Текст книги "Мажор. Это фиаско, братан! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 3
Настя...
Черный «Порше» влетел на территорию университета так, будто правила дорожного движения были написаны для простых смертных, но не для Матвея Котовского. Охранники у шлагбаума лишь подобострастно кивнули, даже не взглянув на пропуска.
Машина затормозила с резким визгом шин прямо перед парадной лестницей главного корпуса. Здесь, на широкой площади, вымощенной гранитом, уже собралась «элита» – стайка парней и девушек, которые выглядели так, будто сошли с обложки журнала о жизни миллиардеров.
– Приехали, – Матвей заглушил мотор и небрежно бросил ключи на панель. – Помни о нашем уговоре. Ты – тихая мышка. Улыбайся и молчи.
Я почувствовала, как ладони вспотели. В «Ударнике» я выходила на ринг против парней, которые были вдвое больше меня, и мне не было так страшно. Там всё было честно: удар – блок, боль – победа. Здесь же оружием были шепот, взгляды и социальный статус.
– Я не умею улыбаться по команде, Котовский, – процедила я, хватаясь за ручку двери. – Но я постараюсь не испортить твой идеальный фасад. Пока что.
Матвей вышел первым. Его появление вызвало мгновенную реакцию: разговоры стихли, головы повернулись в его сторону. Он обошел машину и, к моему ужасу, открыл дверь с моей стороны. Это не было жестом джентльмена – это была демонстрация собственности.
Я вышла.
В этот момент время будто замедлилось. Десятки глаз впились в меня. Мои старые черные джинсы, растянутое худи и потрёпанный рюкзак на фоне сверкающего «Порше» выглядели как системная ошибка.
– Ого, Матвей! – выкрикнул высокий блондин в дизайнерском поло, отделяясь от толпы. – Ты что, начал подрабатывать в социальной службе? Или это новая акция «Подвези сиротку»?
– Здарова, Стас, – ответил Котовский, не обращая внимания на его колкость.
Вокруг раздался издевательский смех. Девушки в туфлях на шпильках прикрывали рты ладонями, оглядывая меня с головы до ног с нескрываемой брезгливостью.
– Знакомьтесь, – голос Матвея звучал ровно и властно. Он положил руку мне на плечо, и я едва сдержалась, чтобы не провести захват и не впечатать его лицом в капот. – Это Настя. Дочь новой… избранницы моего отца. Теперь она будет учиться с нами.
– Она что, реально в этом пришла? – прошипела одна из девиц с ярко-краснымим губами, поправляя идеальную укладку. – Тут же дресс-код, а не кастинг на роль беспризорницы.
– Волкова, главное ты у нас блестишь как звезда, – коротко кинул «братец», в сторону девицы.
Я чувствовала, как внутри закипает лава. Костяшки пальцев в карманах худи сжались до белизны.
«Тихая мышка. Улыбайся и молчи», – билось в голове предупреждение Матвея.
Матвей наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала жар его дыхания.
– Терпи, Настя. Это только первый раунд. Если сорвешься сейчас – проиграешь всё.
Он приобнял меня за плечи, ведя сквозь расступающуюся толпу. Шепотки летели в спину, как отравленные стрелы:
«Откуда она?», «Видела её кроссовки?», «Бедный Матвей, теперь ему придется таскать это за собой».
Я шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Они думали, что их слова ранят меня. Они не знали, что после десяти раундов спарринга и жизни с отцом-алкоголиком их ядовитые комментарии – это просто шум ветра.
Но когда мы поравнялись с тем самым блондином, он нарочно выставил ногу, пытаясь поставить мне подножку.
Рефлекс сработал быстрее, чем я успела подумать о сделке. Я не упала. Я просто перешагнула, слегка задев его голень своим тяжелым кедом – ровно настолько, чтобы он поморщился от боли, но никто ничего не заметил.
– Осторожнее, – бросила я, мельком взглянув на него. – У тебя такие дорогие туфли, жалко будет, если я их случайно испорчу.
Матвей сильнее сжал мое плечо, ускоряя шаг. Мы вошли в прохладный холл университета, и только там он отпустил меня, резко развернув к себе.
– Ты что творишь? – прошипел он, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. – Я сказал: не отсвечивать!
– Я просто забочусь о его обуви, – я дерзко вскинула подбородок. – Неделя только началась, Котовский. Надеюсь, у тебя крепкие нервы.
Аудитория номер 402 напоминала амфитеатр. Сверкающие лакированные столы, мягкие кресла и огромная интерактивная доска. Матвей, окруженный своей свитой, занял места в третьем ряду – «золотой середине», откуда было удобно и слушать, и демонстрировать себя.
– Твое место там, – он небрежно указал на самый верхний ряд, прозванный студентами «галеркой». – Сиди тихо и старайся не дышать слишком громко. Профессор Громов не любит посторонних шумов. Особенно тех, что доносятся с окраин цивилизации.
Я молча поднялась по ступеням. На самом верху было пыльно и одиноко, но отсюда открывался отличный обзор на затылок Матвея. Я достала из рюкзака тетрадь и ручку – единственное мое оружие в этих стенах.
Двери распахнулись, и в аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил даже самых развязных мажоров выпрямить спины. Профессор Громов. Сухой, подтянутый, с холодными серыми глазами и голосом, напоминающим скрип несмазанных петель.
Он не стал представляться. Просто открыл ноутбук, и на экране вспыхнула сложнейшая схема рыночных деривативов и формул дисконтирования.
– Итак, господа «будущие лидеры экономики», – Громов обвел зал взглядом. – Сегодня мы начнем с того, на чем многие из вас погорят на первой же практике. Анализ рисков при волатильности кривой доходности.
Он замолчал, и его взгляд внезапно остановился на мне. Я чувствовала, как по залу пробежал смешок. На фоне холеных студентов в рубашках мой черный капюшон выглядел как бельмо на глазу.
– Вижу новое лицо, – Громов чуть прищурился. – Анастасия Макаркина, если не ошибаюсь? Перевод из регионального вуза. Скажите, Анастасия, в вашем... учебном заведении учили чему-то, кроме основ бухгалтерии сельпо?
Матвей едва заметно обернулся, на его губах играла предвкушающая усмешка.
– Выходите к доске, – отрезал профессор. – Покажите нам расчет приведенной стоимости для этого кейса. Если, конечно, вы знаете, что такое PV.
Я встала. Гул в аудитории усилился.
«Она сейчас упадет», «Спорим, она не знает, с какой стороны маркер держать?».
Я спускалась по лестнице, чувствуя на себе сотни оценивающих взглядов. Когда я подошла к доске, Громов протянул мне стилус, как шпагу для дуэли.
– Кейс номер пять, – сказал он. – У вас три минуты, чтобы найти ошибку в расчетах доходности к погашению.
Я посмотрела на экран. Формулы рябили, но цифры – это те же удары. В них есть своя логика, свой ритм. Я вспомнила, как ночами в нашей крошечной квартире зубрила учебники, пока отец спал в соседней комнате. Это был мой единственный билет оттуда, и я не собиралась его выбрасывать.
Я быстро набросала основную формулу:
Громов хмыкнул, но промолчал.
– Ошибка не в формуле, – голос мой прозвучал на удивление твердо. – Ошибка в допущении. Вы не учли инфляционную премию за третий квартал. Если мы скорректируем ставку i на реальный показатель, доходность падает на 1.5%, что делает весь проект убыточным.
Зачеркнула одну цифру и вписала другую. В аудитории воцарилась гробовая тишина.
Громов подошел ближе к доске, поправил очки и долго всматривался в мои каракули. Матвей перестал улыбаться. Его друзья переглядывались в недоумении.
– Садитесь, Анастасия, – наконец сказал профессор, и в его голосе впервые не было льда. Скорее... озадаченность. – Ваше «сельпо», видимо, использует продвинутые методики. Господин Котовский, а теперь вы выйдете и объясните нам, почему вы пропустили эту «незначительную» деталь, когда готовили этот же кейс на прошлом семинаре.
Я возвращалась на свою галерку, чувствуя, как по спине пробегает холодок триумфа. Проходя мимо Матвея, я не удержалась и на секунду задержалась.
– Кажется, у твоего «золотого стандарта» небольшая погрешность, – шепнула я так, чтобы слышал только он. – Удачи у доски, отличник.
Матвей сжал кулаки, и я увидела, как на его шее вздулась вена. Он явно не ожидал, что «девочка из провинции» умеет не только огрызаться, но и думать.
Глава 4
Настя...
После лекции я зашла в уборную, чтобы просто умыться ледяной водой и смыть с себя это липкое чувство чужого превосходства. Зеркала здесь были в золотых рамах, а воздух пах дорогим селективным парфюмом, от которого першило в горле.
Я только успела вытереть руки бумажным полотенцем, как дверь за спиной захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в тишине как взвод курка.
Их было трое. Элина – та самая тонкобровая блондинка, которая на парковке морщила нос при виде моих кед, и две её «тени» в идентичных шелковых блузках. Они встали полукругом, отсекая меня от выхода.
– Знаешь, Настенька, – Элина медленно подошла к раковине, не сводя с меня глаз через зеркало. – У нас в университете есть своя экосистема. И в ней нет места сорнякам, которые пытаются цвести ярче роз. Ты сегодня слишком громко выступала у Громова.
– Это библиотека? Нет. Это туалет. Здесь тоже нельзя громко выступать? – я спокойно развернулась к ним, прислонившись спиной к раковине.
– Здесь мы объясняем правила тем, кто плохо слышит, – Элина сделала шаг вперед. Её лицо исказилось от брезгливости. – Ты думаешь, если отец Матвея притащил твою мамашу в свой дом, ты стала одной из нас? Ты – дворняжка. И если ты еще раз решишь выпендриться перед Матвеем, я сделаю так, что твоё лицо перестанет быть... симметричным.
Она протянула руку, явно намереваясь либо схватить меня за волосы, либо плеснуть водой, которая всё еще бежала из крана.
В «Ударнике» меня учили одному золотому правилу: никогда не жди удара, если видишь замах.
Мой мозг мгновенно переключился в режим анализа боя. Дистанция – метр. Центр тяжести противника смещен на правую ногу. Агрессия – 90%. Техника – нулевая.
Когда её ладонь была в десяти сантиметрах от моего лица, я просто сместилась на полшага в сторону. Инерция Элины сделала всё за меня. Я перехватила её запястье – не больно, но так крепко, что она вскрикнула от неожиданности, – и заломила руку за спину, припечатывая её лицом к зеркалу.
– Эй! Отпусти её! – взвизгнула одна из «теней», пытаясь броситься на помощь.
Я даже не обернулась. Просто чуть сильнее надавила на локоть Элины, заставляя её охнуть.
– Стоять, – мой голос прозвучал так тихо и страшно, что девчонки замерли на месте. – Давайте договоримся сразу. Я не пришла сюда заводить друзей. Но я и не жертва для вашего скучного буллинга.
Я наклонилась к самому уху Элины. Она дрожала, и я видела, как её идеальный макияж начинает плыть от выступивших слез страха.
– В моем районе, если кто-то зажимает человека в углу, он должен быть готов к тому, что у него выбьют зубы. Я занимаюсь боксом три года. Хочешь проверить, какова сила моего удара, если масса моего кулака, умножится на ускорение, которое я придам твоей челюсти?
Я прошептала формулу прямо ей в затылок.
– Я... я всё поняла... – пролепетала она, пытаясь вырваться.
Я отпустила её так же резко, как и схватила. Элина отшатнулась, судорожно потирая запястье. Её подруги попятились к двери, в ужасе глядя на меня, будто у меня только что выросли клыки.
– Правило номер один, – я подобрала свой рюкзак. – Не трогайте меня, и я не трону вас. Правило номер два: если еще раз закроете за мной дверь на замок – я выбью её вместе с вами.
Я подошла к выходу. Девушки буквально вжались в стену, пропуская меня.
– И передайте Матвею, – я обернулась в дверях, – что его «группа поддержки» нуждается в тренировках. Слишком много пафоса и слишком слабые связки. И ещё, – я чуть приостановилась. – можешь смело забрать его себе!
Я шла по коридору после столовой, чувствуя, как напряжение стягивает плечи тугой пружиной. В голове ещё звучали слова Элины, её ядовитый голос, но теперь к этому примешивалось что‑то новое – настороженное любопытство окружающих.
Вдруг впереди образовался затор. Толпа студентов сбилась в плотную группу, перегородив проход. Из центра доносился голос Элины – дрожащий, но нарочито громкий, рассчитанный на публику. Она держалась за щёку, будто я действительно ударила её по лицу, и театрально всхлипывала:
– …просто набросилась! Без предупреждения! Я всего лишь хотела с ней подружиться, а она… она меня ударила – вот, посмотрите, у меня до сих пор щека болит! Потом заломила руку и прижала к зеркалу! Угрожала, что изуродует!
Она демонстративно приподняла руку, показывая едва заметный красный след на запястье, и снова схватилась за щёку. Две её «тени» тут же закивали, поддакивая:
– Да, мы всё видели!
– Она такая агрессивная!
– И ещё эта жуткая формула… будто не человек, а робот с кулаками!
Кто‑то из толпы обернулся и заметил меня. Разговор стих, все головы повернулись в мою сторону. Элина замерла на полуслове, но тут же взяла себя в руки и сделала шаг вперёд, выставив подбородок:
– Вот она! – ткнула она пальцем. – Та самая, кто напал на меня в туалете!
Я остановилась в нескольких шагах от неё. Толпа инстинктивно расступилась, образуя небольшой круг.
– Напала? Ты ничего не попутала? – повторила я, медленно выделяя каждое слово. – Ты назвала меня дворняжкой, угрожала изуродовать лицо и первая полезла в драку. А теперь рассказываешь, что я на тебя напала?
Мой голос звучал ровно, почти лениво, но в нём чувствовалась та самая холодная уверенность, которая ещё недавно заставила Элину дрожать.
В этот момент из‑за спины Элины выступил Денис – один из приятелей Матвея, парень с лицом породистого щенка и душой гиены. Он сделал шаг вперёд, нарочито медленно, и бросил с издевательской усмешкой:
– А что, дворняжкам разве не положено знать своё место? Может, твоя мамаша не успела тебя этому научить, пока горизонтально прислуживала для бати Матвея? – Денис заржал, подходя к нам. Его взгляд, липкий и грязный, прошелся по моей внешности.
Мир вокруг меня на мгновение замер. Звук голосов превратился в низкочастотный гул.
В «Ударнике» говорили: если в твоей голове наступает тишина перед ударом – значит, ты готов убивать.
– Что ты сказал про мою маму? – мой голос прозвучал низко и глухо, почти неузнаваемо.
Денис, явно воодушевлённый реакцией, расплылся в ещё более широкой ухмылке:
– Я сказал то, что все и так знают. Твоя мама – прислуга. А ты – её щенок, который возомнил себя породистой собакой. Слушай, Насть, – он наклонился к моему лицу, – Мне как раз нужна такая... «дикая» девка. Будешь убираться в моей квартире. Могу платить натурой.
Я почувствовала, как в висках застучала кровь. Толпа затаила дыхание. Кто‑то нервно переступил с ноги на ногу. Элина победно улыбнулась, явно довольная тем, как разворачиваются события.
А я больше не могла сдерживаться. Шагнула вперёд и с силой толкнула Дениса в грудь – так, что он отлетел на пару шагов и едва не врезался в стену.
– Ещё одно слово про мою маму, – прошипела я, наступая на него.
Денис побледнел, но быстро взял себя в руки. Он выпрямился, сжал кулаки и сделал шаг ко мне:
– Да ты…
Если я ударю его костяшками двух пальцев точно в гортань, давление будет достаточным, чтобы он забыл, как дышать, на ближайшие десять минут.
– Денис, – мой голос был настолько громкий, что он разлетелся по коридору. – У тебя очень дорогой винир на передних зубах. Будет жаль, если его придется выковыривать из твоей глотки.
– Что ты сказала, шлю…
Он не успел закончить. Моя рука взметнулась вверх быстрее, чем он успел моргнуть. Я не ударила его – еще нет. Я просто схватила его за край футболки и рванула на себя, одновременно подсекая его ногу.
Парень рухнул на колени прямо у моих ног, а его голова оказалась зажата моим локтем в классическом «гильотинном» захвате.
– Слушай меня внимательно, мусор, – прошипела я ему в ухо. – Еще одно слово о моей матери, и я гарантирую тебе, что следующую неделю ты будешь питаться через трубочку. Мне плевать на исключение. В моем районе таких, как ты, пускают на запчасти еще до заката. Понял меня?
Я разжала руки, и Денис мешком повалился на пол, судорожно хватая ртом воздух.
Чувствуя, как костяшки пальцев вибрируют от переизбытка адреналина, я выпрямилась. Денис остался на полу, судорожно глотая воздух, его холеная кожа приобрела землистый оттенок, а в глазах застыл животный, неосознанный ужас. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как в конце коридора мерно тикают настенные часы.
Толпа, только что жаждавшая «грязного белья», теперь инстинктивно вжалась в стены. Для них я перестала быть просто «новенькой из трущоб». Теперь я была аномалией, стихийным бедствием, которое невозможно просчитать.
– Что здесь за консилиум? – голос разрезал тишину, как скальпель.
Матвей шел по коридору, не глядя на расступающихся студентов. Его походка была обманчиво ленивой, но в каждом движении чувствовалась та самая «породистая» мощь, о которой бредил Денис. Он остановился в центре круга, засунув руки в карманы брюк, и его взгляд мгновенно просканировал сцену: всхлипывающая Элина, багровый Денис на коленях и я – сжатая, как стальная пружина перед выстрелом.
– Матвей! – взвизгнула Элина, бросаясь к нему и хватая за рукав. – Она... она напала на Дениса! Она сумасшедшая! Она чуть не придушила его! Ты видел? Ты слышал, что она несла?! Её нужно немедленно сдать охране! А ещё она меня ударила, – Элина театрально пустила слезу, прижимая руку к щеке. – обещала мне лицо изуродовать.
Он медленно перевел взгляд на Дениса, который уже поднялся, пошатываясь и судорожно поправляя галстук. Его лицо перекосило от унижения.
– Дэн? – Матвей приподнял бровь, смеясь. – Ты позволил девчонке поставить себя на колени в главном холле?
– Она... она ударила первой! – прохрипел Денис, избегая взгляда друга. – Она угрожала мне! Я просто хотел поговорить, а она… Тварь... Матвей, ты же не оставишь это так? Приструни свою «сестру».
Матвей наконец посмотрел на меня.
– Поговорить? – мой «сводный» брат сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Или просто вернула тебе должок за твоё длинное жало, Дэн?
– В моем мире, – мой голос был ровным, несмотря на то, что сердце колотилось в ребра, – это единственный способ выжить, когда на тебя нападает стая гиен.
Матвей вдруг усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это был оскал человека, который нашел новую, невероятно сложную игрушку.
– Все свободны, – бросил он через плечо, не отрывая от меня взгляда. – Шоу окончено. Эля, забери этого «инвалида» и своди в медпункт. Пусть ему проверят не шею, а наличие хребта.
– Но Матвей! – Элина задохнулась от возмущения.
– Ушли. Живо. – В его голосе лязгнул металл, и толпа мгновенно пришла в движение. Студенты начали стремительно расходиться.
Мы остались одни в пустом, звенящем коридоре. Матвей наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовала его дыхание.
– Ты только что объявила войну самому влиятельному клану в этом крыле, – прошептал он. – Отец Дениса – не прощает синяков на горле своего сына. Завтра или даже сегодня тебя сотрут из списков студентов раньше, чем ты успеешь произнести «доброе утро».
– Читай по губам, Котовский, – я стала медленно произносить. – МНЕ ПЛЕВАТЬ! – я выдержала его взгляд. – Если кто-то еще раз откроет рот в сторону моей матери, я сделаю то же самое. В вашем мире слишком много гнили, которую даже хлоркой не вытравить. Если ты не приструнишь своих псов в том числе и свою Элю, я начну всех отстреливать. По одному.
Глава 5
Настя...
Через час меня уже вызвали в кабинет ректора. Я шла по коридору, стараясь не сбавлять шаг – будто спешила не на расправу, а на обычную пару. Пальцы всё ещё подрагивали от адреналина, но я спрятала руки в карманы и расправила плечи. В голове крутилась мантра:
«Не дай им увидеть страх. Не дай им увидеть слабость».
Дверь кабинета была приоткрыта. Из‑за неё доносились возбуждённые голоса – баритон отца Дениса, высокий тембр матери Элины, всхлипы самой Элины. Я остановилась на мгновение, сделала глубокий вдох и постучала.
– Войдите! – раздался властный голос ректора.
Я вошла, не опуская головы.
За массивным столом сидел ректор – профессор Соловьев, человек с лицом из папье-маше и глазами, в которых застыла вечная усталость от капризов элиты. Но кажется не он был здесь главным. В кожаных креслах, как на тронах, расположились родители Дениса. Его мать, в костюме от Chanel цвета «испуганной нимфы», прижимала к глазам кружевной платок, хотя её тушь была в идеальном порядке. Отец, господин Верещагин, барабанил пальцами по подлокотнику. На его запястье поблескивали Patek Philippe.
Сам Денис стоял у окна с картинно наложенным на шею мягким фиксатором, хотя я знала, что не приложила и десяти процентов силы, чтобы нанести реальную травму. Увидев меня, он втянул голову в плечи, но в его взгляде вспыхнуло торжество.
– Вот она! – взвизгнула жена Верещагина, едва я переступила порог. – Эта... эта дикарка! Посмотрите на её лицо, Соловьев! В ней же нет ничего человеческого! Она чуть не лишила меня сына!
Рядом с ними сидели Элина и её родители – пара, выглядевшая так, словно сошла с обложки глянцевого журнала.
– Товарищ Соловьев, вы видите её руки? – добавила мать Элины. – У неё костяшки разбиты! Она – социально опасный элемент! Она ударила мою дочь!
– Присаживайтесь, Макаркина, – тихо сказал ректор, указывая на жесткий стул в центре комнаты.
– Я постою, – отрезала я. – Так быстрее.
– Вы посмотрите на эту дерзость! – Верещагин-старший поднялся, застегивая пуговицу пиджака. – Послушай меня, девочка. Мой сын, по твоей милости, будет госпитализирован с травмой шейного отдела. У нас есть заключения врачей, свидетельства пяти студентов и запись камер... на которых отлично виден твой «прием».
– Вот именно, у нас тоже есть заключение о побоях, – стал поддакивать отец Элины. – Она набросилась на нашу дочь в туалете! Ударила по лицу, заломила руку, угрожала изуродовать! Две другие девушки это слышали собственными ушами.
– Это ложь, – выплюнула я с такой злостью, что меня затрясло. Мой яростный взгляд прошёлся по окружающим. – Я применила приём самообороны после того, как ваш драгоценный сынок оскорбил мою мать и предложил мне стать его прислугой. А ваша «прелестная» дочурка мне сама угрожала!
– Самооборона?! – мать Дениса вскочила с места. – Вы видели, в каком состоянии мой мальчик? Он едва дышит!
– Он дышит вполне нормально! По крайней мере, ещё не через аппарат ИВЛ, – я кивнула в сторону Дениса. Этот шакал молчал, избегая моего взгляда. Его лицо всё ещё было бледным.
– Не дерзи! – рявкнул отец Дениса, резко делая небольшой шаг в мою сторону и ударил ладонью по столу. – товарищ Соловьев, я не намерен это слушать. Либо эта девица исключается сегодня до заката, либо мой фонд прекращает финансирование нового корпуса. Выбирайте. Или мои финансы.... или это.
– У этой, есть имя! – не удержалась на его речь. – Настя, а для вас Анастасия Сергеевна.
От моего тона все замерли. Ректор болезненно поморщился. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала приговор.
– Настя, – мягко начал он. – Твое поведение было... недопустимым. Я вынужден подписать приказ о…
– Секунду, – дверь за моей спиной открылась без стона. Резко. Наотмашь.
В кабинет вошел Борис Котовский, а следом побледневшая мама.
– Борис? – Верещагин-старший заметно напрягся. – Ты что здесь делаешь? Это дело касается моей семьи и этой…
– Это дело касается и моей семьи, Аркадий, – голос Бориса был ровным, как свежеуложенный асфальт. – Потому что Анастасия живет в моем доме. И судя по изъятой записи у службы безопасности, твой сын, – Борис Игоревич перевёл взгляд на родителей Волковой. – и ваша дочь, нарушили как минимум три пункта устава университета об этике.
Борис молча протянул ректору планшет.
– Там полный звук, – проговорил отец Матвея, и его взгляд на мгновение встретился с моим. – Оказывается, современные системы наблюдения пишут аудио очень четко. Денис там очень много интересного и не красивого наговорил... про Жанну Васильевну в том числе. – Котовский-старший посмотрел на мою маму. – Про «горизонтальное прислуживание» и про расплату натурой.
Лицо Дениса под фиксатором начало приобретать землистый оттенок.
– Ваш Настя – маньяк, Борис! – вскрикнула мать Дениса с ледяной физиономией.
– Моя дочь защищалась от грязных оскорблений, – наконец-то возразила мама.
– Аркадий, – Борис подошел к отцу Дениса и положил руку ему на плечо. Давление этой руки, судя по тому, как Верещагин присел обратно в кресло, было эквивалентно паре тонн на квадратный метр. – Давайте мы сейчас все успокоимся. – взгляд снова мелькнул в сторону Волковых. – к вам это тоже относится. Ваши дети заберут свое заявление. А Настя... получит выговор за превышение самообороны. Мы все извинимся друг перед другом, за это небольшое недопонимание. Или мы можем довести дело до суда. С аудиозаписью. Тебе напомнить, что твоя компания сейчас проходит аудит? Лишний скандал о «золотом мальчике-нацисте» тебе сейчас очень некстати.
– Хорошо, – выдавил Верещагин‑старший, поднимаясь и поправляя пиджак с хладнокровной улыбкой. – Думаю, скандалы нам ни к чему. Тем более кто из нас не был молодым? Кровь горячая, в голове чёрт знает что происходит. Сегодня наши дети ругаются, а завтра уже не разлей вода. – Мужчина бросил суровый взгляд на сына, подчёркивая значимость момента. – Денис, извинись за свои слова.
Глаза Дэна округлились от такого поворота событий – в них мелькнуло недоверие, будто он не верил, что отец действительно заставляет его это сделать. Он явно хотел что‑то несносное выдавить из себя в мою сторону: едкое замечание, колкую фразу или хотя бы презрительный смешок. Но, поймав тяжёлый взгляд отца, передумал. Губы его скривились, он сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и наконец процедил сквозь зубы, не поднимая глаз:
– Извини… те.
Элина тоже недовольно закатила глаза кверху, шумно вздохнула, всем видом показывая, как ей противно идти на попятную, и с явной неохотой, сквозь стиснутые зубы, произнесла:
– Она не била меня по лицу, я это придумала! Она меня просто взбесила!
В кабинете повисла вязкая, душная тишина. Все взгляды – торжествующий у Дениса;(он явно ждал моего гордого унижения как компенсации за свой позор), презрительный у Элины, выжидающий у Бориса и умоляющий у мамы – скрестились на мне.
Ректор Соловьев прочистил горло, его голос звучал почти елейно:
– Ну вот и славно. Маленький формальный акт взаимного примирения ради сохранения гармонии в нашем учебном заведении. Анастасия Сергеевна, мы ждем ваших слов. Всего пара предложений – и этот приказ об исключении отправится в шредер.
Верещагин-старший сложил руки на груди, его Patek Philippe тускло блеснули в свете ламп.
– Ну же, девочка. Мой сын извинился. Теперь твоя очередь показать, что ты способна к... цивилизованному диалогу.
Я посмотрела на Дениса. Он сидел в кресле, и в его глазах не было ни капли раскаяния – только расчет. Он не извинялся. Он просто выполнял команду отца, как дрессированный пес, чтобы спасти бизнес. Я посмотрела на Элину – та рассматривала свой маникюр с таким видом, будто всё происходящее ниже её достоинства.
«Если я сейчас извинюсь, – подумала я, и кулаки в карманах сжались так, что ногти вонзились в ладони, – я стану одной из них. Я признаю, что их деньги дают им право оскорблять мою мать, а моё извинение – это просто налог на право дышать с ними одним воздухом».
– Настён, – мама сделала шаг ко мне.
– Борис Игоревич помог... Не ломай всё сейчас, прошу тебя... скажи это вслух, громко, чтобы все услышали.
– Нет, – мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен треску ломающегося льда.
– Что ты сказала? – переспросил Верещагин-старший, прищурившись.
Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу Матвея, который стоял с непроницаемым лицом, а затем перевела взгляд на родителей этих «золотых» деток.
– Я сказала – нет. Я не буду извиняться. За что? За то, что у меня хватило смелости не дать вашему сыну вытереть об меня ноги? Или за то, что я не стала молчать, когда ваша дочь нагло врала, глядя всем в глаза?
– Настя, – Борис повернулся ко мне. В его глазах уже не было тепла – только холодный расчет игрока, который буквально только что выиграл партию. – Извинись за то, что перешла черту. Один шаг навстречу – и мы забываем об этом цирке.
– Знаете что? – выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. – Можете засунуть свои извинения куда-нибудь поглубже, например в задний проходной корпус!
Я увидела, как округлились глаза ректора, как побледнела мама, а Борис Игоревич покраснел.
– Пошли вы все на три советских буквы! – бросила я, чувствуя, как слезы ярости, которые я так долго сдерживала, всё же обжигают глаза. – Все вы!
Я развернулась, толкнула тяжелую дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и выбежала в коридор. Ступени, лестничные пролеты, золоченые перила – всё слилось в одну смазанную линию. Я бежала мимо ошеломленных студентов, мимо охраны, мимо всей этой роскоши, которая вдруг стала мне противна до тошноты.
