Текст книги "Мажор. Это фиаско, братан! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 27
Настя...
Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось от острой, физической брезгливости. Тот Матвей, которого я, как мне казалось, полюбила – уверенный, остроумный, яркий – рассыпался на куски прямо здесь, на моем пороге. Он пытался что-то сказать, шевелил губами, но оттуда вылетало лишь нечленораздельное мычание.
Я перевела взгляд на Лику. Она стояла рядом с видом стороннего наблюдателя, и эта её извечная полуулыбка бесила меня не меньше, чем состояние Матвея.
– Лика, сделай одолжение, – мой голос прозвучал как удар хлыста. – Скажи своему любовнику из песочницы, чтобы он проваливал отсюда. Прямо сейчас. Я терпеть не могу пьяных. А пьяных лжецов, которые даже на «покаяние» приходят с группой поддержки, – вдвойне.
Она лишь усмехнулась, ничуть не задетая моим тоном. Прислонилась к косяку с видом человека, который смотрит скучную пьесу.
– Ой, Насть, да я-то что? Я честно пыталась отговорить этого «Казанова» от визита в таком состоянии. Говорила: «Матвей, ты сейчас напоминаешь не героя-любовника, а жертву дегустации», но он же упрямый, как ослина. Видишь, как прет?
– На-а-асть... – Матвей вдруг качнулся ко мне, обдав волной коньячного пара. У него хватило наглости попытаться взять меня за руку, но я отшатнулась, как от прокаженного.
– Как у тебя вообще совести хватило? – прошипела я, чувствуя, как слезы обиды закипают в глазах. – Прийти сюда пьяным в хлам, да еще и с ней?! Ты что, без неё даже извиниться не можешь? Тебе зрители нужны для твоего цирка?
Матвей вдруг резко вскинул голову. Его глаза, красные и мутные, на мгновение сверкнули настоящей, неприкрытой злостью.
– П-посмотрите на неё... Святая Настасья! Ты... ты вообще понимаешь, что это ТЫ во всём виновата?! Если бы ты... ты не появилась в моей жизни со своей правильностью... я бы никогда не пошел на этот чертов спор! Я жил... Так как... Как... Хотел! А из-з-за тебя я вляпался в эт-т-то дерьмо по самые уши!
– Котовский, ты сейчас реально, получишь по морде от неё, за то что, обвиняешь Настю во всех своих грехах,– Лика схватила его за локоть, оттаскивая от двери. – Идём отсюда, не нарывайся на ещё больше негатива с её стороны, она не хочет тебя видеть.
Я замерла, ошеломленная такой наглостью. Он обвинял МЕНЯ в своей тупости?
– Чего ты сказал?! – я почти закричала, чувствуя, как слезы обиды обжигают глаза. – Моя вина?! Матвей, до твоего появления моя жизнь была идеальной. Она была в тысячу раз лучше, понятнее и чище без тебя! Ты пришел и превратил всё в балаган, в цирк, где я стала главной дурой на твоей арене! Верни мне моё время, когда я тебя не знала, и проваливай к херам!
Лика, стоявшая в стороне, вдруг коротко и сухо усмехнулась, глядя на наш эмоциональный взрыв.
– Насть... П-прос-сти... – Матвей вдруг сменил гнев на милость, его лицо исказилось от какой-то мучительной нежности. Он качнулся ко мне. – Я ж л-люблю... Тебя... Послу-у-ушай... я... я же се-ерьезно... Выходи... выходи за ме-еня... Стань моей... ж-женой...
Слова выходили у него какими-то ломаными, грязными. Предложение руки и сердца вперемешку с перегаром, окончательно вывели меня из себя.
– Ты сам себя слышишь?! – я почти выкрикнула это ему в лицо, чувствуя, как к горлу подступает комок ярости. – Ты лжец, Матвей! До мозга костей! Ты сейчас стоишь здесь, не в силах связать двух слов, и предлагаешь мне замуж? Тебя самого от себя не воротит? Ты уже сам не знаешь, чего хочешь – то ли каяться, то ли дальше играть!
– Я... я зн-наю... – он попытался сделать шаг вперед, видимо, собираясь меня обнять или рухнуть к ногам, но координация окончательно его предала.
Бетонное притяжение внезапно стало для него непреодолимой силой. Его повело в сторону, ноги подогнулись, и он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться на пол.
– Оп-па! Центр тяжести покинул чат! – Лика молниеносно нырнула под его руку, подхватывая эту тушу. – Насть, ну серьезно, помоги, а то я его тут на лестнице уроню, и он все ступеньки пересчитает. – Лика посмотрела на меня уже без сарказма, с явной мольбой. – Он, конечно, жених завидный, но весит сейчас как мамонт в депрессии!
Я тяжело вздохнула. Моё влюбленное сердце в это «чудо», предательски сжалось – несмотря на всю ненависть, видеть его таким было больно. Глупые, невыжженные чувства всё еще жили где-то глубоко. Я подхватила его с другой стороны, и мы затащили это мычащее тело в квартиру.
Матвея «развезло» окончательно. Лика, умудряясь удерживать его, другой рукой ловко перехватила бутылку коньяка, которую он чуть не выронил.
– Фух, коньяк спасла! Бутылка цела – это добрый знак, – хохотнула она, когда мы оказались в зале. Она кивнула на диван. – Давай его туда, на мягкое. Пусть впадает в анабиоз.
Мы дотащили его до дивана и буквально сбросили на мягкую поверхность. Но Матвей, почувствовав опору, вдруг начал упрямо сползать вниз, на ковер.
– М-мое место... на полу... – пробормотал он. – Я... я на полу... я не достоин дивана... Настя... я здесь... честнее... Мне тут... Самое место...
Он окончательно рухнул на ковер, свернувшись калачиком. Я молча пошла к шкафу, достала подушку и, опустившись на колени рядом, приподняла его тяжелую, горячую голову и положила её на подушку.
Лика стояла у дивана, не сводя с меня глаз. Она покрутила в руках бутылку, посмотрела на Матвея, а потом на меня.
– Нам есть о чем поговорить, Насть, – тихо, без прежнего стеба, сказала она.
– Я не пью, – отрезала я, поднимаясь на ноги. – И нам с тобой разговаривать не о чем. Уходи. Ты сделала свою работу – доставила его по адресу. На этом всё.
– Ой, не строй из себя святую, – Лика с сарказмом фыркнула и, абсолютно игнорируя мои слова, по-хозяйски пошла на кухню.
Я слышала, как она открыла шкафчик, достала две кружки и с характерным звуком разлила остатки коньяка. Когда я вошла на кухню, то замерла в дверях. Лика уже уселась на стул, расставив на столе две обычные керамические кружки, и с невозмутимым видом кивнула на стул:
– Сядь, Настя. Пожалуйста.
Я села, продолжая недовольно и настороженно сверлить её взглядом.
Лика сделала глоток, поморщилась и посмотрела на меня в упор.
– Знаешь, Насть, ты можешь презирать меня сколько угодно, – начала она, крутя кружку в пальцах. – Можешь считать меня его подстилкой, сообщницей, кем хочешь. – она снова сделала глоток коньяка. – Но этот придурок, который сейчас пускает слюни на твоем ковре, он от тебя без ума...
– Я ему сочувствую, – прыснула ей в почти злобно в ответ, не дав ей договорить. – но этот придурок заврался!
– Слушай, Насть, ты на него из-за меня злишься... Я наверное тоже злилась, если бы узнала такое о своём парне. Да, мы переспали на выпускном. Было дело, и мы решили об этом забыть. Но, черт возьми, это было еще ДО твоего появления! Задолго до. Теперь я для него – просто старый друг. Эмоциональный, который сначала говорит, а потом думает. Да, я ляпнула тогда лишнего, да, я люблю его подразнить и по бесить, но между нами сейчас ничего нет. И не было, когда он встретил тебя.
Я молчала, переваривая её слова. Моё сердце вело себя как предатель. Оно предательски сжималось и разливалось теплом каждый раз, когда из комнаты доносилось тяжелое сопение Матвея.
Лика, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько стукнула своей кружкой о мою.
– Знаешь, Насть, – она криво усмехнулась, – я знаю этого балбеса с тех пор, как мы в песочнице куличики из грязи строили. И я тебе клянусь: я никогда не видела его в таком... хм... живописном состоянии. И я сейчас не про перегар.
– Ты про то, что он обвинил меня в своей тупости? – горько спросила я.
– Нет, я про то, что он из-за девчонки впервые в жизни превратился в алкаша. Сколько его помню, Матвей всегда был как скала – самовлюбленная, лощеная скала. Он ни одну из своих бывших не любил, они для него были как аксессуары к часам. А тут... Насть, он же в тебя влюблен, как сурикат в палящее солнце – стоит на задних лапках, щурится и ждет, когда его либо согреют, либо испепелят.
Я невольно фыркнула, представив Матвея в роли суриката.
– Если бы у меня был хоть один шанс на такую настоящую любовь, – Лика вдруг стала серьезной, и в её голосе проскользнула непривычная грусть, – я бы вцепилась в него зубами. Счастье – штука редкая, Насть. Особенно когда оно такое... искреннее, хоть и нелепое.
– Но это всё так сложно... – я покачала гововой. – Наши родители живут вместе, этот «братско-сестринский» статус... Ещё его спор...
– Ой, да брось! – Лика махнула рукой, чуть не расплескав коньяк. – Ваши предки не женаты, штампов нет, общей крови – ноль. По сути, между вами столько же родства, сколько между мной и королевой Британии. Вы смело можете быть вместе, рожать детей и троллить своих родителей до конца дней. Никаких юридических или биологических преград, только тараканы в твоей голове. А спор... Да, Котовский уже на него забил, раз пьяный валяется на твоём коврике и просит прощения стоя на коленях.
Она сделала паузу и кивнула в сторону зала.
– Хотя, признаю, сейчас он выглядит не как герой твоего романа, а как пожеванный енот с помойки, который пытается или пытался украсть арбуз.
Я представила эту картину: Матвей-енот и торжествующий арбуз. В груди что-то лопнуло – напряжение, которое я держала в себе последние часы, вдруг вырвалось наружу коротким, истерическим смешком.
– Пожеванный енот? – переспросила я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, но уже от смеха.
– Именно! – Лика подхватила мой смех. – Такой, знаешь, очень гордый, влюблённый, но абсолютно дезориентированный енот.
Лика допила остатки коньяка одним резким глотком, поморщилась и с характерным стуком поставила кружку на стол. Она поднялась, поправила свою кожаную куртку и бросила взгляд на часы. Три часа ночи. Самое время для финальных аккордов и похмельных откровений.
– Ну всё, Настасья, сеанс бесплатной психотерапии и экзорцизма окончен, – она усмехнулась, и в этой усмешке уже не было прежнего яда, скорее какая-то усталая солидарность. – Я поехала. Моё такси уже, наверное, трижды прокляло этот адрес.
Лика остановилась у двери, уже взявшись за ручку, и обернулась.
– Я знаю, ты сейчас хочешь его придушить. И имеешь на это полное право. Но... завтра, когда этот пожеванный жизнью енот протрезвеет и его голова перестанет напоминать гудящий колокол, просто дай ему шанс. – тихо сказала она. – Один нормальный шанс всё объяснить. Без воплей, без бутылок и без моих дурацких комментариев.
Я промолчала, опустив глаза. Моё сердце, этот неисправимый романтик-самоубийца, уже согласно закивало, хотя разум всё еще пытался строить баррикады.
– Он действительно тебя любит, – добавила Лика, уже открывая дверь. – Так по-идиотски, как умеет только он. А любовь... она же как редкий покемон: если упустишь, второго такого не встретишь. Всё, я исчезаю. Удачи тебе с этим стихийным бедствием. Ой, чуть не забыла, – она полезла в карман и достала из него ключи от машины Матвей. – ключи от его тачки, будь она проклята.
Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Я осталась в тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием Матвея на полу.
Я подошла к дивану и присела на корточки рядом с ним и накрыла его одеялом.
Моя рука сама потянулась к его волосам. Я едва коснулась его прядей, и он что-то неразборчиво промычал во сне, чуть повернув голову к моей ладони. В груди снова потеплело.
«Енот, свалился на мою голову», – подумала я и впервые за эти бесконечные три дня улыбнулась по-настоящему.
Глава 28
Настя...
Солнечный луч беспардонно ворвался в небольшой зал, вонзаясь в лицо Матвея острой золотой иглой. Я стояла около проёма и наблюдала, как он медленно, со стоном, начинает возвращаться в этот мир. Его ресницы дрогнули, он зажмурился еще сильнее, а потом всё же приоткрыл один глаз.
Мир для него явно состоял из боли и тошнотворного вращения. Матвей попытался сфокусировать взгляд на мне, и в его глазах отразилась целая гамма чувств: от дикого испуга до щемящего стыда. Подошла к нему и протянула стакан прохладной воды и две белые таблетки анальгина.
– Пей, страдальческий енот, – коротко бросила я. Мой голос звучал ровно, без вчерашней истерики, но и без лишней нежности.
Он трясущимися руками перехватил стакан. Послышался стук стекла о зубы – его так колотило, что он едва не разлил воду на плед. Выпив всё до последней капли, он откинулся на подушку и прикрыл глаза, тяжело дыша.
– Который час? – прохрипел он. Его голос напоминал звук треснувшего сухого дерева. – И почему я вдруг стал енотом?
– Время половина десятого. Лика уехала ночью и обозвала тебя пожёванным помойным енотом.
При упоминании Лики он вздрогнул. Видимо, вчерашние обрывки воспоминаний начали всплывать в его гудящей голове: его крики, обвинения в мой адрес, позорное падение... и то невнятное предложение руки и сердца, которое больше походило на бред умирающего.
– Насть... – он наконец открыл оба глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде уже не было того лощеного игрока. На меня смотрел тот самый «пожеванный енот», о котором говорила Лика. – Я... я вчера наплёл лишнего. Про то, что ты виновата... Это не так. Я просто... я просто трус и лгун, который не знал, как признать, что проиграл ещё до того, как согласился на этот спор.
Я картинно закатила глаза, скрестив руки на груди.
– Матвей, если ты действительно хочешь меня «завоевать», а не просто продолжать этот балаган, тебе нужно сначала разобраться в себе. Кто ты без вечного желания кому-то что-то доказать.
Я запустила руку в карман своего домашнего кардигана, нащупала холодный металл и резким движением бросила ему на колени ключи. Брелок с эмблемой Порше негромко звякнул, ударившись о его джинсы.
– Ключи от твоей машины, надеюсь,
ты помнишь, где её оставил?!
Матвей замер. Он смотрел на эти ключи так, будто увидел инопланетный артефакт.
– Ты права, – сказал он, и его голос больше не дрожал. Он резко сел, игнорируя, как, должно быть, взорвалась болью его голова. – Я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы мы поженились и жили вместе, счастливо, воспитывая кучу детей.
– Какая свадьба, Матвей. Какая куча детей. Ты вчера с дуба рухнул?
Я на секунду лишилась дара речи. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию.
– Может быть, потому что я так сильно по тебе соскучился за эти дни. И я скажу об этом отцу. И твоей матери. Мне плевать, что они подумают и как на это отреагирует.
– Замуж? – наконец выдавила я, возвращая себе привычную колкость. – Ты, должно быть, еще не протрезвел. Матвей, я в ближайшие лет восемь вообще замуж не собираюсь. У меня в планах карьера, путешествия и, возможно, куплю себе огромный кактус. Так что закатай губу обратно.
Матвей вдруг коротко усмехнулся – той самой своей дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки по коже.
– Восемь лет? – он прищурился. – Ну что ж, я всегда был терпеливым, если мне это нужно. Считай, что я начал обратный отсчет. Но предупреждаю: я буду очень настырным кактусом в твоей жизни.
Он поднялся на ноги – всё еще немного пошатываясь, но уже твердо. Матвей подошел ко мне вплотную. Прежде чем я успела что-то сказать, он обхватил моё лицо руками. Его ладони были горячими, а пальцы нежно, почти благоговейно погладили мои скулы. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.
– Но сперва... сперва я должен кое-что закончить. Я должен вернуть себе право смотреть тебе в глаза, Насть.
– Матвей, – выдохнула я, теряясь в глубине его потемневших глаз.
– Я скоро вернусь. Жди меня, – прошептал он прямо в мои губы.
Котовский поцеловал меня. Это не был поцелуй пьяного или отчаявшегося человека. Это был мягкий, глубокий и бесконечно нежный поцелуй, пахнущий обещанием новой жизни. Я почувствовала, как по телу прошла теплая волна, а все мои обиды на мгновение растворились в этой нежности. Он оторвался от моих губ, в последний раз взглянул мне в глаза – в этот раз открыто и честно – и пулей вылетел из квартиры. А я осталась стоять посреди комнаты, касаясь губ пальцами.
– Сумасшедший енот, – прошептала в пустоту, чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка.
Улыбка медленно сползла с моего лица, как только эхо шагов Матвея стихло на лестничной клетке. Слова Матвея и его поцелуй крутились в голове бесконечным ремиксом. Я обессиленно опустилась на диван, но тут же вскочила, не в силах усидеть на месте.
Адреналин схлынул, оставив после себя ледяной холод осознания. Я начала мерить зал шагами, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль паники.
– Блин, что мы творим... – прошептала я, кусая губы. – О чем он вообще думает? О чём думаю я?
Я представила лицо мамы. Её счастливые глаза в последнее время, когда она говорила о Борисе, о том, как они наконец-то нашли друг друга. Она прошла через столько трудностей, чтобы вырастить меня. И тут появляемся мы со своим «мы женимся».
– Это же предательство, – я остановилась посреди комнаты, глядя в пустоту. – Самое настоящее предательство. – снова начала ходить, заламывая пальцы. – И если я сейчас встану на сторону Матвея, который идет против своего отца, я автоматически иду против маминого счастья. Борис воспримет это как удар в спину, а мама... мама окажется между двух огней.
Напряжение в груди стало невыносимым.
– А если этот енот исчезнет? – эта мысль пронзила меня, как разряд тока. – Сегодня он клянется в любви, говорит о замужестве и целует так, что пол уходит из-под ног. А завтра? Завтра он поймет, что жизнь без денег отца – это не кино. Что Порше требует бензина, а привычки и шикарная атмосфера – вложений. Он может просто испариться, вернуться в свою «золотую жизнь», а я? Я останусь у разбитого корыта. Без него и с мамой, которая будет смотреть на меня как на врага.
Слезы обожгли глаза. Я не могла потерять маму.
– Но с другой стороны... Разве родители не должны хотеть, чтобы их дети были счастливы? Разве мама, которая сама так долго искала любовь, не поймет меня?
Внутри меня бушевала настоящая война: долг перед единственным близким человеком против любви, которая, кажется, случается раз в жизни.
– Отказаться от него сейчас – значит добровольно вырвать себе сердце. Как выбрать между воздухом и водой? – всхлипнула я. – Если я выберу маму, я задохнусь. Если выберу Матвея – я просто утону в чувстве вины.
В этот злощастный момент, я чувствовала себя загнанным зверем, попавшим в капкан собственного счастья.
Глава 29
Матвей...
Я вылетел из подъезда, жадно хватая ртом свежий воздух. Пальцы до боли сжимали ключи от Порше от которого я жаждал избавиться. Быстрыми шагами шел по направлению к парку, где оставил машину. Мысли неслись вскачь, и я, не замечая прохожих, начал рассуждать вслух:
– Так, план такой: сейчас к Марку и Стасу. Швыряю им ключи, говорю, что они выиграли, и спор закрыт. Всё, я проиграл, пусть радуется. Плевать на тачку, на репутацию в универе. Потом – домой. Отец, Жанна... сядем и поговорим как взрослые люди. Мы с Настей любим друг друга, мы поженимся, и это не обсуждается.
Дошел до машины, снял её с сигнализации и сел в кожаное кресло, которое еще вчера казалось мне пределом мечтаний. Рука уже потянулась к замку зажигания, но я замер. Холодный пот прошиб спину.
– Стоп... – я уставился на ключи. – Если я сейчас просто отдам их этим идиотам, Настя мне не поверит. Она решит, что я опять что-то мучу за её спиной и вру. Что это очередной ход в игре. Она должна быть там. Должна видеть, как я добровольно отдаю тачку, чтобы остаться с ней.
Мне нужна была помощь друга. Лика. Сегодня пятница, она точно в бассейне.
Рев двигателя заполнил улицу, и я рванул с места. Через пятнадцать минут я уже входил в вестибюль спорткомплекса. Лику я нашел в воде – она как раз вынырнула на поверхность, поправляя шапочку. Завидев меня, она расплылась в ехидной улыбке.
– О, глядите-ка, кто воскрес! – фыркнула она, оглядывая мой помятый вид. – Матвей, ты выглядишь так, будто тебя сначала переехал каток, а потом долго жевал енот. Пьяные подвиги вчера были эпичными, говорят, ты пытался сделать предложение мусоропроводу, не соображая в каком месте стоит Настя?
– Очень смешно, Лик, обхохочешься, – я раздраженно фыркнул, но тут же смягчился. – Послушай, мне нужна помощь. Помощь друга, без шуток.
Она подплыла к бортику, вытерла лицо полотенцем и стала серьезнее.
– Излагай.
– Я хочу разорвать этот гребаный спор. Официально. Но мне нужно, чтобы Настя присутствовала при этом. Чтобы она видела всё своими глазами: что я не лгу, не играю и что мне эта машина без неё даром не нужна.
– Устрой очную ставку, – она прищурилась. – в чём проблема? Честно и в твоём случае, это может тебе помочь в отношениях с Настей. Правда... Тебя весь универ засмеёт, что ты спор проиграл, включая Верещагина-младшего. Ну а что поделать.
– Да срать мне на всех в универе и на Дэна в первую очередь, – зубы скрипнули от одного его упоминания. – Но прежде чем я потащу её на этот разбор полетов спора, я должен извиниться за всю дичь, что сделал. По-настоящему. Лик, ты ведь девочка, что ей подарить? Что придумать такого... необычного? Чтобы она поняла, что я изменился?
Лика усмехнулась, качая головой.
– Подарить?! Матвей, ты вроде не был таким дебил? Напряги свой ай-кью, и не тот что снизу.
– Лика, давай без оскорблений, я и сам прекрасно знаю кто я, – болезненно помассировал виски.
– Настя – это не те куклы, которых ты возил в клубы. Её пафосом, бриллиантами и шиком не возьмешь. Она это раскусит за секунду и пошлет тебя еще дальше.
– Я знаю, что Настя не такая, – кивнул, вздыхая. – И что тогда? Давай, подумай хорошенько и скажи, чтобы ты хотела получить от парня, который накосячил.
– Отведи её в обычное кафе. Где нет официантов во фраках. Просто.. Не знаю, погуляйте по парку, посмотрите какое-нибудь глупое кино или устрой обычный вечер с пиццей. Ей нужна твоя искренность, покажи ей себя настоящего, а не свои понты.
Я задумался. Это было так просто и так сложно одновременно.
– Понял. Спасибо. И еще... та вечеринка в Подмосковье, про которую ты говорила. Всё ещё в силе?
– Да, – Лика кивнула. – Только свои. Эти два клоуна, Марк со Стасом, моя подруга, пара ребят из нашего класса с которыми я до сих дружу. Ну и вы с Настей, если она, конечно, тебя не прибьет до этого времени.
– Мы будем, – твердо сказал я, уже разворачиваясь, чтобы уйти. – Мы приедем вместе.
– Кстати! – крикнула Лика мне в спину. – Мы с Настей, кажется, почти подружились, пока ты вчера в отключке валялся и пачкал ковёр своими слюнями.
Я рассмеялся, обернувшись на ходу:
– Отлично! Значит, будешь свидетельницей на нашей свадьбе!
Лика лишь криво усмехнулась в ответ. Когда я скрылся за дверью, она тихо, почти одними губами, произнесла:
– Свидетели долго не живут, Матвей...
Я вернулся домой, чувствуя, как внутри всё кипит от нетерпения и тревоги. Нужно было расставить точки над «i» – прямо сейчас, пока решимость не угасла.
Отец сидел в кабинете – судя по разложенным на столе бумагам и хмурому выражению лица, которое смотрело на экран ноутбука, день выдался непростым. Я постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь:
– Пап, нам нужно поговорить. Очень серьёзно.
Отец даже не поднял головы от монитора. Его лицо, подсвеченное голубоватым светом видеоконференции, выражало крайнюю степень сосредоточенности.
Он лишь коротко махнул мне рукой.
– Не сейчас, Матвей, у меня важные очередные переговоры с Пекином.
Я вышел из кабинета отца, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. «Не сейчас, Матвей», «у меня контракты», «некогда». Для него я всегда был либо продолжением его имиджа, либо досадной помехой в бизнес-графике. Когда быстро привел себя в порядок, и смыл остатки похмелья, спустился на кухню, где Жанна, во всю хлопотала у плиты. От запаха домашней еды желудок предательски сжало – после вчерашнего я был зверски голоден.
– Матвей, ну наконец-то! – Жанна улыбнулась, ставя передо мной тарелку. – Хоть кто-то поест в этом доме, а то Боре всё некогда. Давай уплетай. – она села напротив меня. – Рассказывай, как там Настя? Совсем заучилась, наверное? Как у неё дела в университете? Она хоть ест нормально?
Я смотрел на Жанну и чувствовал, как внутри всё кричит: «Мы с Настей любим друг друга! » Слова уже были на кончике языка, но я вовремя прикусил его. Сказать это сейчас только ей – значит создать тайну, которая потом взорвется еще громче, тем более, она видела меня в том идиотском фартуке и скорее всего уже о чём-то догадывается. Отец должен быть рядом. Это должен быть честный бой, на глазах у обоих.
– У Насти всё отлично, Жанн, – я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от этой полуправды. – Грызет гранит науки. Строчит курсовую. Она... просила передать вам большой привет. Сказала, что скоро заглянет.
– Ох, ну и слава богу, – Жанна облегченно вздохнула. – А то Борис всё ворчит, что мы с ней мало времени вместе проводим. Думает, что мы с Настей поругались.
Я быстро доел, чувствуя, что каждая минута здесь – это потерянное время. Мне нужно было к ней. Но не как «Матвей Котовский», а как тот парень, обычный, который сегодня утром целовал её.
– Спасибо, было очень вкусно, – я поднялся, чмокнул Жанну в щеку, чем явно её удивил. – Мне пора. Увидимся.
Я накинул куртку и поспешил в гараж. Прошел в дальний угол, где среди старых коробок и чехлов пылился мой личный «архив». Там, в коробке со старым хламом, я нашел то, что искал – старый DVD-плеер и пачку кассет с российскими фильмами: те самые добрые комедии и мелодрамы, которые мы когда-то смотрели в детстве.
– Это будет вечер без спецэффектов, Насть. Только мы, – слова вырвались вслух, крутя в руках кассету с фильмом «В бой идут одни старики».
По дороге к ней я заехал в торговый центр. Мой план «завоевания» принимал масштаб гуманитарной катастрофы. В детском мире я нашел самого милого плюшевого енота с огромными глазами. А потом был супермаркет. Я греб с полок всё: чипсы, газировку, три пачки попкорна для микроволновки. Когда я дошел до холодильников, я замер, а потом просто схватил три огромных ведра мороженого – шоколадное, ванильное и с клубникой. Гулять так гулять.
Вышел из машины, нагруженный пакетами так, что едва видел дорогу. Кольцо, было спрятано в кармане, но я знал – сейчас не время для бриллиантов. Я нажал на звонок локтем, потому что руки были заняты пиццей и енотом.
– Настя, открывай! – крикнул я через дверь. – Учти, если не откроешь через минуту, енот начнет есть пиццу, а я не ручаюсь за сохранность трех ведер мороженого!
Дверь приоткрылась, и я увидел её удивленное лицо.
– Матвей? Ты что, ограбил супермаркет? – она смотрела на гору пакетов и на плюшевую морду, торчащую из-под моей мышки.
– Нет, – я широко улыбнулся, проходя внутрь и вываливая всё это богатство на стол. – Я принес тебе «анти-пафосный набор». У нас сегодня марафон старого кино, мультфильмы, литры колы и столько калорий, что фитнес-браслет сойдет с ума. А это, – я протянул ей игрушку, – мой официальный двойник. Познакомься, это Енот Второй. Он более молчалив и гораздо лучше воспитан, чем я.
