Текст книги "Под прусским орлом над Берлинским пеплом (СИ)"

Автор книги: ATSH

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 41 страниц)

По левую руку от Коха расположился Шмидт. Высокий, худощавый, даже, можно сказать, излишне длинный, он напоминал тонкую трость, готовую вот-вот переломиться пополам. Его лицо, неизменно красное, словно от прилива крови или постоянного гнева, обрамляли большие, выдающиеся вперед залысины. Под носом красовались заметные усы, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, подергиваясь при каждом его слове или движении.

В углу зала, стараясь слиться с окружающей обстановкой, стояла Агнешка. Верная своему обыкновению, на ней было неприметное серое платье, простое и без единого украшения. Её роскошные волосы были тщательно спрятаны под скромным чепцом. В этой сдержанности и заключалась её особая прелесть и неповторимый шарм.

Чуть поодаль я заметил Маркуса. Временная эмиграция, полная лишений и трудностей, наложила свой отпечаток на его внешность: он заметно похудел, осунулся, но его умные черные глаза-бусинки по-прежнему горели живым, пытливым огнем. В них читались и пережитое, и непоколебимая вера в наши идеалы, за которые он продолжал бороться, несмотря ни на что.

Наконец, мой взгляд остановился на Майе Малецкой, известной в наших кругах под партийным псевдонимом Юберрот . Время, разделившее нас полное испытаний и невзгод, разительно изменило её. Она повзрослела, превратилась из угловатого подростка в настоящую женщину. А безвременная смерть Юстаса, навсегда погасила те самые озорные, полные юношеского задора искорки, которые когда-то так ярко светились в её глазах. Теперь в них застыла глубокая печаль, печать пережитой утраты. От той порывистой, буйной, порой безрассудной девочки, которую я когда-то знал, не осталось и следа. Передо мной стояла другая Майя – сильная, решительная, но с навсегда затаившейся в глубине души обидой.

Встретившись со мной взглядом, Майя лишь едва заметно, презрительно дернула уголками губ, словно я был для неё не более чем досадной пылинкой, и тут же демонстративно уткнулась в свои бумаги. Листы, плотно исписанные содержали, без сомнения, её обвинительную речь, каждое слово которой было направлено против меня.

Я прошел к свободному столу и сел, стараясь держаться прямо и уверенно. Если они рассчитывали увидеть меня сломленным, запуганным, сжавшимся в комок от страха, то их ждало горькое разочарование. Я не собирался играть роль затравленной мыши. Напротив, во мне кипела ярость, и уверенность в собственной правоте крепла с каждой секундой. Я был готов к этой схватке, готов отстаивать свое честное имя, чего бы мне это ни стоило.

– Ну, раз все в сборе… – начал Кох, нарушив гнетущую тишину, и неспешно подошел к трибуне, стоящей в центре зала. Его голос звучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась скрытая сила. – Мы собрались здесь сегодня узким кругом, чтобы разобрать одно весьма неприятное и прискорбное дело. Не так давно погиб наш товарищ Юстас Малецкий, человек, более десяти лет своей жизни отдавший без остатка революционной борьбе. Его безвременная кончина – это невосполнимая утрата не только для нас, но и для всей Польши, для Литвы, для всех тех людей, с кем он успел поработать, с кем бок о бок шел к общей цели. Его сестра, Майя Малецкая, передала в партию заявление, в котором утверждает, что Юстас попал в руки жандармерии из-за анонимной записки, доноса, переданного в полицию… от Адама Кесслера. Это тяжкое обвинение, и мы, после долгих обсуждений, решили пойти на некоторые уступки, нарушить установленный порядок и позволить Адаму, в порядке исключения, выступить в свою защиту, представив доводы и аргументы. Майя, пожалуйста, вам слово, – закончил Кох и жестом пригласил Майю к трибуне.

Майя решительным шагом вышла к трибуне, её голос, звонкий и полный боли, разнёсся по залу, заставляя каждого присутствующего затаить дыхание:

– Товарищи! – начала она, обращаясь ко всем и одновременно ни к кому в отдельности. – Я служу делу партии с двенадцати лет, с того самого момента, как ещё совсем девчонкой, едва ли осознавая всю опасность, щеголяла в рваных башмаках по первому, ещё не устоявшемуся снегу, разнося листовки, написанные рукой убитого ныне пана Кароля. Его смерть стала для меня первым горьким уроком, первым столкновением с жестокой реальностью нашей борьбы. Я не раз и не два умирала от жестоких простуд и лихорадок, подхваченных на улицах, в сырости и холоде. Но, несмотря ни на что, я всегда продолжала, превозмогая боль и слабость, вести наше революционное дело, невзирая на голод, холод и постоянную опасность! Вы все хорошо знаете, как самоотверженно я выступала на нелегальных митингах и агитациях, как без тени страха в глазах несла слово правды в массы.

Голос Майи дрогнул, выдавая её волнение, но она тут же взяла себя в руки и продолжила:

– Юстас привел меня в это дело. Он стал моим учителем в мире борьбы и революционных идей. Он научил меня всему, что знал сам, и благодаря ему, несмотря на свой юный возраст, я смогла занять достойное место в рядах партии и стать полезной нашему общему делу. Но сейчас, к своему величайшему стыду, я вынуждена признать, что именно я привела к нам этого предателя, Адама Кесслера, – она произнесла моё имя с нескрываемым отвращением и презрением. – В чём я горько, глубоко раскаиваюсь. И если в том есть необходимость я прошу наказать и меня по всей строгости, за мою оплошность, за мою доверчивость, которая привела к таким трагическим последствиям.

Майя сделала паузу, собираясь с силами, и, наконец, произнесла:

– Я твердо убеждена, что именно Адам, и никто иной, сообщил жандармерии всё, что касалось нашей с Юстасом деятельности, выдав наши планы. Потому что никто, кроме него и Писателя не знал тех самых подробностей, которые стали известны полиции. Он предал не только нас с Юстасом, он предал всех нас, он предал наше общее дело! И поэтому я требую, чтобы Адама немедленно исключили из рядов партии и сурово наказали за его гнусное предательство!

С этими словами, Юберрот, закончив обличительную речь, вернулась на свое место. Тяжелое молчание повисло в зале. Все присутствующие, не сговариваясь, перевели взгляд на меня, ожидая моего ответа, моей реакции на эти страшные обвинения.

Медленно, стараясь не выдать охватившего меня волнения, я поднялся из-за стола. В руках я сжимал рулон листков, исписанных моей речью. Бумага неприятно хрустела под пальцами, выдавая моё внутреннее напряжение. От негодования, от несправедливости обвинений, от горького осознания того, что меня предал человек, которому я доверял, у меня всё внутри клокотало. Единственное доказательство Майи, для её чудовищных слов строилось на зыбком, абсурдном утверждении, что я, якобы, единственный живой человек, знавший о месте их проживания. Полнейший бред! Это было настолько нелепо, настолько не укладывалось в голове, что вызывало не столько страх, сколько глухое раздражение.

Подойдя к трибуне, я аккуратно разложил перед собой листки, исписанные словами моей защиты. Выпрямившись во весь рост, я обвёл взглядом зал, полный напряжённого ожидания. Мои товарищи, люди, с которыми я делил и радости, и горести, с которыми шёл бок о бок, рискуя жизнью, теперь смотрели на меня с подозрением, а в некоторых глазах читалась и откровенная враждебность.

Наконец, мой взгляд остановился на Майе. Она сидела, не сводя с меня глаз, в которых застыло выражение холодной, непримиримой ненависти. Но, в отличие от неё, я не собирался произносить свою речь в пустоту, не собирался обращаться к безликой толпе. Я решил говорить с ней, напрямую, глядя ей в глаза, как будто от этого разговора зависела не только моя судьба, но и что-то гораздо большее, что-то неуловимое, но невероятно важное. Я хотел, чтобы она услышала меня, чтобы поняла, что я не предатель, что я не мог поступить так подло, так низко. Это был мой единственный шанс достучаться до её сердца, затуманенного горем и жаждой мести.

– Мне искренне, глубоко жаль, что погиб Юстас Малецкий, – начал я, обращаясь к Майе, стараясь говорить как можно более ровно и спокойно, хотя внутри всё кипело от возмущения. – Именно его, я считаю своим главным учителем. Он привил мне любовь к идеям социализма, и благодаря ему я обрёл себя, нашёл своё место в жизни, в служении идеалам человеколюбия. Я всегда, не жалея сил, с отчаянием в сердце помогал каждому, кто нуждался в моей помощи, страдая от несправедливости. Сейчас я работаю учителем начальных классов в деревне Тифенбах. И, помимо местных ребятишек, я обучаю ещё детей из трёх окрестных деревень, стараясь дать им не только знания, но и частичку своей души.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, и продолжил:

– В партию я вступил в тринадцать лет, совсем ещё мальчишкой, впечатлившись листовкой, которую случайно увидел в баре у Фрица. Тот день перевернул всю мою жизнь. С тех самых пор, как только мои знания достигли необходимого уровня, я стал помогать Юстасу в написании листовок и газет. Я работал не покладая рук, до изнеможения. Клавиши на моей старенькой печатной машинке стерлись от постоянного использования, а пальцы, вечно в ссадинах и порезах, почти всегда были забинтованы. Но я не жаловался, я был счастлив, что могу быть полезным. Я участвовал не только в печати листовок, но и в их распространении, рискуя быть схваченным полицией. Ходил на агитации на заводах, участвовал в стачках и митингах, плечом к плечу с другими товарищами. Я нёс транспаранты вместе с тобой, Майя, и прекрасно помню, как мы с тобой не раз помогали Юстасу справляться с приступами мучительного, изматывающего кашля. И с такой же братской заботой и обеспокоенностью я интересовался его здоровьем, когда он находился в санатории, – я сделал паузу и, достав из внутреннего кармана пиджака увесистую кипу конвертов, продолжил, – вот, посмотрите, это письма от Юстаса из санатория Друскининкай. Агнешка может подтвердить, что я регулярно отправлял ему туда письма, газеты и деньги, стараясь хоть как-то облегчить его пребывание там. А узнав, где поселилась ты, Майя, после возвращения Юстаса, я старался помогать и тебе, обеспечивая всем необходимым, хотя ты часто отказывалась от моей помощи, – я продемонстрировал присутствующим несколько чеков и сопроводительных записок, служивших неопровержимым доказательством моих слов. – О задержании Юстаса мне сообщила ты, Майя, и ты же сама сказала, что полиции о нём сообщили в санатории, – я снова сделал паузу, доставая ещё одну записку от Майи и письмо, написанное рукой Юстаса уже из тюрьмы. – Когда Юстаса арестовали, я пришёл под начало Маркуса, – Маркус и Агнешка, сидевшие в зале, утвердительно кивнули, подтверждая каждое моё слово, – и привел с собой тебя, Майя, чтобы мы ни на миг не прекращали нашу борьбу, чтобы дело Юстаса продолжало жить. Сейчас, насколько мне известно, – я многозначительно подчеркнул это слово, давая понять, что это последняя информация, которой я располагаю, – Маркус велел нам затаиться и ждать сигнала и дальнейших указаний. Поэтому я, как уже сказал ранее, временно отошёл от активной агитационной деятельности и сосредоточился на помощи людям: лекарствами, продуктами, деньгами, всем, чем только могу.

Я вздохнул и, собравшись с силами, произнёс:

– Твоё обвинение, Майя, строится на том, что мои родители, а именно моя, надо признать, весьма дальновидная мать, стремится наладить связи с самим Бисмарком и заводит знакомства с людьми из его ближайшего окружения. Но я не несу и не могу нести ответственность за поступки и устремления своих родителей. Я отвечаю только за себя, за свои действия, и я привёл здесь немало доказательств того, что всегда искренне, от всего сердца вкладывал все свои силы и средства в наше общее дело, в нашу борьбу. И я глубоко возмущён и оскорблён откровенной клеветой товарища Юберрот в свой адрес. Но я спишу это на твою скорбь. Я дам тебе возможность в дальнейшем, когда боль немного утихнет, принести мне свои извинения. Вы же, товарищи, – я обратился к Коху и Шмидту, – можете установить за мной постоянное, негласное наблюдение, вести самый тщательный шпионаж. Что же касается меня, то, будь я виновен в том, в чём меня обвиняет товарищ Майя, я бы не пришёл сегодня сюда, не стал бы тратить время на защиту. Мне пришлось взять выходной в школе, потратить драгоценное время на разбор всей этой полнейшей околесицы, вместо того, чтобы провести очередной увлекательный день с моими любимыми учениками. И я не буду, Майя, требовать для тебя наказания, не буду уподобляться тебе. Безусловно, я уверен, что в наших рядах есть предатель, но этот предатель – не я. Майя, ты вела и продолжаешь вести работу довольно грязно, неосторожно, ты не соблюдаешь элементарных правил конспирации, тех рекомендаций, которые давал тебе твой же брат – опытный подпольщик, умевший распространять листовки буквально перед носом у полиции. Тебя же, Майя, несколько раз ловили за руку ярые противники коммунистических идей. Надеюсь, товарищ Майя, ты помнишь, откуда у тебя этот шрам на предплечье? – я испытующе посмотрел на Майю, затем перевел взгляд на Коха и Шмидта, и закончил, – Это всё, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

Я опустился на жесткий стул, и оглушающая тишина, словно тяжелый молот, ударила по вискам. Майя демонстративно отвернулась, ее взгляд застыл на пожелтевших, выцветших от времени газетных вырезках, небрежно приколотых к стене. Надежда, слабая и трепетная, еще теплилась в моей груди – быть может, она, так же как и я, остро ощущала, как этот проклятый суд, подобно безжалостному палачу, рубит на части нашу дружбу, оставляя после себя лишь зияющую пустоту и горький привкус разочарования.

Если бы только она пришла, если бы мы смогли поговорить наедине, без посторонних глаз и ушей, я бы непременно попытался достучаться до ее сердца, вразумить, открыть ей глаза. Но она не пожелала. Она предпочла этот фарс, разыгранный по нотам закона. А может, все гораздо проще и больнее? Может, она никогда и не ценила нашу дружбу, не считала ее чем-то важным, чем-то, что стоит беречь?

Как же горько это осознавать. Я ведь видел в Майе свою семью, единственную, настоящую. Я был готов отдать ей последнее, поделиться последним куском хлеба, последней каплей воды, лишь бы она ни в чем не нуждалась, лишь бы была счастлива. И вот, всё, что было дорого, всё, во что я верил, превратилось в прах, развеянный по ветру беспощадным вихрем сегодняшнего дня. Осталась только боль, глухая, ноющая боль потери, и горькое, отравляющее душу сожаление.

Нас вежливо, но настойчиво попросили покинуть зал заседаний, чтобы судьи могли уединиться для совещания. Я вышел в коридор, и по моему лицу, горящему от только что произнесенной речи и разъедающего изнутри разочарования прошелся ледяной ветерок. Сквозняк, проникающий сквозь щели между наспех приколоченными к оконным рамам досками, охладил кожу, возвращая ей привычный, болезненно-бледный оттенок.

Несмотря на то, что я стоял в нескольких шагах от Майи, ощущая исходящее от неё едва уловимое тепло, мои мысли были бесконечно далеко от этого унылого, пропахшего пылью и застарелым безразличием коридора. Они перенеслись туда, где мы жили с Роем, туда, где в воздухе витал дух беззаботного счастья и ожидания чуда. Я видел его с Фике. Они наряжали рождественскую ёлку, увешивая пушистые ветви не покупными шарами и огнями, а самодельными игрушками Роя сделанными из подручных материалов – забавными фигурками, вырезанными из бумаги и раскрашенными в яркие цвета.

Неважно, какой вердикт вынесут судьи, неважно, чем закончится это утомительное заседание. Я знал, что вечером вернусь в дом, наполненный светом и радостью. Меня встретит волшебный аромат свежей хвои, смешанный с дразнящим запахом имбирных пряников, которые Фике печет по своему особому рецепту. Там, в окружении Роя и Фике, я чувствовал себя по-настоящему спокойно и умиротворенно. Там мне было хорошо. Без малейшего колебания, без тени сомнения, я называл это место своим домом. Единственным настоящим домом, который у меня когда-либо был.

Спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, нас снова пригласили в зал. С замирающим сердцем я вернулся на свое место, ощущая, как холодеют кончики пальцев. Мой взгляд невольно приковался к фигуре Шмидта, который медленно, с каким-то особенным тщанием, поправлял очки на переносице. Казалось, он намеренно оттягивает этот момент, эту минуту, которая решит мою судьбу.

Он бросил короткий, изучающий взгляд сначала на меня, потом перевел его на Юберрот, сидевшую неподалеку с каменным лицом. Шмидт откашлялся, желая придать своему голосу больше твердости и звонкости, и, наконец, начал оглашать решение суда. Его слова, четкие и размеренные, врезались в тишину зала.

– Посовещавшись, мы пришли к заключению, что Адам представил достаточно веские и убедительные доказательства, полностью подтверждающие его невиновность, – голос Шмидта звучал ровно, но в нем чувствовалась какая-то особенная, почти торжественная нота. – Более того, в период, предшествующий сегодняшнему заседанию, нами была проведена дополнительная работа по сбору информации. Товарищ Юберрот, – он обратился к Майе, и в его голосе проскользнули стальные нотки, – Юстаса задержала полиция благодаря показаниям молодого врача. Вероятно, это произошло по чистой случайности или по неосторожности самого Юстаса. Врач случайно стал свидетелем части разговора, испугался последствий и счел нужным сообщить об этом властям. Что же касается Вас, Майя, – Шмидт снова вернул взгляд на зал, и в его глазах мелькнуло нескрываемое неодобрение, – есть основания полагать, что информация о Вашей деятельности поступила от соседей. Полагаю, нет необходимости напоминать, в каком неблагополучном районе располагалось Ваше жилище, и какие настроения там преобладали.

Шмидт сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

– Принимая во внимание все вышесказанное, суд постановил снять с Адама все выдвинутые против него обвинения и принести ему официальные извинения за причиненные неудобства и моральный ущерб. Более того, Майя, Вы также обязаны принести Адаму свои извинения, – его взгляд, устремленный на Майю, был полон строгости и осуждения. – Адам может беспрепятственно продолжать свою деятельность в партии, пользуясь полным доверием и уважением.

Утешали ли меня его слова? Принесли ли они хоть каплю облегчения? Нет. Нисколько. Абсолютно. Это был пустой звук, формальность, лишенная искренности и тепла. Я не стал дожидаться извинений Майи – они бы прозвучали фальшиво, вымученно, через силу, а мне этого не хотелось. От такого "извинения" стало бы только горше.

Шмыгнув носом, я резко развернулся и, не прощаясь ни с кем, быстрым шагом направился к двери. Почти бегом, я покинул зал суда, это давящее, душное помещение, пропахшее пылью и ложью. Мне хотелось как можно скорее оказаться дома, со своей семьей, смыть с себя грязь этого отвратительного дня, как смывают с кожи налипшую копоть. Мне не терпелось с головой окунуться в работу, наполнить свою жизнь смыслом, который не смогут отнять никакие суды и обвинения.

Нет, я не разочаровался в идее, не разочаровался в партии. Крушение потерпели лишь мои иллюзии и идеализированные представления о некоторых людях, которые раньше казались мне достойными восхищения. Когда я только начинал свой путь учителя, я мечтал привлечь к этому делу Майю, работать с ней бок о бок, вместе с Хеллой. Я видел в них единомышленниц, соратниц, способных зажигать сердца и вести за собой. Но, как оказалось, моим мечтам не суждено было сбыться. Майя сделала свой выбор, и этот выбор оказался не в пользу нашего общего дела.

Что ж, к чёрту! К чёрту все эти разбитые надежды и горькие разочарования! Я не позволю им сломить меня. К чёрту тебя, Майя Малецкая.

Запись 24

«Дорогой Адам, Спешу поделиться с тобой радостной вестью – я родила! Как и предчувствовала, это мальчик. Мой маленький львёнок, мой Эрнст. Роды выдались непростыми, малыш оказался настоящим богатырем, очень крупным. После родов я долго приходила в себя, проспала почти сутки. Но Максимилиан, мой муж, не жалея сил и средств, нашел лучших врачей, окружил меня заботой и вниманием, и благодаря их усилиям я довольно быстро иду на поправку. Сейчас чувствую себя гораздо лучше. Я безмерно люблю своего крошку, он такое чудо! К сожалению, кормить грудью не получается – совсем нет молока. Но мы нашли выход, нашли кормилицу, так что малыш не голодает. Запомни, Адам, эту важную дату – Эрнст родился 18 декабря. Представляешь, у вас с ним разница в днях рождения всего месяц! Видишь, какой подарок я тебе преподнесла на день рождения, почти день в день? К моему огромному сожалению, мама не смогла приехать на это радостное событие, не разделила со мной счастье появления на свет внука. Был только отец. Знаешь, Адам, я все чаще ловлю себя на мысли, что вы с ним – единственные по-настоящему здравомыслящие, адекватные люди во всей нашей семье. Теперь к вам присоединились еще двое: Максимилиан, ставший мне надежной опорой и любящим мужем, и, конечно, наш малыш Эрнст. Отец рассказал мне, что ты сейчас занимаешься важным и благородным делом – обучаешь грамоте детишек из бедных семей в деревнях. Как продвигается твоя работа? Доволен ли ты? Удалось ли тебе достичь каких-либо успехов на этом поприще? И еще один, более личный вопрос, который меня волнует – не встретил ли ты женщину, с которой хотел бы связать свою дальнейшую судьбу, создать семью? Пишу тебе эти строки, полная нежности и любви, Твоя Мичи Дресслер» «Приветствую, товарищ К.! Спешу сообщить Вам, что Ваши статьи, а именно: «Берлинский рабочий», «Медицина только для богатых» и «Разрубим оковы гнёта», были опубликованы в нашей газете и получили самые одобрительные комментарии от руководства партии. Более того, эти публикации вызвали небывалый резонанс среди читателей, значительно повысив тираж и популярность издания. В этом конверте Вы найдете скромное, но искреннее вознаграждение за Ваш неоценимый вклад в наше общее дело. Убедительно просим Вас и впредь создавать материалы, освещающие жизнь и борьбу рабочего класса. У Вас удивительный дар – Вы умеете излагать сложные идеи классиков марксизма простым, доступным языком, понятным каждому простому человеку. Ваши статьи навели меня на мысль, что Вы готовы перейти на новый уровень борьбы. Я хотел бы сделать Вам предложение, от которого, надеюсь, Вы не сможете отказаться. Мы приглашаем Вас вступить в ряды нашей партии и занять свое законное место среди нас, плечом к плечу с товарищами, ведущими непримиримую борьбу за светлое будущее. Если раньше Вы поддерживали партию как сочувствующий, то теперь у Вас появится возможность стать полноправным участником революционного движения, отныне без руководства исключительно наравне со всеми. Это, безусловно, сложная, крайне ответственная и, возможно, даже опасная работа, но, судя по Вашим статьям, по Вашей непоколебимой преданности делу, я уверен, что Вы к ней полностью готовы. P.S.: Сигнала к началу активных действий, как и прежде, следует ожидать в условленное время, в условленном месте. Вся партия пока находится в режиме ожидания. Прошу Вас, не поддавайтесь унынию и не огорчайтесь из-за этой вынужденной паузы. Помните, что революционная борьба – это не спринт, а марафон. Она требует не только решительности и отваги, но и огромного терпения, выдержки. На это уходит не два и не три года, а, возможно, целая жизнь. Вспомните Карла Маркса, основоположника нашего учения. Он начал свой путь более сорока лет назад и до последнего вздоха, не жалея сил, боролся за освобождение рабочего класса, отдав делу революции четыре десятилетия своей жизни. Берегите себя, не подвергайте себя неоправданному риску и продолжайте свое благое дело – обучение детей. Это тоже важная часть нашей общей борьбы. Если Вы принимаете наше предложение и готовы вступить в партию, повесьте на дверь Вашего дома еловый венок, перевязанный синей ленточкой. Это будет знаком Вашего согласия. С глубоким уважением и надеждой на скорую встречу, Товарищ Шмидт.» «Адам! Твой внезапный уход со съезда был таким неожиданным, таким стремительным, что мы даже не успели обменяться и парой слов, не говоря уже о полноценном разговоре. Я хотела сказать тебе, что твоя речь была просто блестящей! Ты говорил с такой страстью, с такой убежденностью, что заставил всех нас, затаив дыхание, слушать каждое твое слово. Из тебя, без сомнения, выходит прекрасный оратор. Я слышала, ты взял на воспитание мальчика. Какое благородство! У меня как раз есть пара билетов на «Щелкунчика» в театр, и, что особенно символично, представление состоится на Рождество. Приводи своего мальчугана, будет чудесный праздник! Пожалуйста, не держи на нас зла, не обижайся. Поверь, как я и говорила тебе раньше, многие в партии с самого начала верили в твою честность и невиновность. А что касается Майи… Пойми ее, она сейчас переживает тяжелейшее горе. После ареста Юстаса она словно потеряла часть себя, стала совсем другой, сама не своя. Кстати, хочу поделиться с тобой еще одной новостью, которая, я уверена, тебя порадует. Партия опубликовала твои статьи! И нет, не думай, что это какой-то жест примирения или попытка загладить вину. Вовсе нет. Твои работы совершенно случайно попали в руки товарища Шмидта, и он был ими искренне восхищен. Твой талант, и умение облекать сложные идеи в простые и понятные слова произвели на него сильнейшее впечатление. Он нашел в них слог Юстаса, и я ему сказала , что ты иногда выпускал статьи под его именем . Он даже дал распоряжение перевести твои статьи на русский, английский и французский языки и отправить их в соответствующие типографии для публикации за рубежом. Представляешь, какой успех? Кажется, я высказала все, что хотела. Но, самое главное чуть не забыла! От всей души поздравляю тебя с наступающим Рождеством! Желаю тебе огромного счастья, крепкого здоровья и неиссякаемого вдохновения для новых свершений! И все-таки, подумай насчет «Щелкунчика». Это было бы замечательным подарком и для тебя, и для твоего мальчика. С искренним уважением и самыми теплыми пожеланиями, Агнешка» «Мой любимый Адам, Вот уже почти целый год мы не общались, не писали друг другу, не делились новостями. Целый год молчания! Я очень-очень по тебе скучаю. Мне не хватает наших разговоров, твоих писем, твоего общества. Дядя Альберт иногда рассказывает маме о том, что происходит в вашей семье, так я узнаю хоть какие-то крупицы информации о тебе. Из его рассказов я поняла, что ты сейчас занят очень важным и благородным делом – обучаешь детей грамоте. Это так здорово, так на тебя похоже! А у меня произошло важное изменение в жизни – я бросила гимназию и перевелась на домашнее обучение. Просто в один день я поняла, что больше не могу выдержать там ни единой минуты, и твердо заявила об этом маме. Представляешь, какой был скандал? Но я настояла на своем. Жизнь в нашем доме идет своим чередом, как будто и нет никакой войны, никаких потрясений. Герберт женился. Его избранница – прекрасная девушка, и сейчас она ждёт ребёнка. Мы все с нетерпением ждем появления на свет нового члена нашей семьи. Хайо, мой второй брат, тоже не терял времени даром и нашёл свою даму сердца. Он по уши влюблен и, кажется, дело идет к свадьбе. О! Чуть не забыла самую, на мой взгляд, радостную новость! Аннелиза, наконец-то, разлюбила Ганса, окончательно и бесповоротно! Ты даже представить себе не можешь, как я счастлива! Это просто камень с души! Адам, милый, родной мой, умоляю тебя, напиши мне хоть пару строк, хоть самое маленькое письмо! Расскажи, как твои дела, как ты живешь, что тебя радует, что тревожит? Мне так важно знать, что у тебя все хорошо. С бесконечной любовью и нежностью, Твоя Хелла Штибер»

Вернувшись домой, я обнаружил на своем столе внушительную стопку писем, что немало меня удивило. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что перед Рождеством почта всегда перегружена, и, вероятнее всего, многие из этих посланий были написаны гораздо раньше, просто задержались в пути.К сожалению, на сам праздник, на Рождество, родители не отпустили своих детей со мной в город, и их можно было понять: беспокойство за своих чад в такое непростое время вполне естественно. Но, к счастью, за пару дней до заветной даты нам все-таки удалось вырваться в Берлин.Словами не передать тот восторг, который светился в глазах моих маленьких подопечных, когда они увидели огромную, украшенную сверкающими огнями рождественскую ёлку! Казалось, в этот момент для них не существовало ничего, кроме этого волшебного зрелища. Они завороженно разглядывали каждую игрушку, каждую гирлянду, каждый мерцающий огонек. Впрочем, их интересовало абсолютно все: и проезжающие мимо повозки, запряженные лошадьми, и разодетые в дорогие платья и костюмы прохожие, и уличные торговцы, зазывающие покупателей сладким ароматом свежих имбирных пряников и разноцветных леденцов…Но настоящий фурор вызвал у мальчишек автомобиль, который они до этого видели только на картинках в книжках! В одно мгновение все остальное перестало для них существовать. Они плотной гурьбой окружили диковинную машину, не решаясь не то что прикоснуться к ней, но даже дышать в ее сторону, словно боялись спугнуть это чудо техники.А потом, согретые радостью и весельем, мы взялись за руки, образовав вокруг пушистой, сверкающей разноцветными огнями ёлки живой, шумный хоровод. И полились, взмывая ввысь, к темному, усыпанному звездами небу, рождественские песни. Мы пели во все горло, не жалея голосовых связок, не стесняясь своей хрипотцы, вкладывая в каждую строчку всю душу, все переполнявшие нас чувства.Дети звонко, заразительно смеялись, перебивая друг друга, наперебой рассказывали заученные наизусть коротенькие, милые стишки, запинаясь от волнения и смущения. Их чистые, светлые голоса звучали особенно трогательно на фоне величественного безмолвия зимнего вечера. Когда же наши голоса окончательно охрипли от криков, смеха и песен, а щеки раскраснелись от мороза, мы переключились на другое, не менее веселое занятие – азартную игру в снежки. Снег, свежий и пушистый, идеально лепился, и вот уже в воздухе замелькали белые снаряды, сопровождаемые взрывами радостного смеха. Кто-то ловко уворачивался, кто-то, не успев среагировать, получал порцию снега за шиворот, но все были счастливы, все были вовлечены в эту веселую кутерьму.Наигравшись вдоволь, мы, уставшие, но довольные, принялись за еще одно традиционное зимнее развлечение – лепку снеговика. Снег охотно скатывался в плотные, тяжелые шары. Дети с усердием катали их по земле, пыхтя и отдуваясь, пока, наконец, не получились три огромных кома – основа нашего снежного исполина. Снеговик вышел на славу: неуклюжий, немного асимметричный, но такой милый и забавный! Вместо носа – морковка, вместо глаз – угольки, а на голове – старое, дырявое ведро. Мы с гордостью и нежностью смотрели на наше творение, чувствуя, как сердца наполняются теплом и ощущением настоящего, неподдельного счастья.***В этот раз Рождество преподнесло мне приятный сюрприз – в гости пожаловала фрау Ланге с дочерями. Наша небольшая, но дружная компания собралась за праздничным столом, который ломился от угощений. Фрау Ланге и Фике, известные своими кулинарными талантами, постарались на славу: они испекли ароматные яблочный и картофельный пироги, да не один, а несколько, наготовили множество сытных и вкусных горячих блюд. Наш скромный дом от пола до потолка пропитался атмосферой праздника, уюта и домашнего тепла.Мы сидели за столом, наслаждаясь вкусной едой и приятной компанией, подводили итоги уходящего года, делились друг с другом забавными историями из жизни, вспоминали смешные случаи, строили планы на будущее, мечтали.Рой, хоть и был еще ребенком, с неподдельным интересом слушал наши взрослые разговоры, изредка вставляя свои, порой наивные, но всегда искренние комментарии, размышления и вопросы, чем немало нас забавлял и умилял.– Рой, Ангела, Мария, – вдруг обратилась фрау Ланге к детям, усаживая их поближе к себе и ласково трепля каждого по щеке. – Вы знаете, как сильно я вас люблю. Вы – самое дорогое, что у меня есть, самые близкие и родные моему сердцу люди… И вот теперь, Адам, ты тоже стал мне по-настоящему родным человеком, – она перевела на меня теплый, благодарный взгляд. – Я хочу попросить у вас совета, и может, получить ваше разрешение. Дело в том, что, устроившись работать на фабрику Салуорри, я встретила там одного человека. Он очень добрый, порядочный, замечательный мужчина. И так случилось, что мы полюбили друг друга. Конечно, ваш папа, – голос фрау Ланге дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, – ваш папа навсегда останется в моем сердце, он всегда будет жить в нашей памяти. Но жизнь такова, что женщине, особенно в наше суровое время, очень тяжело, практически невозможно прожить одной, без сильного, крепкого мужского плеча. Клаус, мой избранник, очень хороший человек. Я верю ему, я чувствую себя с ним спокойно и защищенно. И вот, он сделал мне предложение, попросил стать его женой.– Это же просто замечательно! – воскликнула Фике, опережая меня. Ее голос звучал искренне и радостно. – Марлен абсолютно права, одной женщине, без мужской поддержки, приходится очень нелегко в наше время. А вы, дети, уже совсем взрослые, самостоятельные. Вы все прекрасно понимаете.Рой, казалось, был немного растерян. Он перевел взгляд на меня, словно ища в моих глазах поддержку или подсказку, как ему поступить в этой непростой ситуации, как ответить на такой важный вопрос. Затем он посмотрел на своих сестер, но те лишь неуверенно пожали плечами, не зная, что сказать.– Если он и вправду такой хороший, как ты говоришь… – неуверенно начал Рой, подбирая слова. – Если ты с ним по-настоящему счастлива, то… то какой смысл противиться? – он немного замялся, а потом добавил, видимо, чтобы придать своим словам больше веса: – К тому же, я всё равно живу теперь здесь, с Адамом.Я ободряюще кивнул Рою, давая понять, что одобряю его слова, что он все правильно сказал. Хотя я и чувствовал себя бесконечно близким с этой семьей, ощущал себя ее частью, все же были моменты, когда я понимал, что Адам Кесслер здесь, в их семейном кругу, все еще немного лишний. Это был один из таких моментов, тонкий, деликатный, касающийся только их семьи, и я не считал себя вправе вмешиваться, давать какие-либо комментарии или советы. Мое мнение в данном случае не имело решающего значения, и я предпочел остаться в стороне, предоставив им самим разобраться в своих чувствах и принять решение.В дверь постучали. Мы удивлённо переглянулись, обменявшись недоумёнными взглядами. Никто из нас, погружённых в уютную атмосферу вечера, не ожидал гостей, не предвидел нарушения нашего уединения. Легкое беспокойство коснулось моего сердца, и я, повинуясь неясному предчувствию, неспешно направился к двери. Мысль мелькнула, что наверняка это кто-то из соседей, возможно, Фонхоф, решил прервать своё одиночество и заглянуть на огонек, чтобы поздравить нас с праздником, поделиться радостью или просто поболтать о пустяках. Не задаваясь лишними вопросами, не чувствуя подвоха, я потянул ручку и распахнул дверь.На пороге, словно нежное видение, материализовавшееся из зимней сказки, возникла Хелла. Она стояла, подобно хрупкой снежинке, окутанная в белоснежный салоп, который обволакивал её фигуру, подчеркивая изящество и грацию. Её кудряшки, непокорные и живые, выбивались из-под элегантной шляпки, обрамляя милое лицо, словно драгоценный камень в искусной оправе, и падали на пушистый мех ровными, шелковистыми волнами, завораживая игрой света и тени. От неожиданности и непередаваемой красоты этого мгновения я замер на месте, скованный изумлением, лишившись на миг дара речи. Слова застряли в горле, не находя выхода, а мысли разлетелись, подобно испуганным птицам. Хелла же, не упуская драгоценного момента, воспользовавшись моим замешательством, смело шагнула вперед, крепко обняла меня, прижавшись всем телом, и уткнулась холодным, чуть влажным от мороза носиком мне в шею, вызвав легкую дрожь по всему телу и волну необъяснимого тепла в глубине души.– Адам... – приглушённо прошептала она. – Словами не передать, как я соскучилась...Заведя Хеллу в дом, я тут же, негромким, но решительным хлопком двери, отсёк поток ледяного воздуха, норовящего проникнуть в теплое жилище. Бережно, словно стряхивая драгоценную пыльцу с крыльев бабочки, я принялся освобождать её от налипшего снега. Она была вся усыпана им, словно снеговик, будто прошла пешком долгий, изнурительный путь от самого Берлина до нашего тихого Тифенбаха, преодолевая снежные заносы и вьюги. Я чувствовал всем своим существом как она дрожала мелкой, частой дрожью. Сердце моё сжалось от жалости и тревоги. Не мешкая ни секунды, я аккуратно помог ей снять мокрый, отяжелевший от снега салоп, ставший ледяным панцирем, и принялся лихорадочно искать по дому тёплые вещи. Шерстяные пледы, пуховые платки, мягкие свитера – всё шло в ход. Я кутал её, как хрупкий, драгоценный цветок, оберегая от холода, стремясь согреть своим теплом, своим дыханием.– Ты что, верхом сюда добиралась? – не в силах сдержать нарастающее беспокойство, возмущенным шёпотом, полным укора и тревоги, спросил я. Голос мой дрогнул, выдавая бурю эмоций, бушевавшую в душе.– Ты не приехал домой на Рождество, – её голос прозвучал неожиданно твёрдо, – а я поняла, что для меня Рождество без тебя – и не праздник вовсе. Это как ёлка без огней, как песня без слов, как зима без снега… пусто и холодно. Я не смогла вынести этого, не смогла… – Объятия её сжались с неожиданной силой, стиснув меня, будто железные обручи, будто она хотела не только согреться, но и скрутить меня в цепь, заковать в свои чувства, в своё отчаяние. В этом отчаянном жесте читалось и немое возмущение её собственным необдуманным поступком, и страх, и безграничная нежность. Если она простудится, последствия будут плачевны. Тревога ледяной иглой кольнула сердце, заставляя действовать ещё решительнее, ещё заботливее.Хелла, казалось, совсем не горела желанием знакомиться с моими друзьями, не стремилась к общению, не искала новых впечатлений. Мы так и застыли в коридоре, в тесном, почти интимном пространстве, в неподвижных, крепких объятиях друг друга, словно два дерева, сплетшиеся корнями и ветвями. Я, словно ища укрытия, уткнулся носом в её пушистые, пахнущие морозной свежестью и едва уловимым ароматом зимнего леса волосы, вдыхая этот дивный запах, такой родной и волнующий. Он уносил меня в мир воспоминаний, в уютную обстановку детства, наполненную теплом и беззаботностью. Не в силах больше сдерживать переполнявшую меня нежность, я поднял руки к её лицу, аккуратно очертил линию подбородка, ощущая под пальцами нежную, бархатистую кожу, и принялся бережно, с трепетной заботой втирать тепло в её разрумянившиеся от холода, ледяные щеки. Кончики моих пальцев ласково скользили по её коже, пытаясь разогнать холод, вернуть лицу живой, теплый румянец.– У нас накрыт стол, – мой голос звучал тихо, нарушая тишину коридора, – конечно, не так роскошно, как в доме родителей, не так изысканно и богато, но поверь, очень вкусно. Уверен, ты очень уставшая и голодная после такой долгой дороги, продрогла до костей. Поэтому давай пройдём, я сам тебе отрежу наш фирменный картофельный пирог, он просто тает во рту. Хочешь?В ответ на слова моя шея почувствовала едва заметный, робкий кивок. Хелла побоялась нарушить хрупкое очарование момента. Этот легкий, почти невесомый жест, полный согласия и доверия, согрел меня изнутри. Я слегка отстранился, освобождая Хеллу из своих объятий, но не выпуская её из своего поля зрения, не разрывая незримой связи, и нежно приобнял её за плечи, ощущая под ладонью хрупкость её фигуры, и, заботливо завёл в просторную гостиную, наполненную теплым светом, ароматами праздничных блюд и тихим потрескиванием дров в камине.– Познакомьтесь, это Хелла, моя кузина, – произнёс я, представляя её своим друзьям, собравшимся в гостиной. Мой голос звучал чуть напряжённо, но уверенно, в нём сквозило желание сгладить неловкость момента и представить Хеллу в самом лучшем свете.Взгляд Роя, до этого момента спокойный и безмятежный, на мгновение наполнился лёгкой настороженностью, словно он, подобно чуткому зверю, пытался уловить в воздухе незримые флюиды, исходящие от незнакомки, оценить степень её дружелюбия и безопасности. Но уже через секунду, словно прочитав в её глазах искренность и доброту, он расслабился, и его лицо озарилось приветливой, обезоруживающей улыбкой. Видимо, интуиция, обостренная годами жизни в непростом мире, подсказала ему, что от Хеллы не исходит никакой угрозы, что она – свой человек, которому можно доверять. Не теряя времени, Рой подошёл к ней и, не сдерживая порыва дружеских чувств, заключил её в крепкие объятия, такие же искренние и тёплые, какими совсем недавно одаривал меня.– Ты такая же хорошая, как и Адам? – неожиданно спросил он, нарушая воцарившуюся тишину. Его вопрос, по-детски прямой и непосредственный, прозвучал неожиданно и заставил меня слегка смутиться, почувствовать лёгкий укол неловкости. В нём сквозило нечто большее, чем просто любопытство, – возможно, желание убедиться, что Хелла достойна войти в наш круг, что она разделяет наши ценности и взгляды.– Не знаю, – просто ответила Хелла, и её уста озарила искренняя, звонкая смешинка. Её смех, чистый и заразительный, разрядил атмосферу, добавив в неё нотку лёгкости и непринуждённости. В этом простом ответе, лишённом притворства и кокетства, было больше мудрости и глубины, чем в пространных речах. Он свидетельствовал о её скромности, честности и умении не судить о себе слишком строго, но и не преуменьшать своих достоинств.При появлении Хеллы, Фике и фрау Ланге, до этого момента пребывавшие в расслабленном состоянии, словно по команде, встрепенулись и принялись расторопно поправлять свои скромные одежды, приглаживать волосы, нервно теребить края скатерти, приводя себя и всё вокруг на столе в порядок, стремясь сделать его наряднее, придать ему более торжественный и презентабельный вид. Их движения были суетливы, но исполнены искреннего старания. Простые, добродушные лица женщин выдавали явное смущение, выдавали неуверенность в себе, выдавали опасение не соответствовать, возможно, высокому положению гостьи, её утончённости и аристократизму. Они словно пытались скрыть за внешней суетой внутреннее волнение, робость перед незнакомым человеком, который, как им казалось, стоял на ступеньку выше их в социальной иерархии. Но я, зная Хеллу как облупленную, будучи уверен в её душевной простоте, доброте и отсутствии высокомерия, отлично понимал, что вся эта суета излишня, что для неё совершенно неважны ни пышность убранства, ни изысканность блюд, ни социальный статус окружающих. Для неё гораздо важнее искренность, душевное тепло и дружеское расположение.– Ну что вы? Не стесняйтесь меня, мне очень приятно со всеми познакомиться, – произнесла Хелла, одарив всех своей лучезарной, обезоруживающей улыбкой, словно подтверждая мои мысли, развеивая последние сомнения и наполняя комнату светом своей искренности. Её слова, простые и сердечные, прозвучали как нельзя кстати, растопив лёд неловкости и смущения.И вот, преодолев все формальности, мы всемером оказались за одним столом, тесным кругом объединённые атмосферой праздника, уюта и дружеского расположения. Между мной и Хеллой, как настоящий джентльмен и галантный кавалер, разместился Рой, который, не теряя ни минуты, принялся увлечённо рассказывать Хелле о себе, о своей жизни, о своих маленьких радостях и печалях. В нём не было ни тени смущения, ни капли робости, которые так часто сковывают детей в присутствии незнакомых взрослых. Напротив, он держался с удивительной непринуждённостью и даже с некоторым артистизмом, словно маленький актёр на большой сцене, делился своими успехами и провалами, своими мечтами и надеждами, то и дело вызывая у нас с фрау Ланге сдержанные улыбки и понимающие переглядывания, полные нежности и снисходительности к его детской непосредственности.И снова, как и в прошлые дни наша скромная жизнь наполнилась звуками рождественских песен. Мелодии, знакомые с детства, простые и трогательные, лились из наших сердец, сплетаясь в единый хор, полный искренней радости и душевного тепла. Мы пели, забыв обо всем на свете, отдаваясь во власть музыки, погружаясь в атмосферу волшебства и единения. Потом, отложив в сторону серьезность взрослых, мы с азартом, присущим разве что детям, увлеклись играми, шуточными состязаниями, где каждый мог проявить свою ловкость, смекалку и чувство юмора. Веселье лилось через край, наполняя комнату звонким смехом и радостными возгласами.А когда азарт игр немного утихал, наступало время историй. Каждый из нас, по очереди, делился своими рассказами – смешными и грустными, поучительными и просто забавными, реальными и выдуманными. Истории из детства, воспоминания о юности, случаи из жизни, байки, услышанные от других, – все шло в ход, создавая пеструю мозаику из слов, образов и эмоций. Мы слушали друг друга с неподдельным интересом, сопереживая, удивляясь, смеясь и грустя вместе с рассказчиком.И, конечно же, в этот вечер мы много и счастливо смеялись. Смех звучал повсюду – искренний, заразительный, идущий из самой глубины души. Мы смеялись над шутками, над забавными историями, над собой, над нелепыми ситуациями, над самой жизнью, которая, несмотря на все свои трудности и невзгоды, все же прекрасна и удивительна. Смех сближал нас, делал родными, дарил ощущение безграничного счастья, такого простого и такого неповторимого, которое можно испытать только в кругу самых близких и дорогих людей, в атмосфере любви, понимания и абсолютного принятия. Смех был живым воплощением праздника, его квинтэссенцией, его душой.Некоторые страницы хочется переписать, сделать их светлее, но я оставляю всё как есть. Перечитывая их, я чувствую лёгкую грусть, но и благодарность за прошедшие дни. Дневник уже заметно пухлый – первая тетрадка за два года исписана почти полностью. Я понимаю, что слишком увлекаюсь, записывая сюда всё подряд, но это помогает мне разобраться в себе. Я скуп на оценки тех, кто встречается на моём пути, скуп на подробности их слов и поступков. Выборочно записываю сюда лишь то, что особенно зацепило, что первым приходит на ум, когда я вспоминаю о них. Наверное, это и есть самое важное, самое ценное для меня.Скоро, как только накоплю достаточно впечатлений и размышлений, открою новую тетрадь. И тогда запишу туда всё, что происходит в моей душе, все радости и печали, все надежды и сомнения. Всё то, что делает меня живым.Адам КесслерС надеждой на лучшее.