Текст книги "Под прусским орлом над Берлинским пеплом (СИ)"
Автор книги: ATSH
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 41 страниц)
– Помнишь ли ты, что спросила меня в тот день, когда я, подобно вихрю, ворвался в ваш дом...
– В наш, – мягко поправила Гарриет.
– В ваш дом, – настаивал я, – и, без лишних слов, предложил тебе руку и сердце?
– Был разговор о корысти. Я испугалась, что схожу с ума от любви к тебе, а ты, такой неотразимый, явился сюда, преследуя лишь одну цель – обрести свободу, а мои чувства для тебя ничего не значат.
– Ты не любишь меня, Гарриет, – выдохнул я, и слова эти прозвучали как приговор. – Прошу тебя, перестань путать мимолётную заинтересованность с истинной любовью. Улыбка, только что сиявшая на лице Гарриет, мгновенно угасла, словно пламя свечи, задутое порывом ветра. Внутренний стержень, придающий ей непоколебимость, тоже исчез, и она, не скрывая эмоций, потянулась за бутылкой, разливая янтарный бренди по бокалам. Кончики её ушей выдавали гнев, вспыхнувший в душе, окрасившись в пунцовый цвет.
– А ты сам-то когда-нибудь любил, чтобы так безапелляционно судить о чувствах? – в её голосе прозвучала неприкрытая горечь.
– Зачем мне самому испытывать это чувство, чтобы понимать его суть? Это же очевидно, как дважды два – четыре. Мы с тобой едва знакомы. Ты влюбилась в образ, в иллюзию, но никак не в меня, настоящего. Тебе понравилось заботиться обо мне, но готова ли ты идти со мной по жизни, разделяя мои идеи? Готова ли ты к тому, что я буду ночи напролёт просиживать за печатной машинкой, не выпуская её из рук, или пропадать без вести, выполняя поручения партии? Готова ли ты к тому, что мы не сможем подолгу задерживаться на одном месте, что придётся забыть о привычном комфорте и удобствах? Что придётся скитаться по бедным кварталам, помогая больным и обездоленным?
– Почему ты печёшься о ком-то больше, чем о себе самом? У тебя ведь есть своя собственная жизнь, которую ты растрачиваешь на других, забывая о себе.
– Потому что именно на этом и заключается моя идея, за неё я и оказался в заточении, с тринадцати лет я живу ею, Гарриет, только вдумайся – с тринадцати! Сколько всего мне довелось пережить на своём пути. Да, чёрт возьми, ты права, я не был до конца честен с тобой, и моё предложение не было продиктовано искренними чувствами. Когда произошёл тот злосчастный инцидент, мы с твоим отцом заключили соглашение, что меня переведут из шахты на другую работу. И меня действительно перевели. Но потом твой отец, пренебрёг своим словом, отказался от данного обещания и предложил мне свободу только ценой брака с тобой, – я заметил, как одинокая слеза скатилась по щеке Гарриет, оставив за собой влажный след.
– И ты согласился... – всхлипнула она, не в силах сдержать подступившие рыдания.
– Нет. Но у меня не оставалось иного выбора, пойми.
– Ты лжёшь! Зачем ты обманываешь меня?! – в её голосе звучало отчаяние. Гарриет резко поднялась из-за стола и, не желая, чтобы я видел её слёз, подошла к окну, отвернувшись от меня. Оказавшись в одиночестве, она дала волю своим чувствам, и её хрупкие плечи задрожали от беззвучных рыданий.
Конечно, на что я мог надеяться? Что она поверит мне, чужаку, а не своему родному отцу, с которым прожила всю жизнь? Что ж, по крайней мере, теперь моя совесть чиста. Мне больше не нужно притворяться, лгать, изображать любовь, которой нет в моём сердце.
– Ты всегда будешь воспринимать этот брак как клетку, как тюрьму, из которой мечтаешь вырваться, – произнесла она сквозь слёзы.
– Тебе всегда будут ненавистны мои объятия, ты будешь избегать их. Ты будешь искать утешения в объятиях других женщин, проводить с ними ночи, только чтобы не возвращаться в нашу постель! Почему ты так безжалостен ко мне, Адам? Почему ты так жесток?
– Я не стану тебе изменять, – твёрдо произнёс я, чувствуя, что наполнять бокал бренди уже не имеет смысла, и сделал большой глоток прямо из горла бутылки, обжигая гортань. – И разводиться с тобой я тоже не намерен. Мы по-прежнему останемся мужем и женой, разумеется, если тебя устроит такая семейная жизнь после всего, что я тебе открыл. Я лишь не хочу давать тебе ложных надежд, обманывать тебя. Ты будешь искать во мне ласки и тепла, а я не смогу тебе их дать, потому что моё сердце занято другими вещами. И ты станешь винить себя, думать, что с тобой что-то не так, что ты не достойна любви. Нет, ты прекрасная девушка, Гарриет, и заслуживаешь настоящего счастья.
– К чёрту тебя и этого Йозефа! Можешь не рассчитывать на мою помощь! – выкрикнула она, и в её голосе звучала неподдельная ярость.
– Я... – начал было я, но запнулся, почувствовав, как хмель окончательно овладел моим сознанием, лишая способности ясно мыслить. Слова путались, отказываясь складываться в членораздельные предложения. Я бессильно запрокинул голову, прикрыв глаза, пытаясь собраться с мыслями.
Не знаю, сколько времени я провёл в таком забытьи, погружённый в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов, крепко сжимая в похолодевших пальцах ручки кресла. Однако, очнувшись от тяжёлого забытья, я ощутил тяжесть на своём бедре. Это была голова Гарриет. Она, забывшись безмятежным сном, покорно устроилась у меня на коленях, положив голову и руки на моё бедро. Её роскошные волосы, которые она, видимо, расплела, пока я дремал, разметались вокруг неё причудливым узором, подобно тёмному шёлковому покрывалу.
Стараясь не потревожить её сон, я с предельной осторожностью высвободился из кресла, на котором мы оба уснули. Затем, подхватив Гарриет на руки, я перенёс её хрупкое тело на кровать, укрыв тёплым одеялом. Бросив взгляд на часы, висевшие на стене, я увидел, что стрелки показывают два часа ночи, однако, несмотря на поздний час, сна не было ни в одном глазу. Тихо, стараясь не издавать ни единого звука, чтобы не разбудить спящую жену, я вышел из комнаты и, миновав сонные коридоры, оказался на улице. Морозный воздух обжёг лицо, а под ноги мне расстилался девственно-белый, нетронутый снег, плотный и глубокий, словно пуховое одеяло. Не в силах противиться внезапному порыву, я упал лицом в этот холодный, но такой манящий покров, вдыхая полной грудью свежий, зимний воздух.
Вскоре мне предстоит покинуть родную Пруссию, отправившись в неизвестность. Но что ждёт меня впереди? Какие испытания уготовила мне судьба на чужбине? Эти вопросы терзали душу, не давая покоя, пока я лежал, уткнувшись лицом в снег, ощущая, как его холод проникает под одежду, отрезвляя разум после выпитого алкоголя.
Следующее утро выдалось на удивление тихим. Гарриет хранила молчание, погружённая в свои мысли. На все расспросы отца она отвечала неохотно, односложно, будто каждое слово приходилось вытягивать из неё клещами, с неимоверным трудом. Со мной она тоже почти не разговаривала, но в её молчании не было ни грубости, ни обиды. Скорее, она казалась растерянной, мечущейся, не зная, как себя вести после вчерашнего откровения, как реагировать на новую, горькую правду. За завтраком, в присутствии её отца и Кристофа, нам, наконец, объявили имя того, кто будет сопровождать нас в пути. Однако я, погружённый в собственные размышления, пропустил его мимо ушей, не запомнив ни единой буквы. Да и неважно было его имя, ведь он – всего лишь безликий охранник, один из множества, что встречались мне в тюремных стенах, ничем не примечательный, не заслуживающий внимания.
Весь оставшийся день мои мысли были заняты Роем. Я терзался оттого, что он так и не узнает о моём внезапном отъезде, не сможет попрощаться. Надо будет обязательно написать ему из Лондона, как только окажусь там, сообщить новый адрес, чтобы он мог пересылать свои письма туда. И непременно буду вкладывать в каждый конверт чек, дабы он не тратился на почтовые расходы. И, наконец, попытаюсь разыскать кого-нибудь из партийцев, осевших в иммиграции, ведь меня не переставала мучить мысль о том, что все мои предыдущие письма летели в пустоту, не находя адресата. Быть может, удастся вспомнить адрес подруги Юстаса Тилли, она могла бы помочь.
Следующим вечером, когда солнце уже клонилось к закату, мы, в сопровождении молчаливого охранника, садились в поезд, готовый увезти нас в неизвестность. Вагон, в котором нам предстояло провести несколько часов, оказался на удивление тёплым и уютным, совсем не похожим на тесные, пропахшие сыростью этапированные вагоны, в которых мне доводилось бывать. Невольно вспомнилась моя "Катрина". В голове мелькнула шальная мысль – подарить этот поезд Рою, но тут же угасла, ведь теперь я и сам не знал, когда смогу вновь увидеться с ним, и смогу ли вообще.
Часть 3. Запись 35
Я очнулся в неизвестности, в тесном и холодном пространстве, где кромешная тьма давила на меня со всех сторон, как могильная плита. Руки, беспомощно скользили по , шершавому дереву, пытаясь найти выход из этой ловушки. Невозможно было вдохнуть полной грудью, воздух сгустился, превратившись в липкую, удушающую массу. Его катастрофически не хватало, кажется меня зарыли живьем. Очень скоро стало невыносимо душно, будто, меня заперли в тесном гробу.
Лежал я, кажется, целую вечность, словно мумия в саркофаге, закованный в оцепенение, которое пробирало до самых костей. Глаза мои едва-едва шевелились, как у старой черепахи, моргая с такой медлительностью, будто каждое движение требовало титанических усилий. Внутри меня царил такой хаос, что казалось я принял чудовищную дозу опиума. И это вещество, как густой туман, окутало все мои чувства, притупив их до полного безразличия. Я был словно в вакууме, где боль и радость, страх и надежда, превратились в нечто неразличимое, в серое, монотонное ничто.
Сквозь эту пелену забытья я попытался прорваться и выудить из глубин сознания хоть какие-то обрывки вчерашнего дня. Но память, как капризная хозяйка, отказывалась мне повиноваться. Все мои воспоминания были подобны утреннему наваждению, который, едва откроются веки тут же рассеивается, оставляя лишь неясные очертания и мутные тени. Ничто не имело четких границ, ничто не хотело собираться в единую картину. Я был потерян в недрах собственного разума.
Давление, подобно двум гигантским подушкам, сдавливало мои уши, вызывая нестерпимую боль. Мне казалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут, разрываясь на части от невыносимого напряжения. Голова пульсировала, как будто ее раздирали на части ударами молота. Всякая попытка собраться с мыслями, сосредоточиться, отзывалась мучительной болью, ввергая меня в пучину бессилия и отчаяния.
Не зная, что еще предпринять в этой ужасной ситуации, я, как слепой котенок, начал неуверенно стучать костяшками пальцев по деревянной стене, которая окружала меня со всех сторон. Это были отчаянные попытки позвать хоть кого-нибудь на помощь, вырваться из этой ловушки. Но мои удары, слабые и немощные, как стук умирающего сердца, проваливались в пустоту, не вызывая никакой реакции. Вокруг царила гробовая тишина, тишина могилы, в которой меня, казалось, похоронили заживо.
Вскоре ко всем этим мучениям добавилось еще одно, пожалуй, самое страшное. Я начал задыхаться, словно рыба, выброшенная на раскаленный песок. Эта нехватка воздуха и удушающая жажда, словно ножом терзала мои легкие, разрывая их изнутри. Я начал жадно, хрипло втягивать воздух, захлебываясь и задыхаясь от ужасной одышки, вдыхая его, как умирающий, в последней отчаянной попытке спастись. Меня бросало то в жар, то в холод, пот покрывал все тело липкой пленкой. Невидимые руки сжимали мою глотку, не позволяя вдохнуть полной грудью. Они давили и шептали зловещим шепотом: "Заткнись, не мешай тишине...". И я чувствовал, как последние крохи надежды покидают меня, оставляя лишь отчаяние и ужас перед неминуемым концом.
Я потерял счет времени, затерявшись в жуткой ловушке безысходности. Казалось, что часы и минуты слились в один бесконечный, каучуковый миг, лишенный начала и конца. Я замер, как изваяние, застыл в каменном оцепенении, стараясь не совершать ни малейшего движения. Каждый вздох был кражей драгоценного воздуха, каждая попытка шевельнуться отдавалась болью, поэтому я старался не тратить силы понапрасну. Тело мое затекло парализованное, каждая мышца была скована болезненной судорогой, невидимые нити удерживали меня в неподвижном положении, словно паук связал меня своей невесомой паутиной.
И снова меня начинала окутывать сонливость, звала в свои объятия, манящие в спасительное, но опасное забытье. Она подкрадывалась медленно, как большая тропическая кошка, с головокружением и тошнотой, с редкими, но пугающими провалами в сознании, когда реальность на мгновение распадалась на куски, а потом собиралась снова. С каждым таким провалом я все больше и больше терял связь с миром, пока, наконец, не наступила окончательная, бездонная тьма, поглотившая меня целиком.
Но даже в этой тьме не было покоя. Я снова пробудился, вернулся к мучениям с болезненным, хриплым вздохом, обдирающим мои легкие наждачной бумагой. Они болели каждой клеточкой, напоминая скомканный, измятый клочок бумаги, который забыли выбросить. Глотка моя была сухой, даже пересохшая земля в пустыне, лишенная всякой влаги казалась живее. Слюна во рту медленно высыхала, превращаясь в пленку, оставляя неприятный привкус пыли. Сил не оставалось даже на то, чтобы царапать стенки ящика.
Сознание отчаянно сопротивлялось, не хотело принимать ужасную реальность, не хотело верить, что это может быть концом. Но не было иного объяснения, кроме того, что я оказался в гробу, похороненный заживо. Не было никаких сил, чтобы сфокусироваться на воспоминаниях, переворошить их в поисках ответов, вспомнить последние события, что привели меня в это ужасное место. Мозг, был непокорным конем, отказывающимся подчиняться моим командам, и уклонялся от любой попытки заставить его работать.
В отчаянии, собрав последние остатки сил, я начал неистово бить ногами по гробовой доске, надеясь проломить ее, вырваться на свободу. Но дерево не поддавалось моим ударам, оно казалось крепче стали, и был стеной неприступной крепости. И вот, когда силы окончательно покинули меня, я снова провалился в черную, беспросветную тьму, в которой меня ждало, казалось, лишь бесконечное страдание.
Кажется, я парил в невесомости, словно заблудшая душа, застрявшая между мирами. И вдруг, словно прорвав плотину, воспоминания хлынули на меня с неведомой, сокрушительной силой. Они навалились, волнами цунами, захлестывая сознание, не давая ни секунды передышки.
В первую очередь меня настиг гул поезда, монотонный, ритмичный, словно пульсация огромного сердца. "Чу-чух, чу-чух," – настойчиво стучали колёса соседнего состава, уносящегося вдаль, растворяющегося в дымке воспоминаний. Я увидел молодого водителя, который ловко забирал багаж у Гарриет. Ее лицо, как и все остальное, было размытым, словно акварельный рисунок, по которому прошелся дождь. Оно расплывалось, исчезая куда-то в темные закоулки памяти, и передо мной остался лишь смутный силуэт с рыжими волосами. На какое-то мгновение в сознание прокралась путаница, и мне показалось, что это Мичи. Но это был обман, всего лишь игра разума.
Затем я увидел, как мы садимся в машину и мчим по улицам Лондона, все глубже и глубже погружаясь в городскую суету. За окном мелькали здания, фонари, прохожие, все они смешивались в калейдоскоп, оставаясь лишь неясными пятнами. И вот, машина остановилась около двухэтажного особняка, стоящего в тихом переулке. Рядом с домом уже ждала женщина лет пятидесяти на вид, с редкой проседью в волосах, которые были такого же рыжего оттенка, как у Гарриет. Это была Фло Бёттхер. Ее лицо я тоже не мог вспомнить, оно ускользало от меня, как песок сквозь пальцы. Но ощущения, которые она вызывала, были очень сильными, резкими. Интуиция подсказывала мне, что эта женщина та еще неискренняя, коварная особа, и нам придется ее терпеть, стиснув зубы.
Внутри особняка оказалось слишком чисто, неестественно стерильно, как в дорогом отеле. Персонал сновал туда-сюда, как муравьи в муравейнике. Идешь – они за тобой подметают, садишься – протирают за тобой стулья. Все это навязчивое внимание, эта чрезмерная опрятность заставляли чувствовать себя ущербным, больным, словно чахоточным. Я чувствовал себя неловко, как будто был грязным пятном на идеально выбеленной скатерти, словно я не достоин этого дома, не достоин этого внимания. Все это вызывало лишь раздражение и неприязнь.
Фло, словно заведенная кукла, начала изливать свои речи, распыляясь о том, как несчастна была ее бедняжка Гарриет, росшая без материнской ласки. Она, с напускным сочувствием, рассказывала, как та не видела никогда хорошего общества, и с показной решимостью грозилась, что ее любимая племянница будет блистать на самых лучших, самых изысканных викторианских вечерах. Ее слова звучали фальшиво, приторно, словно патока, которой пытаются замазать дыры. Моего мнения, естественно, никто не спрашивал, да и не собирался спрашивать. Я был лишь приложением к Гарриет, ее блеклой тенью. "Жена", как я ее мысленно называл, лишь мельком взглянула на меня, с какой-то непонятной, ускользающей эмоцией, после чего покорно согласилась со всем, что вещала тетка. Ее покорность меня раздражала.
Уже перед сном, в уединении комнаты, я задал ей вопрос, который не давал мне покоя, собирается ли она продолжать помогать мне с устранением Юзефа. Она замялась, мямлила что-то невнятное, как провинившаяся гимназистка. Я давил на нее, применяя мерзкую манипуляцию, от которой самому становилось тошно. Говорил, что если она не будет помогать, то я просто исчезну из ее жизни, и все ее мечты и надежды рухнут, как карточный домик. Она, сломленная моим напором, вновь согласилась, как всегда, покорно, безропотно. Эта ее пассивность вызывала во мне смесь раздражения и жалости.
И снова какая-то неведомая сила заставила меня открыть глаза, вырвав из сна. Но меня снова встретила лишь непроницаемая, давящая темнота, которая, казалось, поглощала меня целиком. Я уперся ногами в жесткие доски, но тут же размяк, словно труп, который пролежал на жаре несколько дней. Все тело было слабым, немощным. Я понимал, что нужны силы, нужно собрать волю в кулак, чтобы выбить эту чертову доску, чтобы вырваться из этого ужаса. Но где их взять? Где взять силы на борьбу? Казалось, они утекли, оставив меня ни с чем, наедине со страхом и безнадежностью.
И снова, словно бегство от реальности, я погрузился в грёзы воспоминаний. Что еще оставалось делать в этом темном, тесном пространстве, кроме как цепляться за обрывки прошлого? Они были единственным, что не позволяло мне окончательно сойти с ума, единственным, что связывало меня с жизнью.
Тем временем, в особняке Фло, вечера сменялись вечерами, сливаясь в бесконечный калейдоскоп шумных сборищ. Постоянный поток гостей, казалось, будто она знала всю английскую знать, каждый вечер ее дом был переполнен людьми, одетыми в роскошные наряды, громко смеющимися и разговаривающими на непонятные мне темы. В этом гвалте и шуме толпы постоянно слышался ее громкий, писклявый голос, который, как назойливый комар, жужжал у самого уха. Из-за этой особой манеры говорить, ее было легко расслышать даже сквозь общий гул. А она, словно павлин, распускающий свои перья, не переставала хвастаться. Хвасталась всем, чем только можно было хвастаться, от новых стульев, изготовленных лучшими в мире мебельщиками, до платьев Гарриет, которые были настолько роскошными, что ни у одной королевской особы не было ничего подобного. Ее хвастовство было не только утомительным, но и надоедливым, как постоянный скрежет мела по доске.
И вот однажды вечером, сквозь этот поток бессмысленных речей, до меня донеслось из уст Фло: "Она не замужем". Это было произнесено так непринужденно, так буднично, словно речь шла о погоде. И тут, словно молния, меня озарило понимание: эта женщина упорно не видела нас, упорно отрицала факт нашего брака. На все вопросы Гарриет, которые касались нас, она уклончиво отвечала, что с незамужними общаются более охотно, что у них больше шансов завести друзей. А она, дескать, всего лишь хочет, чтобы у ее любимой племянницы было много друзей, что ее жизнь была наполнена радостью и общением. Это было лицемерно и подло, и от этого меня охватывало отвращение.
Я чувствовал себя мерзко, униженным, словно собака, которую пинают и которой брезгуют. Я был лишним, невидимым, существовавшим на задворках этого благополучного мира. Поэтому я с головой ушел в подготовку к экзаменам, пытаясь найти хоть какое-то утешение в знаниях. Я перестал появляться на этих светских мероприятиях, предпочитая уединение душной комнаты шумным собраниям. Гарриет молчала, не отстаивая наше супружество, не пытаясь хоть как-то защитить меня. И именно тогда я понял, что она бесхарактерная моль, готовая плыть по течению, не способная ни на какое сопротивление. В тот момент я потерял к ней всякое зарождавшееся уважение.
Сквозь зубы, с отвращением, я продолжал свое сотрудничество с ней, прекрасно понимая, что если бы она только сказала до отъезда, что не хочет продолжать наш брак, нас бы вернули в тюрьму, и мы, как порядочные преступники, сбежали бы оттуда, оставив позади этот насквозь фальшивый мир. Но ее молчание обрекало меня на участие в этой мерзкой пьесе, где мне была отведена роль статиста, чье мнение ничего не значило.
Тем не менее, несмотря на мое отвращение и разочарование, мы все-таки отправляем письмо Юзефу. В этом письме, Гарриет сообщает, что ее отец насильно заставил ее выйти за меня замуж, и что Герман (то есть я), бьет ее за малейшую провинность, что я только и делаю, что занимаюсь никому не нужной, бессмысленной революцией. Она также извинялась за то, что была холодна с ним, надеясь, что эти лживые слова хоть как-то заденут его чувства. Письмо было пропитано ложью и лицемерием, но это был единственный способ выманить Юзефа, а это значило что нужно играть эту роль до конца.
И снова, словно занавес, опускалась непроницаемая темнота, поглощая меня, лишая меня всякой надежды.
Я проснулся от собственного удара ногой по доске. Холод сковал все тело, словно ледяные оковы, зубы стучали друг о друга, как кастаньеты. Меня бросало то в жар, то в холод. Я начал царапать доски, яростно, отчаянно, словно медведь, попавший в капкан. Все нервы бурлили от бешенства, от бессилия, потому что это был самый худший вид заточения, когда тебя лишают всего, не оставляя ничего, кроме тьмы и одиночества. Ни воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью, ни свободного движения, чтобы хоть как-то облегчить свои мучения. Только давящая, непроглядная тьма. Легкие горели, словно высушенные листья, брошенные в огонь, требуя воздуха. Хотелось биться головой о доски, с яростью и отчаянием, но я понимал, что размозжить себе череп – не самая лучшая идея. Блевать от запаха собственной крови, это совсем не то, чего я хотел.
Это был какой-то замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.
И снова воспоминания, как спасательный круг, вернули меня в прошлое. На этот раз я уже не был в особняке Фло, а шел по улицам Лондона. Мы бродили с Кристофом по серым, мокрым улицам, словно туристы, изучающие старинную архитектуру, архитектуру королей, сделавших эту страну великой. Мы посещали тюрьмы, которые стали музеями, места, куда раньше заточали всех неугодных, задолго до того, как придумали пачками ссылать их в далекую, жаркую Австралию. Я изучал каждый люк, каждое подземелье, вглядываясь с профессионализмом подпольщика. Внимательно всматривался в лица прохожих, пытаясь разглядеть в них что-то важное. Ноги несли меня все дальше и дальше от этого безликого надзирателя, который,следил за каждым моим шагом. И от этого меня переполняло чувство свободы, от которого я несказанно радовался.
В целом, наша жизнь в особняке Фло была не такой уж и строгой, как могло показаться на первый взгляд. Сопровождающий, назначенный следить за нами, старался не попадаться на глаза, словно призрак, следовавший за нами по пятам. Он был незримым присутствием, которое, тем не менее, всегда ощущалось.
Комендантский час, конечно, существовал, но мы не особо его соблюдали, бросая вызов установленным правилам. Он не следил за тем, чтобы я был "хорошим" мужем для Гарриет, что меня, конечно же, устраивало. В результате, я спал отдельно от "жены", в крыле для прислуги. Иронично, но именно там я находил покой и умиротворение, более уютное место во всем этом особняке.
Я не раз замечал, проходя мимо Гарриет на бессмысленных светских вечерах, как она, с напускным кокетством, общается с молодыми английскими аристократами. Она звонко смеялась, щебетала, словно птичка, приманивающая к гнезду, и в эти моменты я окончательно понимал, что наш брак подошел к концу, он был лишь фикцией, заключенной в клетку договоренностей. Ее поведение было для меня еще одним подтверждением того, что я для нее никто, лишь средство, которое она использует, как ей удобно.
Именно тогда я начал готовить план побега, детально продумывая каждый шаг. Естественно, я не забывал про Кристофа, он был неотъемлемой частью моей жизни, и я не собирался его оставлять. Мы были связаны, как братья по оружию, и бежать мы должны были вместе.
Прошло три долгих месяца, наполненных тоской и ожиданием, когда в дом Фло пришло письмо от Юзефа. Сам текст письма расплывался в моей памяти, но одну строчку я вертел в голове, как заученную молитву. Месть была единственным смыслом моего существования: "Я воюю с ними давно. И твой отец прекрасно об этом знает. С его стороны, выглядит это как предательство еще большее. Дай только время, и я от него избавлюсь". Эти слова, заставили сердце биться яростью, пробудили во мне бодрость духа, дали силы продолжать бороться за свою свободу.
Снова я проснулся от собственного, прерывистого дыхания. Сейчас, мои уши улавливали странную возню сверху. Что-то явно происходило, какая-то активность, нарушающая привычный порядок тишины. Стук... Раз, два, три. Стук. Раз, два, три. Этот ритмичный стук, словно послание из другого мира, заставлял меня напряженно прислушиваться, пытаясь понять его значение.
И снова тьма,поглотила меня.
Прошел еще один месяц. За это время я сумел оповестить Хеллу и Роя о своем новом, не самом гостеприимном месте жительства. С нетерпением ждал письма в ответ, надеясь получить хоть какую-то весточку от своих друзей, от той прошлой жизни, которая, казалось, осталась так далеко позади. Я даже вложил для Роя чек, чтобы он не тратился на конверты.
Все шло более чем гладко, даже подозрительно гладко. Мне удалось найти печатную машинку, и это стало для меня своеобразным глотком свободы. Я решил, что начну работать здесь, в этой изоляции, занимаясь своей любимой агитацией, и, возможно, через английских коммунистов смогу выйти на связь с немецкими. Я также нашел запрещенную литературу, которую жадно поглощал, пытаясь наверстать упущенное. Я запоем изучал книги и статьи, опираясь на которые писал свои собственные, пытаясь донести свои мысли до других, даже находясь в заточении. Это занятие давало мне цель, придавало смысл моему существованию.
И вот, как снег на голову, в середине июля, я получил письмо от Хеллы. Ее слова врезались в мою память, словно высеченные на камне, и я помню их наизусть до сих пор, каждое слово, каждую букву.
«Дорогой Адам,
Моё сердце мое чуть не разорвалось от ужаса! Я думала, что ты покинул этот мир. Эта мысль раздавила меня, как тяжелый камень. Но когда я получила твое письмо… О, Боже, как я испугалась и одновременно обрадовалась! Мой пульс бешено заколотился, руки дрожали, когда я разрывала конверт. Слова твои, написанные твоей рукой, были подобны лучу света в кромешной тьме. И вместе с тем, я не могу никому открыть правду. Я храню твою тайну, как самое драгоценное сокровище. Никто, слышишь, Адам, никто не должен узнать, что ты жив. Мне кажется, она изживет тебя. Я даже не проронила ни слова об этом письме, ни единого намека на то, что ты подал весточку. Поэтому, пожалуйста, подписывайся именем Аннелизы, умоляю тебя, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Иначе… я не знаю, что бы со мной стало. Но, молю тебя, не переставай писать! Твои письма, Адам, – это единственная ниточка, связывающая меня с хорошим, единственная моя надежда на спасение. Я проплакала несколько часов над твоим письмом, словно обезумевшая. Ах, Адам, я стала такой сентиментальной, я себя не узнаю. Раньше я была такой сильной…
Дела здесь нормально... Но, знаешь, может быть, я просто привыкла к этому. Может быть, здесь всегда было так мрачно, а я этого не замечала, когда была окружена тобой и нашими общими планами. Мы с Джоном поженились в июне прошлого года, как и было задумано. Но трудно назвать это браком, трудно назвать нас семьей. Скорее – мы просто два чужих человека, оказавшиеся под одной крышей. Я не люблю его, и он меня тоже. Между нами нет ничего, кроме молчания. Мы ни о чем не разговариваем, мы живем, словно тени. Впрочем, не ссоримся, и на том спасибо. Я понимаю, ты терзаешься, что не смог помешать этому браку, но не вини себя, прошу тебя. Я ни в чем тебя не виню. Я лишь знаю, что тётя Клэр всегда добивается своего, даже если для этого приходится ломать судьбы других людей.
Ночью, когда все спят, я тайком ухожу в твою комнату. Знаешь, она почему-то нравится мне больше, чем моя собственная. Она какая-то… уютная. Там чувствуется твоё присутствие. Мне нравится сидеть на твоей кровати, глядя в окно на огни ночного города. Я покачиваюсь на ней, словно в детстве, когда ты качал меня на качелях. И включаю твой игрушечный поезд, который ты так любил. Я читаю твои книги, перечитываю по сто раз одни и те же страницы, пытаясь уловить твой голос. А когда становится холодно, я кутаюсь в твой старый жакет, который ты оставил здесь. И тогда, на несколько мгновений, мне кажется, что ты рядом, что всё как прежде…
Ах, Адам, как бы я хотела увидеть тебя, услышать твой голос! Иногда я представляю, что еду в гости к Аннелизе, и там мы наконец-то сможем встретиться. Может быть, когда-нибудь, когда все уляжется… Я так надеюсь на это, как на чудо. Я начала было писать о делах дома, но… я просто не могу. Я словно тону, захлебываясь в этом болоте повседневности.
У дяди Альберта и тёти Клэр всё идёт, как обычно, неплохо, если не считать, что после твоей, так называемой, «пропажи», дядя Альберт стал еще мрачнее и молчаливее. Кажется, он совсем отдалился от нас всех. Тётя Клэр же всё твердит, всем и каждому, что ты мёртв. Причем говорит она это с таким обыденным тоном, таким безразличием, будто умерла какая-то мышь, а не её собственный сын. Ты можешь себе это представить?! Иногда мне кажется, что она нарочно это делает, чтобы причинить мне еще больше боли.
