Текст книги "Под прусским орлом над Берлинским пеплом (СИ)"

Автор книги: ATSH

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 41 страниц)

Джон, как оказалось, проходит практику в больнице. Оказывается, в Оксфорде только теоретическая часть. Но в прочем мне всё равно.

Мичи и Максимилиан больше не появляются в нашем доме. Но мы с ней поддерживаем связь, переписываемся. Она спрашивала о тебе. Я пока не знаю, что ей ответить, стоит ли ей что-то говорить. Она родила ребёнка, девочку. Назвали Леоной. И пишет, что очень любит своего папу, а вот к ней холодна. Знаешь, она приглашает меня к себе в гости, и я думаю, что поеду, как только появится возможность. Мне нужно вырваться отсюда, хотя бы на время.

Ох, Адам! Я хотела закончить это письмо, отослать его тебе, и чтобы ты порадовался за то, что у нас, вроде как, всё неплохо. Чтобы хоть чуть-чуть успокоился. Но, перед тем как опустить его в почтовый ящик, я решила навестить фрау Ланге. Ты же знаешь, я периодически навещала их, приносила немного денег и всякие вкусности. И подумала, что будет совсем неплохо, если я возьмусь за обучение Роя, а заодно проведаю малышей.

И вот, я снова поднялась в их квартирку, постучалась раз, другой… тишина. Потом, дверь приоткрылась, вышла соседка… Ох, Адам… как же мне тяжело сообщать тебе эти ужасные новости! Но, пожалуйста, прошу тебя, пообещай мне, что ты не прибежишь сюда! Не делай этого!

Адам, фрау Ланге и детей… их убил её муж, будучи в очень пьяном состоянии. Ему уже вынесен приговор и, вроде как, его арестовали. Это ужасная трагедия. У меня сердце разрывается. Я постараюсь организовать похороны. Я обещаю тебе, что не оставлю их. Но, умоляю тебя, не сбегай и не вини себя! Это не твоя вина! Я буду держать тебя в курсе всех событий.

С любовью,

Хелла К»

И снова, сквозь пелену своего измученного состояния, я услышал стук. Но на этот раз это был не просто стук, это был хаотичный, торопливый стук, сопровождаемый голосами. "Что-то происходит," – промелькнуло в моем сознании, словно искра в темноте.

– Быстрей копай, чертов ублюдок. Рассвет скоро! – прохрипел грубый мужской голос, полный раздражения и нетерпения.

– Да копаю я, копаю! – ответил другой голос, менее уверенный и напуганный.

– Ты какого черта там стоишь командуешь? Спускайся и помогай! – рявкнул первый, не давая ему возможности передохнуть.

– Нет, братва, я только кашлять закончил. Как собака сдохнуть не хочу, – попытался оправдаться третий голос, полный тревоги и отвращения.

– Не ссы, Маккензи, вискарь налью! – крикнул четвертый, пытаясь подбодрить своих товарищей.

Раздался резкий стук по крышке гроба, отдавшийся болезненной волной по всему моему телу. Каждый удар отзывался острой пульсацией в висках, словно тысячи маленьких молоточков стучали по моим костям. Я зажмурил глаза, пытаясь хоть как-то пережить эту невыносимую головную боль.

– Нашёл, бля! Глубоко закопали, суки! – крикнул один из копателей, его голос был полон злорадства и одновременно облегчения.

– Гер-ман Стей-ниц, – раздался задумчивый голос, в котором угадывалось удивление. – Странно, а чего не в склепе Стейницов похоронили?

– В семье не без урода, хоронят неугодных как собак. Ладно хоть подписали, – ответил другой, его слова звучали цинично и грубо.

Между крышкой и дном врезалось острие кирки. Раздался резкий скрип досок и гвоздей, словно старые кости, которые с хрустом ломаются под давлением. Я жадно вдыхал в образовавшиеся щели поток сырого, холодного воздуха, пропитанного запахом дождя и земли. Воздух был таким свежим, таким долгожданным, что боль от резкого притока кислорода в легкие была даже приятной.

Наконец, крышка, поддавшись манипуляциям, с треском слетела, и капли дождя и грязи упали мне прямо на лицо. Я открыл глаза, но не мог сфокусировать взгляд, уставившись в одну точку, пытаясь понять, что происходит, наблюдая за тем, что они собирались сделать, не зная, друзья это или враги.

– Ох, блять, Руперт! – воскликнул один из копателей, широкополый шляпе, – Ему даже глаза не закрыли. А сохранился хорошо. Месяц прошел. Его голос звучал с удивлением и каким-то жутким восхищением.

Месяц...

– Может, бальзамированный? – спросил жилистый старикашка, его голос звучал хрипло и неуверенно, словно он сомневался в собственных словах.

– Хватит трындеть. Берите все что есть, и обратно закапывайте, – прорычал третий голос, которого я все еще не видел, но его тон был властным и резким, не терпящим возражений.

– Как-то страшно лезть, – пробормотал Шляпа, его голос звучал неуверенно и взволнованно, словно он боялся чего-то неведомого.

– А подыхать не страшно? – наконец, в поле зрения появился, наверное, тот самый Маккензи. Это был шотландец крепкого телосложения, с широкими плечами и сильными руками, но его лицо было опухшим и пропитым.

– Страшно. А тута сразу, схватит за руку и насмерть, – ответил Шляпа, его голос дрожал от страха, словно он действительно верил в то, что я могу вылезти из гроба и утащить их за собой в загробный мир.

Старик, на удивление, оказался смелее, чем его товарищи. Он, не обращая внимания на их колебания, сунул руку в гроб, нащупал что-то и выудил из него маленький мешочек с деньгами. Мешочек был тяжелым, и это сразу бросалось в глаза.

Но они не успели отойти, я вырвался из своего заточения, схватил обоих копателей за забылки и, собрав последние силы, столкнул их лбами с такой силой, что они застонали от боли и неожиданности. Воспользовавшись тем, что все трое отвлеклись от происходящего, я вылетел из гроба, схватил свое маленькое добро, которое было в руках у старика, и, что есть мочи, пустился бежать, как испуганная антилопа, спасающаяся от хищника. Адреналин бурлил в моей крови, придавая мне сил и скорости.

Сначала я бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. Я мчался по неосвещенным, грязным улицам, спотыкаясь о камни и ухабы, жадно глотая холодный, сырой воздух, который обжигал мои легкие. Ноги несли меня вперед, повинуясь лишь инстинкту самосохранения. В ушах стучала кровь, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Однако, через какое-то время, я понял, что погони нет, что они, скорее всего, испугались моего внезапного воскрешения и не собирались преследовать. Тогда я перешел на шаг, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Наконец, обессиленный и измученный, я остановился.

Я стоял около какого-то старинного здания, с облупившейся штукатуркой и потемневшими от времени камнями. С водосточной трубы, прикрепленной к стене, тонкой струйкой стекала вода. И тут, словно внезапное озарение, я почувствовал, что мой рот и глотку сводит от жажды. Язык прилип к небу, а горло сжалось в комок. Руки сами собой потянулись к струе воды.

Я пил жадно, с нечеловеческим наслаждением, наполняясь жизнью, как иссохшая земля впитывала живительную влагу. Холодная вода обжигала мое горло, но я продолжал пить, пока не утолил мучительную жажду. Сначала я осел прямо на мокрый тротуар, под струей воды, затем, медленно и осторожно, прижался спиной к зданию, подставив голову под холодный поток. Вода смывала с меня грязь и усталость, и я, наконец, почувствовал, как ко мне возвращаются силы.

Не помню, сколько времени я так просидел, прислонившись к стене, подставив лицо под ледяные капли дождя. Потому что, словно под воздействием гипноза, меня снова унесло в воспоминания, в тот мир, где я был жив.

Я снова держал в руках письмо Хеллы и перечитывал его снова и снова. Пытаясь вникнуть в смысл написанных строк. Черные буквы, размазанные по желтоватой бумаге, плясали перед глазами, и я вгрызался в них, повторяя вновь и вновь, как безумец, но смысл, никак не желал оформиться в чёткую картину. Сперва я цеплялся за соломинку надежды, словно утопающий за кусок доски, отчаянно пытаясь убедить себя, что речь идет о какой-то иной фрау Ланге, о незнакомой мне женщине, никак не связанной с Роем. "Почему Хелла тратит чернила на эту чужую мне историю?" – мысль сверлила мозг, словно раскаленный гвоздь, болезненно пульсируя в висках.

Но с каждой минутой, с каждым повторным прочтением, сомнения рассеивались, словно утренний туман под натиском солнца, и передо мной, во всей своей леденящей душу наготе, представала ужасная истина. Хелла писала о Рое, о его матери, о той доброй фрау Ланге, которую я знал и любил, которая была мне семьей. Она доверилась чудовищу, она открыла дверь в свой дом убийце, мужчине, чья душа была отравлена мерзкой зависимостью, и этот мужчина в пьяном угаре лишил жизни беременную женщину и ее беззащитных детей. Он растоптал хрупкую жизнь, как сорную траву, и кровь, казалось, застыла на моих ладонях, словно омертвевшая кожа.

И вот тогда в моем нутре, как гнойник, взорвалась ярость. Она разлилась по всему телу разрушая все на своем пути. Мышцы напряглись до хруста в суставах, и меня затрясло, как лихорадочного больного. Пот проступил на лбу, и я почувствовал, как ледяная струйка скользит по виску. Меня охватил удушающий спазм, и воздух, казалось, перестал поступать в легкие, они словно сжались, не желая впускать грязный воздух этого проклятого мира. Никто, ни одно проклятое существо, не имеет права отнимать жизнь у тех, кто мне дорог, у тех, чьи жизни переплелись с моей, словно корни деревьев. И в этот момент я с ужасом осознал, как то светлое, что еще тлело во мне, стремительно меркнет, словно огонь, затушенный ветром, оставляя лишь холодную, ледяную тьму.

Я подбежал к умывальнику, черпая в ладони ледяную воду, чтобы умыться, затем взгляд устремился к зеркалу, и, я вперился в свое отражение. Но то, что смотрело на меня из глубины стекла, не было уже тем наивным юношей, каким я был прежде. Отныне там стоял бледный, осунувшийся молодой человек с заострившимися чертами, с лицом, на котором не осталось и следа детской беспечности. Кожа его была натянута на костях, как пергамент, а глаза горели нездоровым блеском, полным ледяного отчаяния и жгучей, испепеляющей ярости. Но это не была вспышка гнева, которая вспыхивает и гаснет. Это был выжженный шрам, зарубцевавшийся в глубине души, который будет кровоточить вечно. Слова Хеллы вырвали последние остатки юности, убив наивную надежду на исцеление, подобно палачу, вырвавшему ещё бьющееся сердце из груди.

И тут, словно поток грязи, хлынули воспоминания о всех смертях, которые я с таким трудом сдерживал в глубине своей истерзанной души: Агнешка, тётя Юдит, Юстас, фрау Ланге с ее детьми, Ангела, Мария... и маленький Рой, которого я так и не смог защитить. И меня словно подкосили, лишив опоры, и я рухнул на пол, в тесной и убогой комнате, раздавленный тяжестью горя.

Я схватил тяжелую, чугунную пепельницу и с неистовой силой швырнул ее в стену. Но это не принесло облегчения, лишь усилив боль, терзавшую мое тело, словно я сам себя истязаю. Мелкая штукатурка осыпалась с глухим стуком. Я метался по комнате, словно загнанный зверь, ища способ высвободить накопившийся гнев. Мои движения становились все более хаотичными, дергаными, как у эпилептика. Я хватал предметы, швыряя их о стены, ломая мебель, калеча увядшие цветы в глиняном горшке, как будто уничтожая эти бездушные предметы, я мог бы уничтожить и ту боль, что разрывала меня на части. Но ничего не помогало. Я был словно буря, сметающая все на своем пути, но эта буря не могла уничтожить меня, лишь выпустить наружу гной скопившейся внутри боли. Я бы с радостью вырвал собственное сердце, залитое кровью, и бросил его в эту кучу мерзости, но даже это не принесло бы мне искупление, оставив лишь пустоту и тьму.

Я очнулся от захлестнувших меня воспоминаний, как от долгого, беспокойного сна. В сознание пробивался какой-то хриплый, надрывный звук, и я зачарованно стал вслушиваться в него, пытаясь понять, что это. Сначала я подумал, что это плачет кто-то другой, что это бродяга, нашедший приют в этом темном, дождливом городе. Но по мере того, как я слушал, до меня доходил ужасающий смысл этого звука. Я с ужасом понял, что это мое собственное. Это я, Адам Кесслер, плакал, как ребенок, которого бросили в лесу, один на один со своим горем.

Рыдания рвались из моей груди. Это была не просто печаль, это была боль, которая пронизывала меня насквозь, от макушки до кончиков пальцев. Это была боль утраты, боль предательства, боль бессилия перед тем, что со мной произошло. Это была боль от того, что моя жизнь рухнула, как карточный домик, и я, как осколок разбитого зеркала, не знал, куда мне податься, куда мне идти.

Внезапно, движимый какой-то неведомой силой, я сжал руку в кулак и, со всей силы, ударил по ближайшей луже, разбрызгивая брызги и капли воды в темную ночь. Капли, взлетая в воздух, исчезали в черноте, а на мокром асфальте оставались лишь маленькие круги, как память о моем гневе и отчаянии. Этот удар был не просто попыткой выплеснуть эмоции, это был крик, вопль, вырвавшийся из моей души, которая не могла больше сдерживать боль.

Сколько еще раз я смогу выдержать этот кошмар, сколько раз мое сердце разорвется на куски? Сколько еще потерь, сколько еще смертей мне предстоит пережить? Почему все, кого я хоть немного, хоть на миг, посмел назвать своими близкими, гибнут, при самых гнусных обстоятельствах? Будто сама Смерть, эта чёртова старуха, ходит за мной по пятам, как голодная сука, но каждый раз, как старая трусиха, с трудом подносит косу, неспособная меня добить, но так и не даёт покоя. Ничтожная, слепая идиотка, с косой в костлявых руках.

Я снова закрыл глаза, тщательно вытирая лицо руками, словно отскрёбывал от него всю свою скорбь. Воспоминания продолжали преследовать меня.

Не знаю через сколько времени в той жизни, я обнаружил себя растянутым на полу, возле камина, чьи угли тлели с тусклой злобой, освещая грязную комнату. В дверь молотили, наверное, сбежались на грохот жители дома, но меня это не волновало ни капли. Я лежал в тягучей прострации, в болоте, и единственное, что смутно шевелилось в моем затуманенном сознании – это мысль, как грязная пиявка, присосавшаяся к мозгу – нужно спрятать это проклятое письмо, чтобы ни один любопытный нос не залез в эти строки, не осквернил своей жадной натурой мою боль. И снова меня засосало в черную, липкую тьму.

Мой взгляд, как у мертвеца, остановился на шкафу, массивном, тяжелом и мрачном, как надгробная плита. Я ощущал его вес, его угловатую тяжесть, и ленивая мысль промелькнула в моем мозгу, как червь в гниющей плоти: а что, если уронить эту громадину в проходе? Что, если, поставив его поперек, я запрусь от всех этих любопытных, от всей этой ненавистной суеты?

Раздался новый оглушительный грохот кулаками или стулом по двери, и этот звук заставил мои глаза, полные безразличия, переместиться на дверь. И тут, к моему удивлению, я увидел, как шкаф, подобно бревну, волочится за мной, издавая при этом отвратительный, скрежещущий звук, похожий на вой мучимого животного. Я мысленно наклонил его, придав ему силу своей ненависти, и эта гора дерева, с противным скрипом, поддалась моему желанию.

Я считал, что без сомнений, сошел с ума, точно спятил, как человек получивший по голове. Хотелось прогнать этот навязчивый морок, сбросив, как грязное покрывало, и отчаянно зажмурился, но тяжелый, наклоненный шкаф вновь напомнил о своем существовании, обрушившись с оглушительным, отвратительным грохотом перед самой дверью, как жирный труп, упавший с высоты. Пыль и щепки взметнулись в воздух.

Перед глазами, словно вспышка молнии, возникло воспоминание: шахта, и глыба, нависшая над Гарриет, словно челюсть чудовища, с которой сыпались крошки мелких камней, предвещая неминуемую гибель. Тогда, я помнил, я словно пригвоздил ее взглядом, удерживая от падения, и мне было нужно лишь одно намерение, чтобы остановить эту груду камней. И вот сейчас, здесь, ситуация повторялась.

Весь мой скепсис, тщательно выстроенные доводы сыпались в прах, все мои утверждения о том что не существует ничего необъяснимого физически или химически, как прогнившие доски, падали в пропасть. И ладно бы, если это был бы мой личный бред, если бы все происходило только в моей голове. Тогда, с легким сердцем, можно было бы отправляться в дурдом, в общество умалишенных, где меня не сочтут за сумасшедшего.

Я перевел взгляд на цветок в глиняном горшке, одиноко стоящий на подоконнике, и мысленно поднял его, как поднимают ребенка, до самого потолка. И вновь этот проклятый предмет, словно живое существо, последовал за моим взглядом, медленно паря в воздухе. Отвернулся. И он, безжизненный, неуклюже рухнул на пол, разлетевшись в дребезги.

Я помню, как, выпрыгнув из окна, словно сорвавшийся с петель ставень, чтобы никто не догадался о моей странной особенности. По пути я прихватил газетку у мальчишки, делая вид, будто ходил за ней, создавая алиби для своего внезапного появления, словно актер на сцене. Спокойным шагом я вошел в прихожую дома. У двери в комнату, где я провел последние несколько часов, стоял мой сопровождающий и пара слуг, с остервенением тараня её, не обращая внимания на то, что это дорогое, красного дерева полотно. Чуть поодаль от них, заливаясь слезами, стояла сама Фло, и с театральной страстью молила их пожалеть дверь, которая, видимо, значила для нее больше, чем мое собственное существование.

Будто ни в чем не бывало, с верхнего этажа неспешно спустился Кристоф. Он явно был удивлен моим появлением, но, как всегда, сохранял спокойствие и невозмутимость, как английский лорд.

– Пойдём, пройдёмся? – небрежно предложил я, стараясь скрыть внутреннее волнение, и направился в сторону выхода.

Мы брели по улице, вдыхая плотный, сырой туман, который окутывал город, словно саван, опустившийся на ночь. Мы шли неспешно, в отличие от торопливой толпы работяг, спешащих по своим делам, словно впряженные в заводской механизм. Казалось, вот-вот должен начаться дождь. Все небо было затянуто свинцовыми тучами, и вдали, словно раскаты артиллерийского орудия, громыхала приближающаяся гроза. Мы подошли к витрине магазина, где были выставлены изящные чашки из китайского фарфора. Остановились, рассматривая их, погрузившись в свои мысли, словно в ожидании театрального представления или наоборот, желая отвлечься от внутреннего напряжения. Ничто, казалось, не предвещало беды.

И тут, в отражении стекла, я заметил направленный на Кристофа револьвер, как в дуэльной схватке. Миг, всего лишь доля секунды, и мой разум молниеносно проанализировал ситуацию, словно телеграф, сфокусировавшись на источнике опасности. Я действовал на автомате, не раздумывая, отталкивая Кристофа от линии огня, прежде, чем раздался оглушительный выстрел. Я почувствовал сильный удар, обжигающую боль, и, как во сне, мое сознание начало погружаться во тьму, словно гасла газовая лампа.

Кошка, словно тень, скользнула ко мне на бёдра, неожиданно вырвав меня из пучины забытья. Ее легкое прикосновение, как разряд молнии, вернуло меня в реальность. Я машинально положил руку на то место, где, как мне казалось, в меня вошла пуля, но не почувствовал ни боли, ни даже намека на рану. Странное онемение царило в моем теле, я как будто был неживым манекеном. Заметив какое-то движение, белая кошка выгнулась дугой, словно натянутая струна, и, с грацией акробата, метнулась в сторону, оцарапав мое бедро острыми, словно бритвенные лезвия, когтями.

И тогда я встал, решительно и твердо, чтобы направиться обратно в дом Фло. Может быть, я был дураком, который решил бросить в канаву свой единственный шанс на побег, но во мне жила неукротимая потребность вытащить Кристофа из этого змеиного гнезда. Во мне тлела слабая надежда, что с ним ничего не случилось за этот месяц, и я не мог просто так его бросить. Я был готов рискнуть всем, ради него.

Я прибыл к дому Фло в предрассветную темень, настолько плотную, что она обволакивала все вокруг, как густой кисель. Мне приходилось вытягивать руки вперед, подобно слепцу, чтобы не споткнуться и не упасть на неровной мостовой. Холодный туман проникал под одежду, обжигая кожу, но меня это уже не беспокоило. В моем сердце горел огонь решимости, который не давал мне сдаться. Я был готов сражаться, несмотря ни на что, ради Кристофа, ради нашей свободы, и, быть может, ради того, чтобы вновь обрести себя.

Открытые окна комнаты Кристофа блеснули в ночи, словно маяки, и я, на мгновение, почувствовал облегчение. Мне не придется проникать в дом через дверь, рискуя разбудить всех его обитателей. По скользким от влаги и тумана стенам было трудно карабкаться вверх, словно альпинисту, покоряющему отвесную скалу. Но я, с упорством, достойным лучшего применения, карабкался дальше, пока, наконец, не добрался до подоконника, а затем, с грохотом, упал на пол комнаты, разбудив своего друга.

– Чертов воришка! – прорычал он, поджигая свечу, его голос был полон раздражения и недовольства. – Вот ты и попался!

Едва только свет свечи озарил меня, как его худое лицо вытянулось, словно под воздействием какой-то неведомой силы. Черты Кристофа заострились, он побледнел и стал до неузнаваемости непохожим на себя прежнего.

– Адам... – изумленно прошептал он, его голос был полным ужаса и потрясения. – Ты, совесть моя, пришел спросить с меня сполна?

Он стоял вжавшись в стену, словно тень, и едва напоминал того крепкого, уверенного мужчину, которого я знал. Он смотрел на меня, и видел не живого человека, а призрака, явившегося из потустороннего мира, и этот ужас пугал меня не меньше, чем его собственный.

– Я прошу тебя, Адам, прости меня, – умоляюще произнес Кристоф, его голос дрожал от страха и раскаяния.

– За что простить? – спросил я, стараясь казаться спокойным, хотя внутри меня все кипело от тревоги и негодования.

– Это не случайность, что Гарриет оказалась в шахте, – сказал Кристоф, опуская голову. – Бёттхер все знал изначально. Он с самого начала следил за тобой, даже когда ты был в Берлине. Его слова прозвучали, как приговор, разрушая все мои иллюзии, и словно острый нож, вонзились в мое сердце.

Я попятился, сокрушенный новой правдой, словно меня ударили обухом по голове. Каждое слово Кристофа, словно гвоздь, вбивалось в мою и без того израненную душу. Мои ноги подкашивались, словно стебли скошенной травы, и я, в конечном итоге, оказался прижатым спиной к двери, словно загнанный в угол зверь. Мир вокруг меня расплывался, и я с трудом мог сфокусировать взгляд на лице Кристофа.

– Говори всё, что знаешь, – обескураженно произнес я, мой голос звучал хрипло и устало, словно я постарел на несколько лет.

– Червь сказал, что есть работёнка, за которую неплохо отстёгивают, – начал Кристоф свой рассказ, словно исповедуясь. – В этот же вечер меня вызвали на допрос, но вместо Блюхера в камере был Бёттхер. Он сказал, что мне будут платить...

– Сколько? – перебил я его, мой голос был резким и требовательным, как выстрел.

– Пятнадцать тысяч марок. И срок до двух лет сократят. Взамен я буду докладывать о каждом твоем шаге. Те письма, что я отправлял якобы жене, на самом деле шли Бёттхеру. Я изложил ему твой план по покушению на него, и он привел в шахту свою дочь. А потом он сказал, чтобы я сделал всё, чтобы ты обратил на нее внимание, как на женщину, – его голос задрожал, словно он боялся произносить эти слова. – И стал тебе намекать. Когда увидел твою незаинтересованность, понял, что нужно в другом ключе смотреть.

– Гарриет знает? – с трудом выговорил я, мой голос звучал приглушенно и глухо, словно доносился из-под земли.

– Нет, она была предельно честна с тобой, – ответил Кристоф, его голос звучал искренне и виновато.

– Он заплатил тебе? – спросил я, мой голос был наполнен яростью и отчаянием.

– Да, – тихо ответил Кристоф.

– Давай сюда деньги, – потребовал я, протягивая руку.

Получив чек, я толкнул дверь плечом и направился в коридор. Когда услышал шаги за спиной, я резко нырнул в темный угол, где находилась дверь в комнату Гарриет, и слился с темнотой, словно растворился в ней, будто меня никогда и не было. Я замер, наблюдая за тем, что происходит, готовый действовать в любой момент.

Дверь комнаты Кристофа плавно закрылась, словно тихий вздох, и я, выдохнув, приоткрыл другую дверь, ведущую в комнату Гарриет. Едва я переступил порог, как меня тут же охватил густой, удушливый запах плоти и пота, липкий и сладкий, словно в борделе, где я однажды прятался от жандармов. Запах похоти и духоты, смешанный с ароматом увядших роз, висел в воздухе, создавая тяжелую, гнетущую атмосферу. Я поднял взгляд, и мои глаза устремились к измятой постели, словно в ловушку.

Моя "жена" спала в объятиях какого-то мужчины, одного из тех многочисленных поклонников, которых она собирала вокруг себя, словно пчела нектар. Кто он был, я уже не знал, да и не хотел знать. Они оба были полностью наги, их тела, слившиеся в объятиях, лоснились от пота. Они мирно покоились, не подозревая о внезапном вмешательстве "трупа" в их извращенный союз.

На цыпочках, стараясь не издавать ни малейшего звука, я подошёл к её туалетному столику, заваленному флаконами духов и безделушками. Среди них нашел шкатулку для писем, похожую на ту, что она когда-то показывала у себя дома. Шкатулка была украшена перламутром и слоновой костью, она точно ждала меня, словно знала, что я приду за ней.

Я, медленно поднял взгляд на зеркало, стоящее на столике, и столкнулся с собственным отражением.

Неудивительно, что Кристоф так испугался меня. Я полностью олицетворял собой описание мертвеца, восставшего из могилы. Мое лицо было бледным, как полотно, глаза горели лихорадочным блеском, а волосы были спутанными и грязными. Осталось только начать разлагаться, и судя по моей умершей душе, это, наверное, начнется в скором времени.

Я выудил из шкатулки письма, как змей из гнезда. На свете догорающей свечи, мои глаза зацепились за знакомые подписи. Я не стал вчитываться, мне было достаточно увидеть эти имена, чтобы понять, что это именно то, что мне нужно. Небрежно закинув их за пазуху, я развернулся и пошёл прочь из этого дома.

Выйдя на улицу я встал в тень под дерево, отвернулся от дома Фло и закурил. Моя желанная свобода появилась так неожиданно, что я не успел даже понять насколько она дорога мне . Выдохнув клуб сигаретного дыма, я услышал удар и устремил свой взгляд в сторону звука. Чуть поодаль меня, на дороге, раскинув руки лежал Кристоф. Створки его окна были открыты.

Я подошёл к нему, пытаясь избавиться от страшной догадки и увидел взгляд, устремленный в ночное небо, а вокруг него стремительно растекающуюся лужу крови. Кристоф был мёртв.

Чертыхнувшись, я быстрым шагом направился прочь. Теперь, я ушел навсегда, оставив позади себя ложь и лицемерие. Я ушел, чтобы начать новую жизнь, в которой не будет места ни для любви, ни для доверия.