Текст книги "Мажор. Это фиаско, братан! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 42
Настя...
Сквозь вязкую пелену сна я услышала какой-то шум. Глухой стук, шорох... В голове, еще не успевшей протрезветь от вчерашнего кошмара, всплыла привычная мысль:
«Матвей опять возится на кухне».
Невольно улыбнулась, не открывая глаз. Сейчас он придет, обнимет, скажет какую-нибудь глупость своим бархатным голосом, и всё будет как прежде. Уже по привычке провела большим пальцем по основанию безымянного. Там, где было моё сокровище – кольцо из тонкой проволоки, которое он скрутил для меня, и которое стало для меня дороже любого бриллианта.
Пусто. Кожа под пальцем была гладкой и холодной. Распахнула глаза, потолок был чужим. Стены – серыми, холодными. Это не квартира, бабушки Матвея, это логово «Танка». Всё вчерашнее обрушилось на меня ледяным водопадом: университетский чат, комментарии, это видео на огромном экране... и лицо Матвея. Его глаза, в которых я искала спасения, а нашла только подтверждение своего позора. На душе стало так тошно и противно, что захотелось вывернуться наизнанку. Я поднялась, чувствуя тяжесть в каждом движении, и вышла на кухню. Стахов уже был там, орудуя кружкой он пил кофе.
– Проснулась? – коротко бросил он
– «Танк»... – я запнулась, прижимаясь к дверному косяку. – Слушай, я... я хотела извиниться. За вчерашнее. За то, что устроила в зале, за Рыжего... и за то, что наговорила тебе. Я была не в себе.
«Танк» поставил кружку и внимательно посмотрел на меня.
– Забудь, Насть. В жизни у каждого случается фиаско. Знаешь, шрамы на теле заживают быстро, а вот те, что внутри... – он сделал паузу, подбирая слова. – Не позволяй одной ошибке или одной кучке уродов определять, кто ты есть. Грязь к чистому не липнет, она просто высыхает и отваливается. Главное – самой не стать этой грязью от обиды.
Он поднялся и начал натягивать куртку.
– Ты куда? – тихо спросила я.
– К «Рыжему» в больницу. Надо проведать бойца.
– Как он? – я опустила голову, чувствуя укол вины. – Сильно я его?
Стахов усмехнулся, застегивая молнию.
– Ну, скажем так: нос ты ему сложила в другую сторону, пары зубов не хватает, и челюсть теперь набок, но жить будет.
Он подошел к двери и обернулся:
– Еда в холодильнике. Захочешь остаться – оставайся. Захочешь свалить – просто захлопни дверь, она защелкнется. Ключи не нужны.
– Спасибо, Демьян, – искренне сказала я. – Правда. За всё.
Он просто кивнул и вышел. Тишина квартиры окутала меня. Я стояла посреди чужой кухни, чувствуя себя абсолютно потерянной. Матвей... где он сейчас? Пьет в каком-нибудь клубе и празднует «успех»? От этой мысли сердце кольнуло так сильно, что я зажмурилась.
Прошло минут десять, только успела налить себе воды, как в дверь настойчиво постучали.
«Забыл что-то?» – подумала я о Танке и, не спрашивая, потянула ручку на себя.
– Демьян, ты...
Слова застряли в горле. На пороге стояла мама. Её лицо было бледным, глаза красными, явно от слёз, а в руках она судорожно сжимала телефон.
– Мама? – прошептала я, чувствуя, как грло сжимало от спазма, а сердце колотилось где-то в районе желудка.– Как ты меня нашла? Что ты здесь делаешь?
Мама не ответила сразу. Она вошла в квартиру Демьяна, обводя взглядом суровую, чисто мужскую обстановку: тяжелая мебель, отсутствие декора. Её губы сжались в узкую линию.
– Это я тебя хочу спросить, Настя, что ты делаешь в квартире взрослого мужика? – она обернулась ко мне, и в её глазах я увидела гремучую смесь ярости и облегчения. – На звонки не отвечаешь, телефон выключен! Ты хоть понимаешь, что я пережила? Я чуть с ума не сошла, обзванивая всех, кого только можно!
Она начала мерить шагами комнату, и слова посыпались из неё градом, как ледяной дождь.
– Почему вы с Матвеем сбежали? Что за детский сад, Настя? Мы что, враги вам? Почему нельзя было просто поговорить?
– Мам, остановись... – я закрыла уши руками. – Откуда ты узнала, что я здесь?
Она тяжело вздохнула и как-то сразу ссутулилась.
– У Бориса есть знакомый в органах… Он помог отследить твой номер телефона. Технологии, Настя. От них не спрячешься. Сказал, что последний сигнал был здесь, в этом районе, и конкретно в этом доме.
Она бессильно опустилась на диван «Танка» и посмотрела на меня, ожидая, что я наконец нарушу это молчание. А я... я просто не выдержала. Весь этот кошмар, это унизительное видео, страх потерять Матвея и одновременно ненависть к нему – всё это скрутило меня в узел. Я села рядом на край дивана, обхватила колени руками и просто разрыдалась. Горько, навзрыд, так, что стало трудно дышать.
– Мам… – прохрипела я сквозь рыдания, едва выговаривая слова. – Скажи… ты любишь его? Бориса Игоревича? Когда у вас… когда свадьба?
Я ждала, что этот вопрос станет окончательным приговором для нас с Матвеем. Но мама вдруг издала странный звук, похожий на горький смешок, и прикрыла глаза.
– Не будет никакой свадьбы, Насть.
Я замерла. Всхлип застрял в горле. Я подняла на неё заплаканные глаза, в которых сейчас было только одно – абсолютный шок.
– В смысле не будет? – я уставилиась на неё не веря своим ушам. – Вы... вы поссорились? Из-за нас?
Мама вдруг потянулась ко мне и крепко обняла за плечи, притягивая к себе.
– Глупая ты моя... – прошептала она. – Мы с Борисом решили проверить свою теорию. Насчет вас с Матвеем, ты думала мы слепые?
– Теорию? – я отстранилась, ничего не понимая.
– Дочка, – мама грустно улыбнулась, – ты правда думала, что я такая наивная? Когда я зашла в квартиру и увидела Матвея в розовом фартуке и, извини меня, в одних трусах... я естественно рассказала об этом Боре. Мы сложили два и два. Мы сразу догадались, что между вами что-то происходит. А ваши оправдания про «совместный проект»? Настя, это было так нелепо, ты действительно думала, что я в это поверю? А тот огромный букет от него? А то, что он ночевал у тебя и пытался приготовить тебе завтрак?
Она отстранилась и вытерла мне слезу большим пальцем.
– Борис тоже сразу всё понял, как Матвей заступался за тебя в универе, как он из-за тебя в драку влез. Мы видем, какими глазами вы друг на друга смотрите. Вы ж друг друга возненавидели с первых секунд, а как там говорят: «От ненависти до любви, один шаг».
Я почувствовала, как лицо заливает краска стыда. Оказывается, всё это время мы были под микроскопом.
– Но почему ты сразу не сказала? – прошептала я.
– Потому что мы ждали честности от вас, – мама взяла мои руки в свои. – Мы специально сообщили про свадьбу, чтобы вы перестали прятаться. Думали, что вы, наконец-то наберётесь смелости и сами расскажете про себя. Настя, любой нормальный родитель, хочет только одного – чтобы их дети были счастливы.
Я снова заплакала, но теперь это были слезы облегчения. Мама понимала. Мама не злилась.
– Я бы всё поняла, если бы ты просто пришла и сказала: «Мам, он мне нравится». Любовь – это не то, чего стоит стыдиться. Это то, ради чего стоить жить и бороться. И если Матвей – твой выбор, я приму этот выбор, даже если сама снова стану несчастной. Мир не рухнет от того, что мы с Борей не поженимся, мы с ним отстанем друзьями.
– Мам, я так сильно его люблю... – прошептала еле слышно. —Я думала, что я всё испортила...
– Всё хорошо, маленькая моя, – шептала она, гладя меня по волосам. – Всё поправимо, пока мы живы и…
В этот момент у мамы резко зазвонил телефон.
– Это Борис, наверное переживает, – сказала она, быстро нажимая на «принять». – Да, Боря, я нашла её, она со мной...
Я видела, как лицо мамы внезапно побледнело. Она включила громкую связь, и я услышала не голос Бориса Игоревича, а заплаканный голос Лики.
– Алло! – прокричала она сквозь шум какого-то помещения. – Это Лика, подруга Матвея! Дядя Боря... он не может сейчас с вами говорить... Пожалуйста, скажите Насте... Матвей в больнице! В первой городской! Там была драка... Приезжайте скорее!
Сердце моё пропустило удар и, кажется, просто остановилось. Текст в трубке оборвался, а я застыла, глядя на светящийся экран телефона, чувствуя, как новый, ледяной ужас сковывает тело.
Глава 43
Настя...
Как только такси припарковалось у входа в больницу, я выскочила из него, не дожидаясь мамы. Тяжелые стеклянные двери разъехались с противным шипением. В нос ударил резкий, стерильный запах хлорки и спирта – запах беды.
Я огляделась. В конце коридора, на жестких пластиковых стульях, я увидела знакомый силуэт.
– Лика! – мой крик эхом отразился от кафельных стен.
Она вздрогнула и подняла голову. Я замерла на полуслове. Её вид был страшнее любого кошмара. Лицо бледное, тушь размазана по щекам черными полосами, но самое ужасное – её одежда. На светлом худи Лики красовались огромные, еще не успевшие потемнеть багровые пятна. Её руки, которыми она судорожно сжимала телефон, тоже были в бурых подтеках.
Я почувствовала, как колени подогнулись и едва не рухнула прямо там, в центре зала.
– Лика... – я подошла к ней, не чувствуя ног. – Лика, где он? Что с ним? Почему ты... почему ты вся в крови?
Лика посмотрела на меня пустым, остекленевшим взглядом. Потом её губы задрожали, и она всхлипнула, закрывая лицо теми самыми окровавленными руками.
– Настя... – её голос был едва слышным. – Его увезли... в операционную. Они с Дэном устроили драку и он упал затылком об этот проклятый мрамор. Звук был... такой глухой... а потом кровь. Она просто не останавливалась. Я пыталась зажать рану, Насть, я честно пыталась...
Она посмотрела на свои ладони и в ужасе отшатнулась от них, как от чего-то ядовитого.
– Там было столько крови... Он даже не вскрикнул. Просто закрыл глаза и всё. Врачи сказали... они сказали, что состояние критическое...
В этот момент за моей спиной появилась мама и появился Борис Игоревич. Борис выглядел так, будто постарел на двадцать лет за один час. Его плечи поникли, идеальный пиджак был смят.
– Где операционная? – я как зомби повернулась к медсестре на посту, мой голос стал пугающе спокойным, словно я заледенела изнутри. – Где оперируют Матвея?
– Девушка, туда нельзя, идет операция, – механически ответила она, не поднимая глаз.
– Мне плевать, что нельзя! – я ударила ладонью по стойке так, что бумаги разлетелись. – Он там из-за меня! Вы понимаете?!
Мама подбежала ко мне, пытаясь обнять, но я отстранилась. Мне не нужны были объятия. Мне нужен был он. Его наглая улыбка, его теплые руки, его голос. Всё, что угодно, только не эта стерильная тишина больничного коридора.
Я сидела, вжавшись в стену, и смотрела на красную лампу над дверью операционной. Она казалась мне единственным солнцем в этом мире, и я боялась, что если она погаснет, то тьма поглотит нас всех. Мама и Борис Игоревич стояли у окна. Борис, всегда такой статный и уверенный, сейчас казался сдувшимся, серым призраком самого себя.
– Насть, – тихонько прошептала Лика, садясь рядом со мной. Она достала телефон Матвея. – Тут есть кое-что для тебя. Видеозапись, где Марк признаётся что это он... – Лика кинула быстрый взгляд на мою маму и когда поняла, что она отвлеклась на разговор с Борисом, добавила. – поставил камеры на моей дачи.
Я открыла галерею и нашла видео запись, где Матвей вцепился в Марка у которого была разбита губа от удара, а тот дрожащим голосом говорит, что это он поставил камеры и что Матвей ничего не знал.
– Матвей тебя любит, – она обняла меня за плечи.
И в этот момент, лампа над операционной щелкнула и погасла.
Сердце пропустило удар. Двери медленно разошлись, и в коридор вышел хирург. Он стаскивал с головы одноразовую шапочку, а маска уже болталась на шее. Лицо его было землистого цвета, в глубоких бороздах усталости. Он не смотрел на нас. Он смотрел куда-то сквозь, вытирая руки салфеткой.
Борис Игоревич сделал шаг вперед, но его ноги подкосились. Мама подхватила его под руку.
– Доктор... – голос Бориса был едва слышен. – Ну как всё прошло? Мой сын с ним всё хорошо?
Врач остановился и тяжело вздохнул. Этот вздох был хуже любого приговора.
– Операция завершена, – начал он тихим, севшим голосом. – Мы сделали всё, что могли. Гематома была огромной, сосуды затылочной части... – он запнулся, подбирая слова. – Удар был чудовищной силы.
– Он жив?! – я закричала это так громко, что медсестра на посту вздрогнула. Я подбежала к нему, вцепляясь в рукав синего халата. – Скажите просто: он жив?!
Хирург посмотрел на мои дрожащие руки, потом мне в глаза.
– На данный момент – да. Его сердце бьется. Но... – он сделал паузу, от которой мне захотелось выть. – Состояние крайне тяжелое, критическое. Матвей в глубокой коме. Мы перевели его на полную искусственную вентиляцию легких.
– Когда он придет в себя? – поинтересовалась Лика, подходя ближе ко мне.
Врач горько покачал головой.
– Я не буду вам врать. Прогнозов сейчас нет. Мозг – это тонкий механизм, и он получил удар, несовместимый с нормальным функционированием. Сейчас он находится в состоянии глубокого торможения. Ближайшие двое суток покажут, есть ли у него шанс на восстановление. Но вы должны быть готовы... к любому исходу. Даже если он выйдет из комы, последствия могут быть необратимыми.
Мир вокруг меня пошатнулся. «Необратимыми». Это слово ударило в уши, как набат. Тот Матвей – дерзкий, смелый, мой Матвей – мог исчезнуть навсегда, оставив после себя только оболочку, подключенную к аппаратам.
Борис Игоревич закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал, содрогаясь всем телом. Мама прижала его к себе, сама глотая слезы.
– Можно мне к нему? – схватила врача за руку. – Я только посмотрю. Я не буду мешать. Пожалуйста! Ему нужно знать, что я здесь!
– Девушка, в реанимацию нельзя, – отрезал он, но, увидев мой взгляд, в котором, кажется, выгорело всё живое, смягчился. – Завтра утром... если состояние стабилизируется, я позволю вам зайти на пару минут. А сейчас – идите домой. Ему сейчас нужны силы, которых у него почти не осталось.
Моё тело опустилось на тот же стул, где я сидела три часа назад.
– Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока он не откроет глаза. Потому что это я виновата.
Мама долго уговаривала меня поехать домой. Она обещала, что Борис Игоревич договорится, и нам позвонят в ту же секунду, если что-то изменится. Она говорила про «нужно поспать» и «ты себя погубишь», но я пропускала её слова мимо ушей. В конце концов, она сдалась. Водитель Бориса Игоревича увез её и Лику, а мы с ним остались вдвоём. Я сидела, сжавшись в комок на жестком стуле, пока медсестра на посту не отвлеклась на заполнение журналов.
Стараясь ступать бесшумно, я скользнула по коридору в сторону блока «А».
– Настя, ты куда? – обеспокоенно спросил отец Матвея и тут же пошёл следом за мной.
Тяжелая двойная дверь с табличкой «Реанимация. Посторонним вход воспрещен» была открыта и я нырнула внутрь.
– Привет, – прошептала я. Мой голос дрогнул, сорвался, но я крепко сжала его руку. – Посмотри на себя, Матвей... Зачем тебе это всё надо было делать! Теперь лежишь здесь, весь в этих дурацких трубках. Пожалуйста, вернись ко мне, – слезы снова обожгли глаза. – Слышишь? Я не сержусь. Мне плевать на то видео, просто открой глаза. Скажи какую-нибудь глупость или гадость. Разозли меня... только не молчи.
– Настя, – от голоса Бориса Игоревича, за моей спиной заставил меня вздрогнуть. – Лика мне всё рассказала: про спор Матвея, из-за чего которого он сначала подрался с Марком , а потом ещё и с Дэнисом Верещагиным. – Он помолчал, подбирая слова. – Видео уже удалено из университетского чата, да и сам чат тоже закрыт.
– Только не говорите маме, про видео, – я снова расплакалась.
– Настя, за кого ты меня принимаешь? Я ничего не скажу твоей матери. Мой сын конечно же самый настоящий идиот, раз позволил всему этому случиться, – Борис Игоревич приобнял меня, успокаивая. – но сейчас самое главное для нас, чтобы Матвей выздоровел.
В тишине бокса внезапно раздался резкий, тревожный писк одного из мониторов.
– Что это такое? – мой голос охрип, когда я взглянула на бледного Бориса Игоревича.
Этот звук... Тот самый длинный, непрерывный писк, который в фильмах всегда означает конец. Но это был не фильм. Это была реальность, и она обрушилась на нас со скоростью лавины.
– Остановка! Четвертый бокс, остановка! – закричала медсестра, срываясь с места. Её спокойствие слетело, как шелуха. Она рванула дверь реанимации, увидев нас она на секунду опешила. – А вы что здесь делаете?! Немедленно вышли! Здесь стерильная зона!
Медсестра буквально потащила нас к выходу.
– Что с ним, что с моим сыном? – затарахтел Борис Игоревич, оглядываясь назад, где над Матвеем уже суетились врачи.
– Вы подвергаете его жизнь риску, занося сюда инфекцию. Вон! – недовольно гаркнула медсестра. Она выставила нас за дверь и заперла её на ключ. – Уйдите в коридор! Вы мешаете!
– Заряжай! Двести! – донесся резкий голос врача. – Разряд!
Тело Матвея выгнулось дугой, как будто через него пропустили молнию, и тяжело упало обратно. Монитор продолжал выть свою заупокойную песню. Прямая линия. Ни одного всплеска. Ни одной надежды. Хирург сжал кулаки, на его лице отразилась борьба: отчаяние и профессиональная выдержка. Ассистент, бледный, но собранный, уже готовил дефибриллятор к следующему разряду. Медсестра быстро вводила препарат в венозный катетер, её руки чуть дрожали, но движения оставались чёткими.
– Триста! Еще разряд! – скомандовал голос.
Прошло около 30 секунд – они показались вечностью. Никто не говорил. Только ритмичное гудение аппаратов и тяжёлое дыхание персонала.
– Пульс? – коротко бросил хирург.
– Отсутствует, – ответил анестезиолог, проверяя сонные артерии. – Давление не определяется.
– Продолжаем СЛР! Компрессии, вентиляция! – голос врача стал жёстче. – Двадцать нажатий, потом вдох. Раз, два, три…
Команда мгновенно включилась в работу. Ассистент начал непрямой массаж сердца – ритмичные, мощные движения грудной клетки. Медсестра подключила дыхательный мешок, синхронизируя вдохи с компрессиями. Хирург следил за монитором, его брови сошлись на переносице.
– Ещё две минуты, – он посмотрел на часы. – Потом повторный разряд.
Две минуты напряжённой работы. Пот стекал по вискам хирурга, анестезиолог вытер лоб тыльной стороной руки, не прерывая подсчёта компрессий.
– Готовь триста шестьдесят! – приказал хирург. – Все отходят! Разряд!
Снова тело Матвея подбросило на столе. На мгновение показалось, что линия на мониторе дрогнула, но нет – всё та же прямая.
– Продолжаем! – голос хирурга звучал устало, но твёрдо. – Адреналин, один миллиграмм. Ещё две минуты СЛР.
Медсестра быстро набрала препарат в шприц, ввела в катетер. Ассистент продолжал массаж, его дыхание участилось.
«Ты не можешь меня оставить! Не смей уходить, Котовский! Весь этот мир – для меня, пустой шум без тебя», – я повторяла эти слова как мантру сидя в коридоре на полу, зажимая уши руками, чтобы не слышать всего этого шума.
Глава 44
Настя ...
Внутри бокса врач уже опустил руки. Он посмотрел на часы, собираясь произнести роковую фразу. Реаниматолог вытирал пот со лба. Но в ту же секунду, случилось невозможное.
Пип...
Тихий, едва слышный звук. Линия на мониторе, которая секунду назад была прямой, как горизонт в пустыне, вдруг дернулась. Крошечный, слабый, почти незаметный пик.
– Стойте! – выкрикнул молодой ассистент, указывая на экран. – Ритм!
– Не может быть... – хирург снова приник к монитору.
Пип... Пип.
Всплеск повторился. Сначала неуверенно, с огромными паузами, но сердце Матвея, словно услышав мой голос сквозь туман комы, сделало первый самостоятельный толчок. Один. Второй.
– Синусовая брадикардия! Он вернулся! – голос врача сорвался на хрип. – Адреналин, быстро! Продолжаем вентиляцию! Давление! Дайте мне его давление!
– Есть пульс на сонной артерии, – сообщил анестезиолог. – Слабый, но есть.
– Давление 80 на 40, – добавила медсестра, глядя на тонометр. – Но оно поднимается!
– Отлично, – хирург выдохнул, впервые за несколько минут позволив себе чуть расслабиться. – Продолжаем мониторинг. И кто‑нибудь вызовите невролога – нам нужно оценить гипоксию.
Врач вышел из блока спустя вечность. Его синий костюм потемнел от пота в области лопаток и груди, а на лице остались глубокие следы от завязок медицинской маски. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с того света.
Я вскочила с пола, ноги затекли, покалывание пробежало по ступням, Борис Игоревич едва сам поднялся со стула.
– Доктор... – его голос был едва слышным хрипом.
Он молча подошел к посту, взял графин с водой и жадно выпил целый стакан. Только после этого он повернулся к нам. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было той фатальности, которой я боялась больше всего.
– Мы его завели, – коротко сказал он. – Это было... трудно. Честно скажу, в какой-то момент я был уверен, что мы его потеряли. Но он зацепился. Это настоящее чудо, девочка.
Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам текут горячие, соленые слезы облегчения. Борис Игоревич крепко меня обнял. Но радость была недолгой. Доктор подошел ближе и положил руку на плечо Бориса.
– Не торопись радоваться. Сердце работает, мы поддерживаем его препаратами. Но была остановка. Почти четыре минуты клинической смерти.
– Что это значит? – отец Матвея поднял на него усталые глаза.
– Это значит гипоксия – кислородное голодание мозга. Мозг – самый хрупкий орган. Теперь главный вопрос: насколько он пострадал за те минуты, пока кровь не циркулировала. Нам нужно провести ряд тестов, ЭЭГ, возможно, МРТ, если состояние позволит его транспортировать.
Он вздохнул и потер переносицу.
– Я повторюсь, сейчас он в глубокой коме. Мы не знаем, слышит ли он нас, понимает ли что-то. Есть вероятность, что... – он замолчал, подбирая слова. – Что он останется в вегетативном состоянии. Или что повреждения будут частичными. Мы узнаем это только тогда, когда он начнет приходить в себя.
Борис Игоревич побледнел так резко, будто из него разом выкачали все силы. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, костяшки пальцев побелели.
– Вегетативное состояние? – его голос дрожал, срывался. – Вы хотите сказать… что он будет просто лежать? Без сознания?
Доктор мягко положил руку ему на плечо:
– Мы пока не можем утверждать ничего наверняка. Иногда мозг восстанавливается самым неожиданным образом. Но мы обязаны рассматривать все варианты.
– Но… но ведь он только что вернулся! – мой голос сорвался на шёпот. – Сердце бьётся, он дышит… Разве это не значит, что всё будет хорошо?
– Это значит, что мы выиграли время, – терпеливо объяснил врач. – Но мозг четыре минуты не получал кислорода. За это время могли произойти необратимые изменения в тканях. Сейчас мы делаем всё возможное, чтобы минимизировать последствия.
– Скажите, что нужно делать? Я сделаю всё. Буду дежурить у кровати сутками, буду говорить с ним, читать ему… Может, это поможет? Если он хоть что‑то слышит там, внутри.
– Вы правы, – кивнул врач. – Общение с близкими может стать важным стимулом для восстановления. Говорите с ним. Рассказывайте о том, что происходит вокруг. Держите за руку. Мозг иногда реагирует даже на слабые сигналы извне.
– А можно к нему зайти? Хоть на минуту? – взмолил Борис Игоревич.
– Нет. Сейчас – категорически нет. Там идет настройка аппаратуры. – доктор понимающе посмотрел на отца Матвей и на меня. – Борис Игоревич, поезжайте домой. Всем нам нужно отдохнуть и набраться сил, Матвей здесь под присмотром. Если ваш сын очнется, ему нужен будет здоровый отец и девушка, а не два ходячих призрака.
