Текст книги "Под прусским орлом над Берлинским пеплом (СИ)"
Автор книги: ATSH
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 41 страниц)
В этот самый момент ко мне подошла совершенно незнакомая мне молодая женщина. Она была довольно высокого роста, с длинными, ниже плеч, каштановыми волосами, заплетенными в косу. Черты лица её были тонкими, с высокими скулами, и она чем-то неуловимо походила на славянку. Эта незнакомка без предисловий спросила меня, знаю ли я, где находится Адам Кесслер. Я, растерявшись от неожиданности и, видимо, все еще находясь под впечатлением от слов Клэр, машинально ответила, что ты мёртв. На что она, ничуть не смутившись, спокойно попросила меня передать тебе, что она будет ждать тебя в том самом доме, где когда-то проходил суд. И ещё она просила, чтобы ты пришёл один, без сопровождения.
Неужели я настолько плохая лгунья, что меня так легко раскусить? Неужели по моему лицу, по голосу, по жестам было так очевидно, что я говорю неправду? Я чувствую себя ужасно виноватой. Больше я никому ничего не скажу, буду нем как рыба. Обещаю тебе. Прости меня, Адам, за мою оплошность, за то, что невольно подвела тебя.
С любовью,
Хелла К.»
Сомнений не было – таинственной незнакомкой могла быть только Майя. Эта женщина, чьё имя я предпочел бы навсегда стереть из памяти, вычеркнуть из своей жизни, как страшный сон. Я хотел забыть всё, что было связано с ней и Юзефом, с тем тёмным периодом, полным боли и потерь.
Но раз она, спустя столько времени, сама разыскала меня, значит, на то были веские причины. Что ей могло понадобиться? Неужели она явилась, чтобы просто узнать что-то незначительное? Или, что гораздо тревожнее, она, заручившись поддержкой влиятельных покровителей, замыслила отомстить мне за прошлое? Эта мысль не давала мне покоя, заставляя ворочаться в постели без сна.
Всю ночь я не сомкнул глаз, терзаемый мучительными сомнениями. В голове разворачивалась настоящая битва, весы постоянно колебались, и я никак не мог принять окончательное решение. С одной стороны, не пойти на встречу – значит показать свою слабость, трусливо сбежать, не сумев отстоять свою правду, свои убеждения. Это означало бы признать поражение, сдаться на милость Майи и её возможных союзников. С другой стороны, пойти – значит подвергнуть серьёзной опасности не только себя, но и Роя, которому я дал слово, что буду оберегать его. Если на свою жизнь мне, по большому счёту, было плевать, то рисковать Роем я не имел права. Я обещал ему защиту, и нарушить это обещание было бы для меня равносильно предательству.
Однако, существовал и третий вариант: попытаться подстраховаться, взять с собой кого-то, кто мог бы выступить в роли защитника в случае непредвиденной ситуации. А Роя, на время встречи, предусмотрительно увести в безопасное место, например, в дом Шоллей, где он был бы под присмотром и вдали от потенциальной угрозы.
Этот вариант казался наиболее разумным, но и он не давал полной гарантии безопасности. Мысли метались, не находя покоя, а ночь тянулась бесконечно долго, не принося облегчения. С утра я попросил Фике и Роя отправиться к Уне и Зои и оставаться там до моего возвращения. К счастью, напротив дома Шоллей жил брат Уны, бывший солдат, крепкий и решительный мужчина. Я был уверен, что он не допустит, чтобы с его сестрой или кем-то из её гостей случилось что-то плохое. Его присутствие давало мне необходимое спокойствие, чтобы заняться своими делами.
Мой путь лежал в Берлин, к Йонасу. Я сразу же отправился к нему. Мне удалось убедить его отпроситься с работы, только после того, как я пообещал компенсировать потерянное время и, соответственно, заработок. Я понимал, что его помощь мне необходима, и был готов заплатить за нее. С собой у меня уже был надежный Браунинг, спрятанный под одеждой. Йонас же, к моему удивлению, заявил, что обладает поразительным мастерством метания топоров, и, недолго думая, взял с собой свой любимый топор, с которым, казалось, не расставался.
Вместе мы отправились на окраину города, где среди заснеженных просторов одиноко возвышалось заброшенное здание бывшей конторы. Фундамент его почти полностью ушел под снег, создавая впечатление, что дом утонул в белом безмолвии. А вокруг тосковали безлиственные клёны. Йонас, по моему распоряжению, остался снаружи, чтобы караулить и в случае необходимости подать сигнал. Я же, ступая по скрипучему снегу, вошел внутрь.
Здание встретило меня мертвенной тишиной, гнетущей и холодной. Казалось, что когда-то здесь кипела жизнь, но потом, в какой-то переломный момент, она оборвалась, оставив после себя лишь пустые коридоры и залы. И эта тишина, прерванная лишь однажды, теперь давила, как тяжелый груз. Я прошел по коридору, заваленному снегом, который, видимо, намело через разбитые окна. Метель, безжалостно хозяйничавшая снаружи, проникла и сюда, оставив свои белые следы. Наконец, я добрался до места, которое, должно быть, когда-то служило залом заседаний, а сейчас больше походило на импровизированный "зал суда".
Смахнув снег с ботинок, я уселся на один из уцелевших стульев, закинув ногу на ногу. Медленно достал папиросу, чиркнул спичкой и, прикурив, выпустил в холодный воздух густое облако дыма. Затем извлек из кармана часы, взглянул на циферблат. Время тянулось мучительно медленно. Я решил, что если она не появится сегодня, то это будет наш последний шанс. Я больше не приду.
Мой взгляд невольно задержался на трибуне, возвышающейся в углу зала. Именно с нее я когда-то держал речь, отчаянно пытаясь оправдаться, защититься от шквала обвинений, сыпавшихся со всех сторон. Воспоминания нахлынули волной, заставляя вновь пережить те мучительные моменты. Затем я перевел взгляд в другой угол комнаты, туда, где в тот день стояла Агнешка. Сердце болезненно сжалось, пронзенное острой тоской и гнетущим чувством вины. Если бы я только мог знать тогда, кто на самом деле был предателем... Может быть, Агнешка сейчас была бы жива, была бы рядом... Эта мысль не давала мне покоя, терзая душу.
Погруженный в свои мысли, я не сразу заметил, как рядом со мной, почти бесшумно, опустилась Майя. Она села на соседний стул, робко и неуверенно, положив руки на колени и опустив голову. Ее взгляд был устремлен на ряды стульев, стоящих перед нами, словно она боялась посмотреть мне в глаза.
– Здравствуй, Адам, – произнесла она едва слышным шепотом, почти неслышно. В ее голосе звучали неуверенность и, возможно, страх.
– Здравствуй, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все кипело от нахлынувших эмоций.
– Все-таки выбрался?.. – снова заговорила она, все так же тихо.
– Вопреки, Майя. Вопреки вам, – произнес я с горечью, не в силах сдержать упрек.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она, подняв на меня глаза. В них читалось непонимание и тревога.
– Что вы ничего не сделали, чтобы меня вытащить, – голос мой окреп, в нем зазвучала обида. – Ничего, хотя я был наравне со всеми, делал все то же самое, что и вы.
– Все думают, что ты убил Агнешку, – тихо сказала Майя, и ее слова прозвучали как приговор.
– Юзефа ты тоже убил? Юстаса? – она замолчала, а потом, собравшись с духом, спросила: – Меня тоже убьешь? В ее глазах застыл неподдельный страх, но вместе с ним промелькнула и тень решимости, как будто она была готова принять любой исход.
– Руки пачкать не хочу, – хрипло произнес я, с трудом сдерживая гнев. Ногтем я стукнул по папиросе, стряхивая пепел на заснеженный пол. Майя, казалось, опешила от моих слов. Она открыла рот, явно собираясь возразить, но я резким жестом прервал ее, не давая возможности вставить ни слова. – Я убил только Йозефа Фойерштайна, – продолжил я, голос мой звучал жестко, каждое слово отдавалось болью в груди. – Племянника начальника Мюнхенской тюрьмы. Который, прикрываясь именем Юзефа, выслеживал социал-демократов, а затем сдавал их, обрекая на пытки и смерть в застенках. Он был хищником, охотившимся на нас под маской одного из нас, – я достал из кармана конверт и, не глядя на Майю, положил его ей на колени, поверх ее сцепленных рук. – Ты сделала все, чтобы истинный предатель остался в тени. Тебе было удобнее обвинять меня, неугодного тебе сына богачей, которым, к слову, я был совершенно не нужен. Ты помешала найти того, кто впоследствии убил Агнешку и подставил меня, отправив за решетку. Ты не давала партии получать мои письма, – каждое слово давалось мне с трудом, я говорил сквозь сжатые зубы, сдерживая рвущийся наружу крик. – А я в это время гнил сначала на больничной койке, потом в ледяном карцере, потом на шахте, вкалывая до седьмого пота. Я видел, как одного за другим вытаскивают из тюрьмы моих товарищей по партии, но для всех я был мертв, потому что ты сжигала мои письма, предавая и меня, и дело, которому я был верен. Чего ты добивалась? – я, наконец, посмотрел ей в глаза. – Хотела, чтобы я страдал так же, как твой брат? Чтобы я испытал ту же боль и отчаяние?
Майя молчала, не поднимая глаз. Она сидела неподвижно, словно окаменев, и лишь слегка подрагивали ее сцепленные на коленях руки. Конверт, который я ей дал, лежал нетронутым. Тишина между нами стала почти осязаемой, давящей, наполненной невысказанными словами и горькими чувствами.
– Отомстила? Полегчало? – спросил я, наклонившись ближе к Майе, стараясь заглянуть ей в глаза, но она по-прежнему избегала моего взгляда. В моем голосе звучала не столько злость, сколько усталость и разочарование.
Майя молчала, с силой сжимая пальцы, будто пытаясь унять дрожь. Потом, словно не услышав моего вопроса, она заговорила, резко меняя тему: – Все разбежались. Кто-то уехал во Францию, кто-то в Россию. Остались только ты и я, – сказала она глухо, невидящим взглядом смотря куда-то в пустоту перед собой.
– Нет, Майя, – я тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. – Ты сделала все возможное, ты приложила все силы, чтобы меня не было в партии, и я больше не вернусь. Адам К. мёртв. Адам Кесслер тоже мёртв. Его не спасли. Ты победила, Майя, ты доверилась своим обидам, а не разуму, и это привело к катастрофе, – я покачал головой, не в силах скрыть горечь.
– Ты предаёшь дело революции и при этом обвиняешь меня, – пробормотала Майя, голос ее дрогнул. Она подняла на меня глаза, в которых плескалась боль.
– Я никогда не предам те идеи, в которые поверил раз и навсегда, – твердо ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Будет мне сто лет, я всё равно буду утверждать, что Маркс гений. И я так же буду помогать всем, кому начинал помогать ещё будучи мальчишкой. Но вместо подполья я нашёл гораздо больше, гораздо важнее вещи, от которых меня ничто и никто не заставит отказаться, – я сделал паузу, собираясь с мыслями. – Твой брат вырастил из меня прекрасного агитатора, готового жизнь отдать ради дела, ради светлого будущего. Я ни в чем ему не уступал. И мои статьи так же печатались, и не только под моим именем, но и под именем Юстаса. Мы с тобой вместе несли один транспарант, – я сжал кулаки, вспоминая те дни. – Ели из одной тарелки. Делили и радость побед, и горечь поражений. Я был готов пустить под откос свою жизнь, пожертвовать всем, лишь бы только ты была свободна, лишь бы дело, в которое мы верили, победило.
– Все совершают ошибки, – Майя, не выдержав, закрыла лицо руками. Ее плечи мелко задрожали. Сквозь пальцы до меня донесся сдавленный всхлип. – Найди в себе силы простить меня, – умоляюще прошептала она.
– Ты совершила непоправимые ошибки, Майя, – сказал я жестко, хотя при виде ее слез сердце болезненно сжалось. – Непоправимые, – повторил я, уже тише. – Прощай, Майя Юберрот. Я резко встал, развернулся и, не оборачиваясь, пошел прочь. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди, но я не замедлял хода. Эта глава моей жизни была полностью, бесповоротно закрыта.
Слишком много боли, слишком много разочарований было с ней связано. Я любил подполье – опасную, полную риска жизнь, и в то же время ненавидел его за ту цену, которую пришлось заплатить. Я любил партию, людей, с которыми делил и хлеб, и идеи, но и ненавидел ее за предательство, за то, что в самый тяжелый момент она отвернулась от меня, бросив на произвол судьбы. Так почему я должен был проглотить это? Почему должен был простить, когда все запасы прощения и крупицы надежды давно иссякли, оставив после себя лишь выжженную пустыню?
Выйдя из здания, я первым делом разыскал Йонаса. Расплатившись с ним, как и обещал, я проводил его до рабочих бараков. После этого, не теряя времени, купил в ближайшей лавке три букета цветов. Сегодня я впервые шел на кладбище, чтобы навестить могилы всех своих любимых женщин: тетю Юдит, заменившую мне мать, Агнешку, чья смерть до сих пор терзала мою душу, и фрау Ланге, доброй женщины, ставшей мне другом в трудные времена.
И впервые, оказавшись на кладбище, я не хранил молчание, не стоял безмолвно у могил. Слова, обычно, сдерживаемые, полились нескончаемым потоком, перемешиваясь со слезами. Поначалу было трудно, я запинался, подбирая нужные фразы, но постепенно, с каждой минутой, становилось легче, как будто с души спадал тяжелый камень.
Подойдя к семейному склепу, я нашёл гроб тети Юдит, я опустился выступ, бережно положил цветы и заговорил. Я рассказывал ей о Хелле, о своей жизни, о мелочах, которые меня окружали, о своих радостях и печалях. Говорил так, как говорил ей в далеком детстве, когда, будучи мальчишкой, прибегал к ней, забирался на колени и увлеченно описывал птиц, порхающих в ее саду. Я делился с ней всем, что накопилось на душе, словно она по-прежнему была рядом, готовая выслушать и понять.
Затем я нашел могилу Агнешки. Здесь слова давались особенно тяжело. Я рассказывал ей о своем заключении, о том, как тяжело мне было, как я фактически был похоронен заживо, став мертвым для всех, кто меня знал. И о том, как я рад, что она не видит всего того ужаса, что творится сейчас в мире, что ее чистая душа не соприкасается с этой грязью.
У могилы фрау Ланге я опустился на колени. Рассказал ей о ее сыне, о том, как он живет, передал весточку от него, его слова любви и благодарности. Я до сих пор не мог до конца поверить, что её б ольше нет. Перед глазами все еще стоял ее светлый, улыбчивый образ, полный доброты и тепла. Но свежий могильный холм, усыпанный цветами, был неопровержимым доказательством того, что ее больше нет. Я говорил с ней, делился своими мыслями и чувствами, словно она могла меня слышать, словно смерть не была преградой для нашего общения.
Обратный путь в Тифенбах дался нелегко. Внутри меня боролись противоречивые чувства: с одной стороны, я ощущал странную, непривычную лёгкость, как будто с плеч свалился неподъемный груз, копившийся там годами. Разговор с ушедшими, пусть и односторонний, принес неожиданное облегчение, освободив от части терзавших меня переживаний. С другой стороны, на душе было тяжело, давило осознание безвозвратности потерь, неизбежности расставания с прошлым. Но, несмотря на эту внутреннюю борьбу, я точно знал одно: впереди меня ждет совершенно новая глава жизни.
Теперь на моих плечах лежат новые обязанности, новые задачи, не связанные с подпольем и борьбой. Это был неизведанный путь, полный неопределенности, но и, возможно, новых надежд. Я возвращался в Тифенбах другим человеком, изменившимся, прошедшим через горнило испытаний. Возвращался, зная, что прежней жизни уже не будет. Что нужно строить все заново, искать новые смыслы, учиться жить в изменившемся мире, в котором меня ждут не баррикады и тайные собрания, а совсем другие, пока еще не до конца понятные, но, безусловно, важные дела. И эта мысль одновременно пугала и воодушевляла, наполняя решимостью идти вперед, несмотря ни на что.
Запись 40
Долгожданная встреча с Альбертом Салуорри произошла лишь спустя два томительных месяца после того, как были получены его письма. Встреча могла бы состояться и раньше, гораздо раньше, но шульцы, почувствовав, что в их руках сосредоточена вся власть, погрязли в нерешительности и долгих, изматывающих раздумьях. Мне кажется, они возомнили себя вершителями судеб, упиваясь свалившимся на них влиянием, и не спешили принимать решения. Они тянули время, собирали бесконечные совещания и не торопились отвечать.
Я вошел в резиденцию, и меня сразу же охватило странное чувство. Словно я попал в другой мир, где действовали иные законы. Здесь все было огромным, подавляющим. Стены, словно горы, высились вокруг, а потолки терялись где-то вверху. Я почувствовал себя маленьким и незначительным в этих залах, где каждый предмет, казалось, стоил целое состояние.
Взгляд невольно цеплялся за детали: искусная резьба по камню обрамляла камин, в котором мог бы, наверное, целиком зажариться бык; на стенах висели гобелены, на которых были изображены, должно быть, сцены из славного прошлого семьи Салуорри; под стеклянным колпаком, поблескивал золотом какой-то кубок.
Я ходил по залу, стараясь не привлекать к себе внимания. Мраморный пол был холодным даже сквозь подошвы сапог. Я невольно поежился. Здесь все было такое… чужое. Чувствовал, как на меня падали мимолетные взгляды, оценивающие, изучающие. Неужели я так выделялся ?
Взгляд уперся в герб, выкованный на воротах – оскаленный волк. Он словно предостерегал: будь осторожен, ты на чужой территории. И я понял, что это не просто дом, это символ власти.
Я поднялся по широкой лестнице, устланной ковром, заглушавшим шаги. Перила были отполированы до блеска, и казались совсем новыми. Интересно, о чем думали все люди, что поднимались по ней? На что надеялись? Чего боялись?
А мне хотелось поскорее покончить с этим собранием. Вернуться в свой привычный мир, где все было проще и понятнее. Туда, где не было этих холодных мраморных полов, давящих стен и пристальных взглядов. Туда, где я не чувствовал себя песчинкой, затерянной в огромном, чужом доме. Но я был здесь, и я должен был играть по правилам этого места. По правилам Салуорри. Ведь от него тогда зависело наше будущее. И я надеялся, что он это понимал.
Альберт Салуорри принимал нас в своем кабинете, удобно расположившись в глубоком кресле. С первого взгляда он произвел впечатление довольно приятного, ухоженного молодого человека. Его большие, выразительные глаза, которые, пожалуй, можно было бы назвать телячьими, обрамляли густые, длинные ресницы, делая взгляд особенно мягким и открытым. В его внешности не было ни единой черты, напоминавшей бы его мать, известную своим суровым и волевым нравом. Однако, несмотря на это, в нем безошибочно угадывался представитель знатного рода Салуорри – то ли в благородной осанке, то ли в едва уловимой аристократичности манер, то ли во взгляде, в котором читались уверенность и достоинство.
Чуть поодаль, на просторном диване, расположенном позади кресла Альберта, сидел еще один молодой мужчина. Судя по описанию, полученному ранее от Мичи, это был Роберт Макуорри, чье присутствие на встрече добавляло веса и значимости происходящему. Он был молод, но держался сдержанно и с достоинством. В этот раз Александра, к моему удивлению, с ними не было, что могло означать как смену тактики, так и наличие других, неизвестных мне обстоятельств. Его отсутствие создавало дополнительную интригу, заставляя гадать о причинах и возможных последствиях.
– Здравствуйте, господа, – голос Альберта Салуорри, мягкий и вкрадчивый, прервал мои размышления, заставив сосредоточиться на происходящем. – Рад, наконец, познакомиться с вами лично, – он окинул нас взглядом. – Однако, должен заметить, – продолжил он уже более официальным тоном, – если вы рассчитываете на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество, прошу вас в дальнейшем не затягивать с проведением собраний. Подобные промедления крайне негативно сказываются на скорости и эффективности нашей общей работы.
С этими словами Альберт плавно развернул на столе лежавшие перед ним план и карту, после чего, сложив руки в замок, выжидающе посмотрел на нас.
– Итак, – продолжил он, – детально проработанный план действий у нас уже имеется. Однако господин Макуорри хотел бы внести некоторые уточнения, касающиеся железнодорожного сообщения.
Роберт, до этого момента молча сидевший на диване, поднялся и, с присущей ему сдержанностью, подошел к столу. Взяв со стола карандаш, он склонился над картой.
– Обратите внимание, – начал Роберт, обводя карандашом территорию, на которой располагались наши деревни, – это ваша местность. С лесозаготовками, как мы видим, проблем не предвидится, здесь все достаточно ясно. Однако возникает вопрос с транспортировкой древесины. Судоходных рек в данной области нет, поэтому возможность сплава леса можно сразу исключить. Далее, вы предлагаете строительство узкоколейной железной дороги. Но, как вы сами видите, местность здесь весьма холмистая, что существенно осложняет задачу и влечет за собой значительные расходы. Устроить серпантин не представляется возможным, так как высоты холмов недостаточно для этого, – он сделал паузу, очерчивая карандашом изгибы рельефа. – Вероятно, потребуется прокладка тоннеля, а это, как вы понимаете, дополнительные, и немалые, финансовые затраты, не говоря уже о времени, которое потребуется на его строительство.
Роберт выпрямился и посмотрел на нас, обводя взглядом собравшихся.
– Исходя из вышесказанного, мы предлагаем следующее решение: вы концентрируетесь на развитии промышленного потенциала ваших деревень, налаживаете производство в тех сферах, которые наиболее перспективны в данных условиях. В то же время, мы берем на себя обязательства по строительству тоннеля и прокладке железнодорожных путей, которые обеспечат надежное транспортное сообщение. Помимо этого, мы готовы предоставить вам необходимое количество лошадей и дополнительную рабочую силу, чтобы ускорить процесс и компенсировать временные трудности, связанные с отсутствием железной дороги.
– Но есть и другой путь, – возразила госпожа Бляйх, нарушив повисшую в кабинете тишину. Ее голос звучал уверенно, что говорило о наличии у нее иного решения.
– Просветите нас, – произнес Роберт Макуорри с легким, едва заметным удивлением, приподняв бровь. Он галантно протянул карандаш Лотте, приглашая ее изложить свою идею на карте. Лотте, не заставляя себя ждать, решительно подошла к столу, принимая карандаш.
– Смотрите, – начала она, указывая карандашом на карту, – вот здесь, в этом районе, участок леса, находящийся в окрестностях Вебербаха, расположен на равнинной местности. И, что немаловажно, – она провела линию карандашом, – через пятьдесят километров он вплотную прилегает к Потсдаму. Если мы пойдем этим путем, то сможем проложить дорогу значительно быстрее, буквально в разы. Создадим, так сказать, транспортный коридор.
– На болотах? – усомнился Роберт, подняв взгляд от карты и посмотрев прямо на Лотте. В его голосе не было и намека на иронию, лишь спокойное, взвешенное уточнение. – Госпожа Бляйх, – продолжил он с невозмутимым спокойствием, – уверяю вас, еще до нашей сегодняшней встречи я самым тщательным образом изучил все возможные и невозможные варианты прокладки дороги. Поверьте, если бы предложенный вами путь был хоть сколько-нибудь подходящим, я бы непременно сам предложил его на рассмотрение. Я бы не стал предлагать заведомо проигрышный план.
Реакция Лотте на ответ Роберта была крайне эмоциональной. Очевидно, его слова задели ее за живое, вызвав бурю негодования. Всю дорогу она не умолкала, возмущенно высказываясь о высокомерии и заносчивости прислуги, работающей у Салуорри. Ее речь напоминала непрерывное кудахтанье, полное недовольства и осуждения. Несмотря на это бурное излияние чувств, вопрос, который послужил причиной конфликта, был решен.
А я задолго до встречи с Салуорри, думал, чем бы Тифенбах мог промышлять, чтобы развиваться, и решил открыть собственную свиноферму. Это предприятие обещает быть долгим и сложным, требующим значительных усилий и внимания к деталям. Разведение свиней – дело непростое, ведь эти животные подвержены множеству болезней, которые могут привести к их гибели еще до забоя. Причин тому множество: от паралича, поражающего нервную систему, до банальной простуды, которая может иметь серьезные последствия.
Свиньи очень чувствительны к холоду, поэтому ферму необходимо тщательно утеплить, создав комфортные условия для содержания животных. Не менее важно обеспечить свиней сбалансированным питанием, богатым всеми необходимыми элементами для их полноценного роста и развития. Регулярные ветеринарные осмотры и своевременное лечение также являются неотъемлемой частью ухода за поголовьем. Отдельное внимание следует уделить борьбе с паразитами, которые могут нанести серьезный вред здоровью животных и поставить под угрозу все предприятие.
Хороший бекон всегда пользуется спросом, а в нашем регионе, богатом дубовыми лесами, он обещает быть особенно качественным и вкусным. Благодаря обилию желудей, свиньи будут получать натуральный и питательный корм, что, несомненно, положительно скажется на вкусовых качествах мяса.
Я был готов предоставить в долг определенную сумму марок, необходимую для первоначальных расходов. Эти средства пойдут на приобретение ста поросят, закупку кормов, а также на строительство самой фермы, отвечающей всем необходимым требованиям.
Погружение в работу с головой преобразило течение моих будней. Время ускорило свой бег, сливаясь в череду незаметных событий. Подъем с первыми лучами солнца, завтрак на скорую руку, дорога до места контроля над работягами – все это стало происходить будто само собой, пока мое сознание было занято решением рабочих задач. Вечер, присутствие Роя и Фике за ужином – все это порой кажется лишь мимолетным видением, на которое я отвлекаюсь всего на мгновение, прежде чем снова погрузиться в водоворот дел.
Я превратился в невероятно занятого человека, настолько, что даже уединение с собственными мыслями и ведение записей стало для меня роскошью. Мои дни наполнены беспрестанным движением, постоянной ходьбой. Я так увлечен делами, что порой забываю о еде и невольно завидую безмятежности Фонхофа, который, когда-то, совершенно не был обременен заботами о собственной деревне и мог позволить себе пренебрегать ими.
Весь имеющийся транспорт был передан в распоряжение рабочих нужд. Мне же, как шульцу и акционеру "ТиВеАн", приходится посещать множество организаций, порой расположенных весьма удаленно. Случается, что я сломя голову мчусь в Берлин, и все это – пешком, потому что так нужно. Хорошо, если по пути удастся поймать телегу – это хоть немного облегчает мой путь.
К счастью, ноги мои привычны к длительным переходам, спасибо прежней агитационной работе. Она закалила меня, подарила выносливость. Я ощущаю в себе легкость и живость, молодую прыть и неутомимость. Порой, после десяти часов пути туда и обратно, я, ничуть не устав, сажусь за бумажную работу, требующую не меньшей концентрации и внимания.
И я понимаю, что это и есть жизнь. Настоящая, полнокровная. Я снова начал жить, дышать полной грудью, чувствовать пульс времени. Моя деятельность наполнена смыслом, и это наполняет меня энергией и желанием двигаться вперед, несмотря ни на какие трудности.
Однако, при всей моей увлеченности работой, есть и оборотная сторона медали. Я не могу уделять Рою столько внимания, сколько ему необходимо, сколько мне хотелось бы ему дарить. Каждая минута, проведенная с ним наедине, каждая возможность спокойно посидеть у камина, делясь друг с другом событиями дня, становится настоящим праздником, редким и оттого еще более ценным.
Меня терзает мысль, что Рой может неверно истолковать мою постоянную занятость. Я боюсь, что он подумает, будто мне нет до него дела, что он мне безразличен. Это терзание усугубляет невозможность объяснить, что это не так. Поэтому я с нетерпением жду начала учебного года. Когда Рой погрузится в учебу, когда его дни будут наполнены занятиями, новыми знаниями и общением со сверстниками, он, надеюсь, будет меньше замечать мое отсутствие и реже чувствовать себя одиноким.
Тем временем, стремясь хоть как-то компенсировать недостаток личного внимания, я направил свои усилия на улучшение жизни в нашей общине. Я выделил еще несколько тысяч марок на строительство школы и больницы. Рабочих рук катастрофически не хватало, поэтому пришлось нанимать строителей из города, что повлекло за собой дополнительные расходы.
Вопрос о возведении этих важных заведений я предварительно обсудил с Бляйх и Хертнером. Мы пришли к соглашению, что школа и больница будут общими на три деревни. Это решение продиктовано не только экономией средств, но и стремлением укрепить связи между нашими общинами. К моим вложениям Анненталь и Вебербах добавили и свои средства. Эти деньги пойдут на оплату труда персонала, который будет работать в новых учреждениях. Я взял на себя эти расходы, чтобы обеспечить достойную оплату труда учителям и врачам, ведь от их профессионализма зависит будущее наших детей и здоровье всех жителей.
Конец июня подкрался незаметно. В круговороте дел переписка с Хеллой отошла на второй план. Я писал ей все реже, да и сам стал получать от нее письма не так часто, как раньше. Она упоминала, что роды ожидаются двадцать восьмого мая. К этой дате я отправил ей письмо и открытку, желая поддержать ее в этот важный момент, но ответа так и не последовало.
С каждым днем молчание Хеллы все сильнее разжигало во мне тревогу. В глубине души шевелилось нехорошее предчувствие, лишая меня покоя. Нужно было срочно отправить кого-нибудь в поместье Кесслеров, чтобы разузнать, как обстоят дела. Множество мыслей бегало тараканами в моей голове. Возможно, молодая мама просто не в состоянии оторваться от новорожденного, как это часто бывает в первые недели после родов. Может быть, она с головой погрузилась в материнские заботы, полюбив ребенка с первого взгляда. А может... Но нет, я не мог допустить, чтобы худшие опасения оправдались. Я должен был удостовериться, что с Хеллой и ребенком все в порядке, иначе сомнения и тревога окончательно изведут меня.
Для этого мне нужен был надежный человек в доме Кесслеров, свой человек, который мог бы незаметно собрать информацию и держать меня в курсе событий. Посылать туда Фике мне совсем не хотелось. Она нашла общий язык с Роем, они стали настоящими друзьями. К тому же, Фике оказалась превосходной домоправительницей. Она сумела перенять модель поведения фрау Ланге, создав в доме атмосферу уюта и обеспечив Рою комфортное проживание. Расставаться с ней было бы неразумно.
И все же, несмотря на все эти соображения, я решил поговорить с Фике, узнать ее мнение. Поздним вечером, когда она уже готовилась отойти ко сну, я тихонько постучал в ее дверь.
– Не помешаю? – шепотом спросил я, присаживаясь на край ее кровати. Фике уже закончила читать вечернюю молитву.
