленное к небесам копье. Я не мог найти слов, что достигли бы его ушей. Может, их и не было. Серый песок, серое небо и мои уста, праздные и бессильные. Конец всему. Он не станет сражаться. Люди будут гибнуть, и погибнет его слава. Ни сожаления, ни милосердия. И все же я, словно скребя по сусеком пустого амбара, пытался найти хоть что-то, способное смягчить его.
Я встал на колени и прижал его ладони к лицу. Слезы увлажнили мои щеки, они текли как вода со скал. – Тогда… ради меня. – сказал я. – Спаси их ради меня. Я знаю, чего прошу. Но я прошу. Ради меня.
Он взглянул на меня, и я увидел, что слова мои тронули его, увидел в его глазах борьбу. Он сглотнул.
– Что угодно, – сказал он. – Что угодно, но не это. Я не могу.
Я взглянул на его прекрасное окаменевшее лицо, и пришел в отчаяние. – Если ты меня любишь…
– Нет! – лицо его застыло в напряжении. – Не могу! Если я сдамся, Агамемнон сможет оскорблять меня, когда заблагорассудится. Меня не станут уважать ни цари, ни воины! – Он дышал тяжело, словно после долгого бега. – Думаешь, я желаю их гибели? Но я не могу! Не могу! Я не могу поступиться этим!
– Тогда сделай иначе. Пошли мирмидонян, в крайнем случае. Пошли меня вместо себя. Одень меня в свои доспехи, я поведу мирмидонян. Все подумают, что это ты. – Сказанное мной поразило нас обоих. Словно слова были произнесены помимо моей воли, порожденные кем-то иным. И все же я уцепился за эту мысль словно утопающий. – Понимаешь? Ты не нарушишь клятвы и греки будут спасены.
Он уставился на меня. – Но ты же не умеешь сражаться, – сказал он.
– Мне и не придется! Они так тебя боятся, что если я покажусь, они разбегутся.
– Нет, – сказал он. – Это слишком опасно.
– Прошу тебя, – схватил я его за руки. – Опасности нет, все будет в порядке. Близко я не стану подходить, и Автомедон будет рядом, и остальные мирмидоняне. Не можешь сражаться – не надо. Но спаси их хоть так. Позволь мне сделать это. Ты же обещал все, что угодно.
– Но…
Я не дал ему ответить. – Подумай! Агамемнон узнает, что ты все так же противостоишь ему, но воины будут тебя обожать. Нет большей славы – ты докажешь им, что даже твоя тень более могущественна, нежели все войско Агамемнона.
Он слушал.
– Могучее имя твое спасет их, не сила копья в твоих руках. Тогда они станут смеяться над слабостью Агамемнона. Понимаешь?
Я следил за его взглядом, видел как исчезает из него нежелание. Он представил это, троянцев, разбегающихся при виде его доспехов, то, как он обойдет Агамемнона. Людей, валящихся с благодарностью ему в ноги.
Он сжал мою руку. – Поклянись, – сказал он. – Поклянись мне, что если пойдешь, не станешь сражаться. Останешься с Автомедоном в колеснице и позволишь моим мирмидонянам пойти впереди тебя.
– Да, – я сжал его руку. – Разумеется. Я же не безумец. Просто напугаю их, и все. – Я пришел в возбуждение от этой мысли. Наконец виден свет в бесконечном мраке его ярости и гордыни. Я спасу людей, и спасу его от него самого. – Позволишь?
Он колебался, зеленые глаза вперились в мои. Затем, очень медленно, он кивнул.
***
Ахилл опустился на колени, застегивая на мне доспехи, пальцы его были столь быстры и легки, что я почти не мог уследить за тем, как он завязывал, подтягивал лямки и ремешки. Он надевал на меня предмет за предметом – бронзовые нагрудник и наголенники, туго облегшие мое тело, кожаный поддоспешник. Проделывая все это, он не прекращал тихо и настойчиво наставлять меня. Я не должен сражаться, не должен отходить от Автомедона и других мирмидонян. Мне следует оставаться в колеснице и отступать при первых же признаках опасности. Можно преследовать бегущих троянцев до Трои, но нельзя сражаться с ними у ее стен. И более всего следует мне держаться подальше от стен города, откуда в меня могут попасть лучники, выискивающие, кто из греков подберется к ним слишком близко.
– Будет совсем не так, как было раньше, – сказал он. – Когда там был я.
– Знаю, – я пожал плечами. Тяжелые доспехи неотвратимо давили на плечи. – Чувствую себя Дафной, – сказал я ему. Он не улыбнулся, только подал мне два копья, наконечники их ярко сверкали. Я взял их, кровь начинала шуметь у меня в ушах. Он еще говорил что-то, советовал, но я уже не слышал. Слышал лишь нетерпеливое биение своего сердца. – Скорее, – помню, сказал я.
Последнее, шлем, укрывший мои темные волосы. Он повернул ко мне бронзовое зеркало. Я смотрел на себя в доспехах – зрелище было знакомым, словно собственные руки, прорезь шлема, серебристый меч на поясе, бляхи кованого золота. Все так безошибочно, помимо воли узнаваемо. Только глаза были моими собственными, темными и большими, чем у него. Он поцеловал меня, перехватывая мое дыхание своей сладкой теплотой. Потом взял меня за руку и мы вышли к мирмидонянам.
Они были уже построены, вооружены и выглядели неожиданно грозно – ряды, закованные в сверкающий, как крылышки цикад, металл. Ахилл провел меня к колеснице, запряженной его тройкой – не покидай колесницу, не мечи копья, – и я понял, что он боится, что я выдам себя, если ввяжусь в бой. – Все со мной будет хорошо, – говорил я ему. И отвернулся, устраиваясь в колеснице, пристраивая копья и стараясь встать устойчиво.
Ахилл бросил несколько слов мирмидонянам, махнув рукой в сторону дымящихся корабельных палуб, черный пепел от которых летел к небесам, человеческая масса, клубившаяся подле них. – Верните мне его невредимым, – сказал он им. Они закивали и заколотили копьями о щиты в знак согласия. Автомедон встал впереди меня и разобрал вожжи. Все мы знали, отчего колесница была необходимостью – побеги я просто по берегу, и меня невозможно будет выдать за него.
Кони зафыркали и дернули, чувствуя руки колесничего. Колеса вздрогнули, я пошатнулся и копья мои стукнули друг об дружку. – Разбери их, – сказал он. – Так будет проще. – Все ждали, пока я неловко переложил одно из копий в левую руку, при этом задев собственный шлем. Пришлось потянуться поправить его.
– Все будет хорошо, – сказал я им. И себе.
– Готов? – спросил Автомедон.
Я бросил последний взгляд на Ахилла, стоящего у своей колесницы, почти в растерянности. Дотянулся до его руки, и он схватил мою. – Будь осторожен, – сказал он.
– Буду.
Хотелось еще много чего сказать, но тогда мы этого не сделали. Будет, думали мы, еще время поговорить, вечером, завтра, и еще целые дни после того. Он отпустил мою руку.
Я повернулся к Автомедону. – Я готов, – сказал я ему. Колесница покатилась, Автомедон направлял ее к плотной полосе песка у заплесков наката. Я ощутил, как мы достигли ее, колеса выровнялись и колесница покатилась легче. Мы повернули к кораблям, набирая скорость. Я ощущал, как ветер бьет в шлем, в его гребень, и знал, что конский волос его летит за мной по ветру. Я поднял копье.
Автомедон пригнулся, чтобы меня увидели первым. Песок разлетался из-под колес, а позади нас бежали мирмидоняне. У меня стало перехватывать дыхание, а пальцы до боли сжались на древках копий. Мы пронеслись мимо пустых шатров Идоменея и Диомеда, повернули вслед линии берега. И наконец первые групки людей. Лица их было не различить, но я услышал их крики, полные неожиданной радости – “Ахилл! Это Ахилл!” И я ощутил облегчение. Получается.
Еще две сотни шагов пронеслись под колесами, впереди были корабли и войска, головы повернулись в нашу сторону и ноги мирмидонян били слитно били в песок позади нас. Я задержал дыхание и расправил придавленные моими – нет, его, – доспехами плечи. И, высоко подняв голову, я воздел копье, уперся ногами в боковины колесницы, молясь, чтобы мы не наехали на кочку, что могла вышвырнуть меня, – и закричал, и дикий леденящий вопль потряс все мое существо. Тысячи лиц, греческих и троянских, обратились ко мне, полные ужаса и полные радости. И с грохотом мы оказались среди них.
Я снова закричал, имя его вырвалось из моей глотки, и я услышал ответные крики сражающихся греков, звериный вой надежды. Троянцы перед нами начали разбегаться во все возрастающем ужасе. Я победно оскалился, кровь закипела в моих жилах, злобная радость обуяла меня, когда я увидел, как они бегут. Однако троянцы были храбры, и далеко не все из них побежали. Рука моя, сжимающая копье, угрожающе поднялась.
Должно быть, дело было в доспехах. Или в том, что я годами наблюдал за ним. Но плечи мои и все тело утратили привычную колеблющуюся неуклюжесть. Я словно стал выше, сильнее и ловчее. И, не успев подумать, долгим, сильным движением я метнул копье в грудь троянца. Факел, что он готов был швырнуть в корабль Идоменея, выскользнул из его руки и зашипел на песке, а тело завалилось назад. Истек ли он кровью или разбил голову, я не видел. Мертв, подумал я.
Губы Автомедона двигались, а глаза широко раскрылись. Ахилл не хотел, чтоб ты сражался – думаю, именно это он сказал. Но другое копье уже было в моей руке. Я могу это. Кони рванулись вперед и люди разбежались с нашего пути. И снова это ощущение, полное спокойствие, мир замер в ожидании. Взгляд мой углядел троянца, я метнул копье, ощутив, как дерево древка скользнуло по большому пальцу. Он упал с пробитым бедром, мой удар, как я знал, разбил кость. Второй. Все вокруг выкликали имя Ахилла.
Я сжал плечо Автомедона. – Копье! – Он колебался мгновение, потом натянул вожжи, замедлившись, так чтоб, перегнувшись за борт колесницы, я смог выдернуть копье из тела упавшего. Древко словно само легло в мою руку. И взгляд мой уже искал следующую жертву.
Греки включились в нашу гонку – Менелай убил кого-то возле колесницы, один из сыновей Нестора простер копье перед моей колесницей словно на удачу, прежде чем метнуть его в голову одного из троянских царевичей. В отчаянии кинулись троянцы к своим колесницам, спеша отступить. Меж ними бежал Гектор, вопя о том, чтоб соблюдали порядок. Он достиг своей колесницы и повел людей к воротам и по узкому мостику, перекинутому через ров, на равнину.
– Вперед! За ними!
На лице Автомедона отразилось колебание, но он подчинился, поворачивая коней в погоню. Я вытянул еще несколько копий из мертвых тел, трупы какое-то время волоклись за колесницей, прежде чем мне удавалось выдернуть наконечник – и помчал вдогонку колесницам троянцев, которые неслись к воротам города. Я видел, как озирались возницы, в ужасе, в ярости, на подобное фениксу восстание Ахилла из поглощавшей его пучины гнева.
Не все лошади были столь же послушны, как кони Гектора, и много колесниц, влекомые взбесившимися, понесшими животными, валились в ров, выбрсывая своих возниц. Мы преследовали их, богоравные кони Ахилла мчались, едва не летя над землей. Мне нужно было сдержать, остановить их, потому что многие троянцы уже скрылись за стеной. Но за мной мчались греки, выкликая мое имя. Его имя. И я не остановился.
Я указал вперед и Автомедон послал коней в пролом, гоня их вслед бегущим троянцам. Мы обогнали их и развернулись, чтобы перенять убегающих. Копья мои снова и снова попадали в цель., впиваясь в животы и в горла, пробивая легкие и сердца. Я беспощаден и непоколебим, распарывая пряжки и сдирая бронзовые пластины, чтоб добраться до плоти, которая разорванная, красна от брызжущей крови. После дней, проведенных в белом шатре, я все знаю о уязвимых местах людских тел. Это так просто.
Из месива вынырнула одна колесница; ею правил гигант с длинными летящими по ветру волосами, он гнал своих взмыленных, всех в пене коней. Темные глаза его остановились на мне, рот искривился от ярости. Доспехи облегали его тело, будто тюленья шкура. Сарпедон.
Рука его поднялась, направляя копье мне в сердце. Автомедон крикнул что-то и дернул вожжи. Свистнуло у моего плеча, острие копья вошло в землю позади меня.
Сарпедон закричал, и я не знал, проклятие это было или вызов. Я воздел копье, словно во сне. Этот человек убил столь многих из греков. Это его руки сломали ворота.
– Нет! – Автомедон поймал мою руку. Другой он подхлестнул коней и мы вырвались на равнину. Сарпедон развернул свою колесницу, направляя ее прочь, и на какой-то миг я подумал, что он сдается. Но вот он снова повернул и поднял копье.
Мир словно взорвался. Колесница взмыла в воздух, завизжали лошади. Меня вышвырнуло на траву, голова стукнула о землю. Шлем съехал на глаза, я сдвинул его. Увидел коней, переплетшихся постромками, одна лошадь упала, сраженная копьем. Автомедона я не видел.
Откуда-то появился Сарпедон, колесница его неумолимо приближалась. Бежать не было времени, и я встал, готовясь встретить его. Воздел копье, сжимая так, будто это была шея змеи, которую я душил. Представил, как бы сделал это Ахилл – утвердив на земле ноги, напружив спину. Но я не Ахилл. Я увидел нечто иное – свою единственную возможность. Они уже почти рядом. Я метнул копье.
Оно вонзилось в его живот, туда, где пластины доспехов были прочны и толсты. Но земля была неровной, а метнул копье я изо всех сил. Оно не пронзило его, но заставило сделать шаг назад. Этого было довольно. Его вес перевернул колесницу, и он вылетел из нее. Лошади пронеслись мимо меня, оставив его позади, недвижным, на земле. Я сжал рукоять меча, боясь, что сейчас он поднимется и убьет меня; затем я заметил, как неестественно выгнулась его сломанная шея.
Я убил сына Зевса, но этого недостаточно. Они должны думать, что это сделал Ахилл. Пыль уже оседала на длинные волосы Сарпедона, словно пыльца на брюшко пчелы. Я поднял свое копье и со всей силы вонзил в его грудь. Кровь потекла, но слабо. Сердце, что могло вытолкнуть ее, уже не билось. Когда я вытянул копье обратно, оно подалось трудно, будто клубень из ссохшейся земли. Все решат, что его убило именно это.
Я услышал вопли, ко мне бежали люди, на колесницах и пешие. Ликийцы, видевшие кровь своего царя на моем копье. Рука Автомедона сжала мое плечо, он втащил меня в колесницу. Он успел перерезать постромки мертвого коня, выровнял колесницу. Лицо его было белым от ужаса, он выдохнул: – Надо ехать.
Автомедон подогнал ретивых коней и мы помчались прочь от предследовавших нас ликийцев. Во рту моем стоял железный привкус крови. Я и не заметил, как близко подошел к смерти. Перед глазами все еще стояла пелена ярости, алая как кровь на груди Сарпедона.
Спасаясь от погони, Автомедон поехал слишком близко к Трое. Стены выросли прямо передо мной, громадные обтесаные камни, возведенные по рассказам руками богов, ворота, огромые, темной старой бронзы. Ахилл предупреждал о лучниках на башнях, но битва и погоня случились так внезапно, что еще никто не вернулся в город. Троя была почти беззащитна. Ее сейчас взял бы и ребенок.
Мысль о падении Трои пронзила меня дикой радостью. Они заслужили сдать свой город. В конце концов, это их вина. Мы потеряли тут десять лет, потеряли столь многих, и Ахилл погибнет из-за них. Довольно.
Я соскочил с колесницы и побежал к стенам. Пальцы мои нашли маленькие выбоинки в камне, схожие с ослепшими глазницами. Лезть. Ноги мои искали невидимых глазу зазубрин в вытесанных богами камнях. Я не слишком ловок, но цепок, мои руки вцепляются в камни, так что кровоточат пальцы. И все же я карабкаюсь. Я сокрушу этот несокрушимый город и захвачу Елену, золотое сокровище. Представляю, как волоку ее и швыряю перед Менелаем. Сделано. Более никто не должен будет умирать за ее бесполезную красоту.
“Патрокл”. Голос, звучащий как музыка, раздается надо мной. Я смотрю вверх и вижу, как со стены вниз тянется человек, он сияет как солнце, темные волосы распущены по плечам, за спиной беспечно покачиваются колчан и лук. Оцепенев, я немного сползаю вниз, колени скользят по камням. Он убийственно прекрасен, гладка и нежна кожа изящно очерченного лица, светящегося нечеловеческим светом. Черные глаза. Аполлон.
Он улыбается, будто все, что ему нужно было – чтоб я его узнал. Тянется вниз, рука его невозможно далеко вытягивается между мною, зависшим на стене, и ним. Я закрываю глаза и все, что ощущаю – палец, зацепивший мои доспехи на спине, оторвавший меня от стены и швырнувший меня вниз.
Я упал тяжело, лязгнули доспехи. Сознание мое помрачилось от удара, от разочарования столь внезапно ощутить под собой землю. Я думал, что все еще карабкаюсь. Но передо мной возвышалась все еще упрямо непокоренная стена. Я поправил нащечники и снова полез – я не позволю победить себя. Я лихорадочно одержим своим стремлением, видением захваченной моими руками Елены. Стены словно темные воды, беспрепятственно переливающиеся через нечто, что я упустил. И теперь жажду вернуть. Я позабыл о боге, о том, почему упал, почему ноги соскользнули с камней, на которые я уже успел взобраться. Может, это я все время и делаю, в помрачении подумалось мне – взбираюсь на стены и падаю с них. Но на сей раз, когда я взглянул вверх, бог уже не улыбался. Пальцы схватили меня за тунику и подняли, раскачивая. Потом отпустили.
***
Голова моя ударилась оземь, я пал почти бездыханно. Лица собравшихся вовкруг расплывались. Они пришли мне на помощь? И вдруг я ощутил прохладное дуновение ветра охладило вспотевший лоб, растрепало темные волосы, наконец-то не придавленные ничем. Мой шлем. Я увидел его подле себя, перевернутым, словно пустая раковина. И доспехи свободно болтались на мне, все пряжки и завязки, что Ахилл затянул, сейчас были ослаблены, развязаны богом. Доспехи упали с меня, звякнув – остатки моей содранной, расколотой раковины.
Застывшую тишину разорвали яростные, злобные выкрики троянцев. Рассудок вернулся ко мне – я безоружен, я один и все знают, что я всего лишь Патрокл.
Бежать. Я вскочил на ноги. Блеснуло копье, опоздав лишь на миг, вспороло кожу на голени, прочертив алую линию. Я увернулся от готовой схватить руки, паника перехватила мое дыхание. Сквозь пелену ужаса я увидел человека, целящего копьем мне в лицо. Я оказался достаточно быстр, оно миновало меня, лишь воздухом обдало волосы, будто дыхание любовника. Копье вонзилось у ног. Я подхватил его, изумленный тем, что все еще жив; никогда в жизни еще я не был столь проворен.
Копье, не увиденное мной, прилетело сзади. Оно пробило кожу на спине, пронзило мое тело и вышло у ребер. Сила броска швырнула меня вперед, я оцепенел от разрывающей боли и горящей пустоты в животе. Я ощутил рывок, наконечник копья исчез. Кровь хлынула потоком, она была горячей, жгла мою похолодевшую кожу.
Троянцы чуть подались назад и я упал. Кровь моя хлынула сквозь пальцы на траву. Толпа расступилась и я увидел человека, направлявшегося ко мне. Он шел будто бы издалека, он спускался ко мне – сам я был, казалось, на дне глубокой расселины. Я узнал его. Ноги словно колонны храма, брови сдвинуты в гневе. Он не смотрел на окружавших его, он шел так, словно был один на поле битвы. Он пришел убить меня. Гектор.
Дыхание мое замерло, и рваная боль усилилась, будто ран стало больше. Воспоминание ударило как биение в висках собственной крови. Он не может убить меня. Не должен. Ахилл в этом случае не пощадит его. А Гектор должен жить, всегда, даже когда станет старым, даже когда станет так дряхл, что кости его будут выпирать под кожей, словно большие камни в обмелевшем ручье. Он должен жить, потому что жизнь его, думал я, отползая назад по траве, это последняя плотина, что прорвется прежде, чем прольется кровь самого Ахилла.
В отчаянии я повернулся к стоящим вокруг, я хватал их ноги. Прошу, прохрипел я. Прошу.
Но они и не глянули. Они смотрели на своего царевича, старшего сына Приама, на то, как неотвратимо он приближается ко мне. Голова моя откинулась назад и я увидел, что он уже рядом, копье его поднимается. Единственное что я слышал сейчас, это как мои легкие со свистом нагнетают в грудь воздух, который тут же вырывается из нее. Копье Гектора занесено надо мной, словно острога рыбака. И вот она падет, сияющее серебром, на меня.
Нет. Руки мои взлетают в воздух, будто вспугнутые птицы, стараясь удержать неотвратимое движение копья к моему животу. Но против силы Гектора я слаб как младенец, и рука моя скользит, брызгая кровью. Острие копья несет такую боль, что дыхание мое замирает, всплеск предсмертной судороги сотрясает мое тело и угасает в животе. Голова моя откидывается назад, и последнее, что вижу я – Гектора, склонившегося надо мной, проворачивающего копье во мне так, словно он лепил горшок. Последнее, что я успел подумать, было – “Ахилл”.
========== Часть 31 ==========
Стоящий на валу Ахилл вглядывается в темные тени, мечущиеся в круговерти боя на поле у Трои. Не в силах различить отдельных воинов. Погоня за троянцами кажется косяком рыб, и мечи и доспехи взблескивают как рыбья чешуя под солнечными лучами Греки гонят троянцев, как и говорил Патрокл. Скоро он вернется, а Агамемнон склонит колени. И они снова будут счастливы.
Но этого Ахилл не ощущает, в нем все занемело. Поле сражения, словно голова Горгоны, медленно превращает его в камень. Перед его взором извиваются змеи, сплетаясь в темный клубок у подножия троянских стен. Пал царь или царевич, и теперь идет бой за его тело. Кто? Он прикрывает ладонью глаза, но ничего не в силах разглядеть. Патрокл приедет и расскажет.
***
Все видится ему кусками. Люди, идущие по берегу к лагерю. Одиссей, плетущийся в стороне от остальных царей. Менелай, несущий что-то на руках. Покачивается бессильно испачканная травой и землей нога. Слипшиеся пряди волос выбились из-под подвязывающей их кожаной ленты. Немота сейчас кажется милосердной. Последние ее мгновения. Перед тем, как ей упасть.
Он хватается за меч, чтобы перерезать себе горло. И рука его опускается лишь когда он осознает – меч свой он отдал мне. Затем Антилох удерживает его за запястье, и вокруг заговаривают все разом. Но все, что видит он – испещренную кровавыми пятнами одежду. С рычанием он отшвыривает Антилоха прочь, сбивает с ног Менелая. Падает на мертвое тело. Понимание приходит к нему, не давая вздохнуть. Дыхание прорывается криком, прорывает немоту. Снова и снова. Он хватает себя за волосы и вырывает, и золотые пряди падают на мертвое окровавленное тело. “Патрокл!” – зовет он, – “Патрокл”. Патрокл. Снова и снова, звучит только одно это имя. Где-то поодаль Одиссей, сев, требует еды и питья. Прихлынувшая кровавая алая ярость велит разделаться с ним. Но ведь это означает отпустить меня. Ахилл не может сделать этого. Он сжимает меня так крепко, что я могу ощутить слабое движение его груди при дыхании, словно крылья мотылька. Эхо слабых этих движений все еще привязывает мою душу к мертвому телу. Это пытка.
