444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 9)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11

Стрелы стучали по телегам, как град по тесовой крыше.

Игнат сидел на корточках, вжавшись спиной в борт. Стук считался сам отдельно от него. Три в доски. Одна в бочку прилетела. Две прошли поверху, со свистом. Одна влетела в щель между жердей и воткнулась в землю посреди пятачка. Древко мелко дрожало. Игнат смотрел на это оперение и ждал, что сейчас накатит ужас, но ужаса не было. Зелье выморозило страх до дна, оставив одну пугающую ясность.

А вот глаза работали отдельно от души и видели всё.

Он видел, как отец рядом стиснул топорище и тяжело дышит, но лицо у него при этом спокойное. Как Никита за соседней телегой сплёвывает через борт и что-то беззвучно обещает лесу. У котлов Митька с дедом натягивали на жерди рогожу, закрывая навесом своё варево, и стрела уже торчала из этой рогожи, как спица из бабкиного клубка.

– Голов не поднимать, – Савва шёл внутри кольца в полный рост. Голос его был скучный, как у дьячка на третьем часу службы. – Стрел у них не бескрайний запас. Пусть тратят.

– А ты чего ж ходишь тогда? – не выдержал кто-то из мужиков.

– А я знаю, куда они летят.

– А куда они летят?

– Не в меня, – Савва даже шага не сбил.

Мужики нервно заржали. Стрела ударила в борт прямо перед смеявшимися, смех подавился сам собой.

Рогатина лежала у Игната на коленях.

Перед боем вяземский десятник молча вынул из его рук топор и сунул эту жердь с железным пером. Сначала саблю отобрали, а потом еще и топор. Игнату даже обидно стало. «Этим ты себя убьёшь, а этой поможешь убить врага». Игнат тогда задохнулся от обиды. Теперь обида лежала где-то на самом дне, подо льдом. Рогатина была правильной вещью. Он и сам понимал, что так лучше, но гордыня чтоб её…

Он всегда представлял как с саблей наголо рубит врагов и упражнялся с ней до третьего пота. Вот только жизнь, с момента прибытия рыжего, подкидывала сюрпризы один другого хлеще. Спина все еще побаливала…

– Эй, на телегах! – заорали с поля. Голос был весёлый, наглый, без запинки. – Выдай повара – разойдёмся! Мужичьё ваше нам даром не надо! Повара выдай, и живите!

По кольцу прошло движение. Через две телеги от Игната над бортом в полный рост поднялся Сашка в ржавой кольчуге деда, и спокойно оперся ладонями о жердь.

– Повар слушает! – крикнул он. – Чего надо?

С поля секунду молчали.

– Сам выходи! Людей сбережёшь!

– Не могу, занят! У меня восемьдесят порций заказали – прикидываю, сколько дров надо!

Кольцо грохнуло. Игнат услышал собственный дурацкий смех.

– Дошутишься, повар!

– А ты подойди! Первому наложу, с верхом!

Стрела зло свистнула туда, где он только что стоял, – но Сашка уже сидел под бортом. Он смотрел в щель и беззвучно шевелил губами. Считал, похоже. Игнат понял это без всяких раздумий: пока с поля орали, с поля не стреляли.

– Идут, – сказал Сашка буднично.

Игнат припал к щели.

По лугу катилась тёмная, широкая волна. Враги не бежали толпой, как он себе представлял. Они шли тройками, прикрываясь щитами, охватывая кольцо телег с трёх сторон.

– Второй ряд! – Голос Саввы грохнул над гуляй-городом. – Рогатины к бортам! Ждать команду!

Игнат встал. Пятку рогатины упёр. Перо выставил в просвет и приготовился. Ладони легли сами. Игнат успел отстранённо удивиться, какие они сухие, но страшно было до дрожи. Проклятое поварское зелье бояться не давало. Игнату казалось, что если бы не оно, он бы уже обмочился.

Волна выросла перед телегами в одно дыхание – и ударила.

Дерево вздрогнуло, как живое. В борт вломился щит, за ним – закованное в кожу плечо. Над жердью выросла голова в железной шапке. Гнилые передние зубы, мокрая борода. Игнат почуял вонь кислого пота и сырого железа. Глаза наёмника мазнули по Игнату, он оскалился и приготовился ударить.

– Коли! – рявкнули справа. – Коли, пацан!

Игнат толкнул рогатину всем телом, от пятки, как учил десятник. Перо с хрустом вошло наёмнику под ключицу. Через древко в ладони отдалась плотная тяжесть – совсем не так, как входят вилы в сено. Наёмник, удивлённо выдохнул ртом, будто его окатили ледяной водой, и повалился назад. Рогатину повело за ним, Игната дёрнуло на борт. Он рванул древко на себя, вырвал с влажным чавканьем и едва не сел на землю.

Руки не дрожали.

Слева отец рубанул топором по вцепившейся в жердь пятерне. Пятерня исчезла, с поля под колёса ушёл долгий воющий крик.

– Стык! – Савва был где-то рядом. – Стык у бочки! На стык!

У бочки лезли сразу трое. Один навалился на жердь грудью, приняв на щит рубящий удар бердыша, и двое скользнули через него, как по мосту. Первый уже перевалился внутрь. Навстречу ему из середины кольца шагнул Сашка.

Глаза выхватывали каждое движение с пугающей точностью.

Сашка сделал короткий подшаг, чекан пошёл снизу вверх, под локоть – и меч просто выпал из чужой руки. Разворот от бедра. Обух в колено. Хруст. Второй наёмник получил рукоятью в висок, и лёг вдоль борта. Чекан острым концом приземлился прямо ему на шлем.

Затем чекан пошёл сверху по кисти третьего, вцепившегося в жердь. Меч вылетел из чужих пальцев, как вчера вылетела дедова сабля. Тот же неуловимый сдвиг корпуса. Только наёмник следом получил шипом под шлем и завалился уже мёртвый.

До Игната вот только начало доходить кого он вызвал на дуэль.

Этот человек вчера мог убить его на первом же взмахе. На любом из пяти. А вместо этого возил черенком по мягкому, как возят щенка мордой. Учил его повар и пожалел.

Игнат вдруг подумал, что он ничерта не знает этот мир. Совсем не знает. А хочется узнать, так хочется. Бой бы только этот пережить… Да где там. Их меньше и шансов с гулькин нос. Остаётся только крепче сжимать древко.

Сашка уже шёл вдоль телег.

– Кузьма! Жердь на место! Вязку смени, перебита!

Он шёл тем же шагом, каким ходил по их двору и варницу, и Игнат глядел ему в спину.

– Ты чего рот раззявил⁈ – Отец возник рядом, дышащий хрипло, забрызганный кровью. – Цел⁈

– Цел.

– В щель гляди, а не по сторонам!

Игнат кивнул. Отец выглядел сейчас вообще не как отец. Куда-то делся мягкий, аккуратный батюшка, которого Игнат всю жизнь ни во что не ставил. На него смотрел чужой, страшный мужик с кровью на бороде. Мужик, который секунду назад отмахнул человеку руку.

Волна отхлынула.

По резкому свисту с поля вражины оттянулись, уволакивая своих. По траве за ними тянулись тёмные полосы. Стрелы застучали снова, прикрывая отход.

Оборона выдохнула.

Сразу стало слышно, как люди со свистом дышат. Кто-то монотонно матерился, словно молитву читал. Никиту вырвало. Выпрямившись, он вытер рот рукавом и виновато бросил соседу: «С каши это. Жирная больно». Сосед серьёзно кивнул. Демьян-печник сидел на земле, зажимая плечо, и крыл матом какую-то печную вьюшку.

– Раненых к котлам! – Савва резал голосом гул. – Не толпиться! По местам!

Под рогожным навесом работал Митька. Белый, как мел, он не глядя черпал рубиновый отвар. Холст. На рану. Затянуть.

Семён взвыл в голос.

– Терпи, дядька Семён, – тонко сказал Митька. – Щиплет – значит, живой.

– Кто ж тебе такое сказал⁈

– Александр Владимирович.

– А-а… Ну раз он, – Семён заскрипел зубами. – Лей тогда.

Мужики деловито выдёргивали из бортов стрелы. «На растопку пойдёт», – буркнул кто-то. Никто не засмеялся. Кузьма ходил с топориком и верёвкой, перевязывая пробитые жерди.

– Моя, – Никита мрачно отобрал у Фрола стрелу. – В мой борт пришла, стало быть, моя.

– Дурень, ей же стрелять сейчас будем.

– Постреляешь – вернёшь. Я счёт веду.

Мужик по прозвищу Кочерга ползал под телегой. Шапку сбило стрелой ещё в первую волну, он заметил это только сейчас и искал её между колёс под дурацкие советы сверху.

– Да на кой-тебе шапка! Твою лысину стрела не возьмёт, соскользнёт!

– Цыц. Шапка женина. Она мне за шапку хуже стрелы будет.

Пётр Игнатьевич подошёл к сыну. Постоял. Посмотрел, как Игнат перематывает растёртую древком ладонь.

– Рукавицы надо было, – сказал отец хрипло. – Я ж говорил утром – возьми рукавицы.

– Не говорил, батюшка.

– Значит, думал сказать. – Отец неловко потоптался. – Ладонь-то… Держит?

– Держит.

– Ну и… держи.

Он хлопнул Игната по плечу, крякнул и ушёл к своему борту. За всю жизнь отец говорил с ним не так уж много, да и Игнат не слушал. Этот раз оказался про рукавицы.

– Куда хлещешь, ирод! – орал дед Спиридон от котлов. – По полкружки велено! Кони вы, что ли!

– Воды раздать! – Сашкин голос хлестнул поверх шума. – Фрол, пей первый!

– Да я не хочу…

– Я не спрашивал. Пей. После скачки не жрал ничего.

Кружка пошла по рукам. Игнат сделал глоток и только тогда понял, что горло ссохлось в пыль.

– Ну что, Игнат Петрович, – вдруг сказал Никита. – Почин есть?

Игнат не сразу понял.

– Есть.

– Видал я твой почин. Знатно ты его принял, на всю рогатину, – Никита смачно сплюнул кровью с разбитой губы. – Ты только вот чего. Ты, как колешь, ори. В голос ори, что хошь. Оно легче выходит и назад лучше идёт. Молчком колоть – себя рвать.

– Понял.

– Во. А сабельку тебе вернут ужо. Сабелька для другого дня.

Он отвернулся к щели. Игнат стоял, сжимая древко, и чувствовал, как под ледяной коркой зелья ворочается что-то горячее и огромное, не имеющее названия.

Стрелы стучали всё реже. А потом с поля ударили по-новому.

Наёмники больше не шли сплошной волной. Они рассыпались вокруг. Десяток метнулся вправо. Тройки меняли места. Спереди заорали, полезли, но то был обман. Настоящий удар пришёлся сзади, в стык у бочки. Отбили. Навалились слева. Отбили. Двое сунулись, обозначили удар и отскочили, а из-за их спин в упор ударили лучники.

– Дёргают! – заорал десятник охраны. – Оборону щупают! Стоять по местам!

Они дёргали – и не могли выдернуть. Игнат замечал это всё своим обострившимся зрением. Куда бы ни ударили враги, их уже ждали. Удар – блок. Выпад – шаг в сторону.

Через борт перед Игнатом полез очередной – четвёртый за день, глаза сосчитали сами. Этот шёл щитом вперёд, боком, пером рогатины ему было не достать до шеи.

И Игнат заорал дурным голосом, без слов, как учили, – и толкнул рогатину ниже щита, в бедро. Вышло легче. И назад пошло лучше, одним рывком, и наёмник свалился с борта, воя, а Игнат стоял и орал ещё, уже просто так, выпуская из себя лишнее.

– Во-о! – одобрил Никита из-за своей телеги. – Голосистый! Это по-нашему!

А по пятачку вдоль строя всё ходил Сашка. Игнат ловил его глазами. Повар подпёр плечом просевший борт, махнул Кузьме, бросил Митьке: «Рубиновый экономь, лей в рану!». Перехватил раненого Семёна, переставил к сулицам: «Левая цела – будешь подавать». Сашка не дрался. Он затыкал дыры, и только там, где без него начинало рваться, мелькал чекан. Три удара – и больше не рвётся.

Вот так повар, подумал Игнат. На каких кухнях такому учат, интересно.

А там, где рвалось шире трёх ударов, вставал Савва.

У дальних телег наёмники завалили жердь и полезли втроём в пролом, и Савва встретил их один. Игнат смотрел на него и понял, отчего владычников зовут волкодавами. Савва не отступал и не наседал. Он стоял в проломе, как дверь, и бердыш ходил вокруг него ровными полукружьями. Три взмаха – трое осели. Савва перешагнул, встал за жердью и махнул мужикам: поднимайте.

Лицо у него было скучное, как на утренней молитве.

Время стёрлось.

Стрелы у наёмников кончились. Под навесом лежали девять человек, Митька из белого стал серым.

Ждана достало на излёте атаки.

Он приподнялся метнуть сулицу – на пол-удара сердца. Сулица ушла, а Ждан охнул и осел, зажимая ногу у паха. Между пальцами толчками пошла тёмная, густая кровь. За десять секунд штанина намокла до колена.

– Ждан! – Сосед кинулся к нему. – Тряпку! Давай заткнём!

– Отставить тряпку!

Сашка орал через полкольца.

– Ремень снимай! Выше раны, к паху! Захлестни и крути!

– Чего крутить-то⁈

– Палку в ремень! Палку возьми, вставляй в узел и крути, пока не перестанет!

Сосед сломал древко, сунул в захлёст. Ждан взвыл дурным голосом.

– Крути! – рычал Сашка. – Орёт – терпи, мёртвые не орут! Досуха крути!

Кровь остановилась.

– Примотай палку и к котлам его! Митька – рубиновый в рот и лежит пусть!

Игнат сжимал рогатину. От таких ранений умирали. Игнат про такое слышал, но повар каким-то образом знал, как не дать умереть. Он уже осматривал ногу Ждана и давал Митьке какие-то указания.

Наёмники оттянулись к лесу. Встали, стягиваясь в кучу. Один отделился, долго смотрел на телеги из-под ладони.

Игнат выдохнул. После сшибок у них десять лежачих. У вражин больше около пятнадцати трупов и целая куча раненых. Некоторых утаскивали. Счёт все еще не в их пользу, но они пока держались. Повар стоял у борта, глядя на солнце, и беззвучно шевелил губами.

Он делал это уже не первый раз – Игнат заметил. Весь последний час повар всё чаще поворачивался к солнцу, и губы его шевелились всё быстрее. После каждого такого счёта он оглядывал людей. Игнат не знал, что он там считает. Но по тому, как повар после счёта каждый раз чуть сжимал челюсть, выходило, что счёт его не устраивает. Будто времени мало.

– Ещё раз пойдут, – хрипло выдохнул отец. – Соберутся с духом и пойдут все разом. Последний раз пойдут, как думаешь?

– Не знаю, батюшка.

– И я не знаю. – Отец помолчал. – Хорошо стоишь, Игнат.

Ответить Игнат не смог. Горло стянуло узлом.

И тут он услышал дробный, частый, нарастающий гул. Вода в забытой кружке на борту пошла мелкой рябью. Наёмники у леса вдруг сломали строй, заметались, заорали.

Игнат вскинулся к щели.

Из-за рощи, сминая высокую траву, на луг выходила конница. Игнат уже обрадовался, что их всех сейчас спасут, но увидел десяток всадников.

Конники ходу, на рысях, перестраивались в клин. Над клином мотался княжеский стяг.

– На моей земле⁈ – раздался мощный голос. – Бей их!

Глава 12

Староста Лукьян умирал третий час.

Умирал он стоя, у собственного плетня, с шапкой в руках, и никак не мог доумереть до конца, потому что Государь всея Севера, Великий Князь Всеволод Ярославич, сидел у него во дворе.

Кашу варила его жена. Когда ей сказали, кому варить, она уронила ухват, села на лавку и заявила, что не будет, потому что не умеет. Ей объяснили, что варить надо ровно так, как она варит всегда. Она сварила, посолила трижды, потому что забывала и теперь стояла за углом избы и смотрела в щель, как Государь ест.

За широким дощатым столом, вытащенным прямо во двор старосты, сидела волчья стая. Но сейчас волки отдыхали.

Десяток здоровых, жилистых мужиков – элитная княжеская гридь – и сам Государь всея Севера сидели в простых льняных рубахах с расшнурованными воротами и закатанными рукавами. Кольчуги и другой доспех были сложены отдельно. Стёганки сушились тут же, на телегах и жердях плетня, ловя тёплое полуденное солнце. Оружие лежало на лавках под рукой. Всю жизнь в походах они делили один котёл, и сейчас, в мирной деревне, ничего не поменялось – ели со стуком из общих глиняных мисок, запивая ледяным квасом из пущенной по кругу братины.

Инкогнито не вышло. Они въехали утром тихо, без свиты и стягов, но баба у колодца приметила княжеский перстень, уронила вёдра, и теперь деревня жила на цыпочках.

Мимо двора старосты то и дело, якобы по своим делам, шастал народ. Мужики шли по дальней стороне улицы, снимая шапки загодя и кланяясь так низко, что едва не мели бородами пыль. На самом плетне, едва не ломая хлипкие колья, гроздьями висела местная ребятня. Их оттуда не сдувало даже отцовскими подзатыльниками – слишком уж интересно было смотреть на настоящих воинов.

Один пацан, самый вихрястый и чумазый, осмелел настолько, что свесился через плетень:

– Дяденька князь! А правда, что у тебя меч пудовый?

Гридни за столом сдавленно хмыкнули. Всеволод утёр усы от кваса, отложил деревянную ложку и серьёзно посмотрел на пацана:

– Брешут. Полпуда от силы. Но если не будешь кашу есть – и такой не поднимешь. Пацанва прыснула, зашепталась и снова повисла на заборе, во все глаза разглядывая толстые, бугристые шрамы на открытых руках сидевшего с краю Радко.

– Пересолила твоя хозяйка, Лукьян, – сказал Всеволод, зачерпывая кашу. – От души сыпанула.

– Со страху это, государь, – оскалился Радко, сидевший по правую руку от князя. У Радко через всё лицо шёл старый сабельный шрам, и когда он улыбался, крестьяне обычно начинали креститься. – У неё, поди, руки тряслись так, что полмешка ушло.

– Нормальная каша, – пробасил Милош с другого конца стола, не отрываясь от миски. – На крови оно потом пресное всё, соль самое то сейчас. Ешьте, братья.

Гридни согласно загудели.

Всеволод усмехнулся в усы. Он был рад, что выбрался. В плечах играла дурная, медвежья сила, которой во дворце не находилось применения, кроме как подписывать грамоты да слушать боярский скулёж. Он сбежал сюда проветриться.

– Варят, Лукьян? – Всеволод отложил ложку.

– Варят, государь-надёжа! – Старосту прорвало. – Утром первую сняли! Чисто снег, говорят! Дед Спиридон как увидел, так и сел. У нас полдеревни бегало глядеть через плетень!

– А работать мужики пойдут к нему?

– Дык! – Лукьян всплеснул руками. – Там же барщину отменили! Вчерась объявили: барщины нет, оброка нет, платить станут сдельно! Как соль пойдёт, расценки на стене повесят. У нас только и разговоров. Боязно, конечно, не передумают ли… А только сказывают, этот рыжий повар слова назад не берёт.

Всеволод слушал, чувствуя, как внутри расплывается довольная, злая усмешка.

Который день Дума слала ему доносы: «Опасное послабление», «смута в умах». А смута – вот она. Деревня ждёт работы и бегает смотреть на государственную соль.

Страх какой. Ужас. Мужики работать хотят не из-под палки.

И тут на конце улицы заголосили.

Звук был такой, что гридни разом бросили ложки. Милош молча, не вставая, перехватил рукоять меча.

По улице, поднимая густую жёлтую пыль и разгоняя кур, неслись гружёные возки. Из них голосили бабы, дети, и улица в единый миг взорвалась истошным бабьим воем, из которого Всеволод разобрал только слова «оружные» и «резать».

Радко перемахнул через стол, даже не задев мисок, вылетел на дорогу и вцепился в узду передового коня. Лошадь взвилась на дыбы, но гридень осадил её так, что она присела на задние ноги.

Из возка вывалилась простоволосая девка.

– Пусти! – заорала она на Радко, колотя его кулаками. – Пусти, там убивают!

Всеволод подошёл шагом. Гридни встали за его спиной – монолитом, без единого слова.

– Тихо! – Рявк князя ударил по улице так, что бабы поперхнулись криком, а у старосты Лукьяна подогнулись колени. – Говори толком. Кто убивает?

– Отряд! – девчонка дёрнулась, но взгляд Всеволода пригвоздил её к месту. – Из лесу идут!

– Сколько? – голос Всеволода стал сухим, как щелчок кнута.

– Полсотни! Может больше!

– Где Александр? В усадьбе заперся?

– В поле! – выкрикнула подоспевшая вторая, прижимая к груди какую-то папку. Лицо у неё было белым как мел. – На лугу! Он велел телеги кольцом сдвинуть!

Всеволод переглянулся с Радко. Глаза у десятника хищно сузились.

– Гуляй-город, – тихо сказал Радко.

– Кто с ним? – Всеволод уже не спрашивал девок, он требовал расклад.

– Савва со своими! Десяток Вяземского! И мужики местные, с вилами…

В мозгу князя с щелчком встали на места шестерёнки. Опыт войн делал такие расчёты мгновенными. Пятнадцать владычников, десять наёмников Вяземского и горстка дворовых крестьян. Против пятидесяти псов в броне. Если их не больше.

Гуляй-город против такого перевеса – это способ подороже продать свою жизнь. Они продержатся. Час. Может, два, если Савва и остальные грамотно будут действовать.

Всеволод стоял посреди чужого двора и чувствовал, как с него слезает, сгорает дотла придворная шелуха.

На его земле. В полутора верстах от него. Какая-то безымянная мразь пришла резать его людей. Тех самых людей, которые сняли для его государства первую белую соль.

Горячее, тёмное с привкусом железа бешенство затопило грудь.

– Коней, – негромко сказал князь.

Милош уже тянул подпругу на княжеском жеребце, Радко застёгивал ремешок шлема. Сейчас пойдёт работа, которую они ждали.

Сквозь голосящую толпу, расталкивая баб, пробился мальчишка. С шумовкой за поясом, бледный, но со сжатыми кулаками, он вылетел прямо на князя. Радко шагнул было наперерез, но Всеволод поднял ладонь. Мальчишку он прекрасно знал.

– Дяденька князь, – сказал Гришка, задыхаясь. – Здравствуйте. У меня доклад.

– Докладывай.

– В обозе двадцать шесть человек. Доехали все. Раненых нет. Тётя Настасья плачет, но это не считается. – Гришка сглотнул. – А теперь дайте мне коня. Мне обратно надо, там папка дерётся.

Всеволод посмотрел на него. В глазах пацана не было истерики. Там сквозило отчаяние человека, которого отстранили от главного.

– Коня не дам, – сказал Всеволод.

– Почему⁈

– Потому что сам поеду.

Гришка окинул взглядом князя, его стальную броню, десяток хмурых, закованных в железо мужиков, уже сидящих в сёдлах, и кивнул.

– Тогда быстрее. Пожалуйста. Их там правда очень много.

– Доклад принят, Григорий Александрович, – Всеволод взялся за луку седла и легко, несмотря на вес доспеха, взлетел на коня. – Обоз твой. Охраняй.

Князь вырвал меч из ножен на пол-ладони, проверяя, как ходит клинок, и с лязгом вогнал обратно.

– За мной! – рявкнул он.

Десяток сорвался с места. Они вылетели из деревни плотным строем, набирая мерный галоп. За спиной стихли бабьи крики. А впереди, над рощей, в ясное полуденное небо поднимался густой столб дыма. Время пошло.

* * *

Роща расступилась, выпустив их на открытое место, и Всеволод натянул поводья, осаживая жеребца.

Десяток закованных в железо всадников, лязгая броней, выкатился следом и встал стеной. Полторы версты от деревни они отмахали. Кони роняли пену, храпели, раздувая ноздри, но строй держали. Элита.

Всеволод смотрел на луг, чувствуя как внутри снова поднимается притихшая было ярость. С небольшого холма открывался отличный вид.

Гуляй-город стоял, ощетинившись рогатинами. А вокруг него, на изрядном отдалении, спиной к лесу, вилась серая толпа. Человек шестьдесят.

– Гляди-ка, государь, – хмыкнул справа Радко, опуская забрало. – Мы, кажись, к ужину опоздали. Без нас доедают.

– Сейчас подавятся, – прорычал Всеволод. Бешенство пульсировало в висках, требуя выхода. Он потянулся к поясу, но передумал и взялся за копье. – Клином. В центр кучи. ЛОМИ!

Он приподнялся на стременах, набирая полные легкие воздуха, и рявкнул так, что с ближайших деревьев сорвались птицы:

– НА МОЕЙ ЗЕМЛЕ⁈

И ударил коня в бока.

Тяжелая кавалерия не летает. Она вминает землю.

Десяток всадников в полном доспехе сорвался с места. Гудение копыт слилось в один дрожащий гул. Земля под ними застонала. Это походило на сход лавины – туши боевых коней, закованные в сталь люди, выставленные вперед копья.

Расстояние таяло. Всеволод видел, как задние ряды врагов начали оборачиваться. Как их лица, грязные, потные, вдруг вытягиваются от ужаса. Пехота всегда замечает конницу слишком поздно, если смотрит не туда.

Удар был страшен.

Копье Всеволода вошло в грудь здоровенного пехотинца в кольчуге с такой силой, что хруст пробитых ребер отдался в плечо сквозь древко. Человека просто снесло, бросило под копыта, копье увязло в мясе, и Всеволод, не задумываясь, разжал пальцы. Тут же рванул из ножен меч.

Справа и слева его гридни врубались в толпу. Лошади били грудью, сминали, ломали кости. Лязг, крики, хруст.

– Прорубай! – рычал Всеволод, рубя наотмашь, сплеча, не целясь – в такой тесноте промахнуться было невозможно. Сталь с чавканьем вошла во что-то мягкое, брызнуло горячим.

Десяток прошел сквозь кучу насквозь, оставив за собой просеку из переломанных тел, и вылетел на чистое пространство перед телегами.

– Разворот! – гаркнул Всеволод, осаживая жеребца. Кони, вымуштрованные годами тренировок, крутнулись на задних ногах, перестраиваясь.

– Шибко плотно стоят, государь! – крикнул Радко, стряхивая кровь с клинка.

– Значит, проредим! По правому краю – бей!

Наемники опомнились, ощетинились копьями, но плотный строй собрать всё же не успели. Конный клин врубился еще раз, сминая врагов и втаптывая в траву.

Всеволод отбил летящую в него сулицу, разрубил кому-то шлем до самых бровей, почувствовав, как меч вязнет в кости, выдернул его с силой – и вывел десяток из свалки.

Хватит. Он был в ярости, но он не был идиотом. Третий раз в уже готовую пехоту конями не ходят. Они завязнут и стащат на землю.

И тут от телег раздался голос:

– РЕЖЬ ИХ К ЛЕСУ!

Всеволод резко обернулся. Из пролома в гуляй-городе выходил строй. Впереди шагал огромный монах, раскручивая бердыш, а за ним, ровной стеной, ощетинившись рогатинами и копьями, шли мужики.

Они ударили в пятящихся врагов с ходу, словно таран в ворота. Владычники врубились бердышами, ломая чужой строй в щепу. А в первом ряду, плечом к плечу с седым Петром Игнатьевичем и простыми дворовыми, Всеволод увидел Сашку.

Повар рубился. И рубился так, что у князя хищно сузились глаза от узнавания. Короткий подшаг, змеиный клевок чеканом в стык чужого доспеха, возврат. Наёмник валится под ноги, а повар уже принимает следующего. Никакого геройского размаха, ни капли лишнего усилия. Злая, выверенная мясницкая работа матёрого волкодава, прошедшего не одну мясорубку. А рядом с ним крестьяне кололи рогатинами в такт, держа равнение на него и Савву, как настоящая, крепко битая пехота.

Ему, князю, этот повар только что проорал приказ. С наковальни орали молоту, куда бить.

Всеволод оскалился, чувствуя, как адреналин смывает усталость. А ведь дело говорит.

– Клин! – гаркнул князь, вздыбливая жеребца. – В тыл им заходи! По касательной – бей!

Они прошли вдоль кромки леса, набирая разгон, и ударили пятившимся врагам прямо в незащищённые спины. Гридни прочесали задние ряды на скаку, как железным гребнем, рубя с сёдел наотмашь, топча и сминая тех, кто пытался развернуться. Сбрив край кучи, десяток выскочил на чистое и тут же развернул коней, готовясь ударить снова.

Но бить было уже некого.

Судорога обречённости прошила вражин насквозь. Их расплющило между стеной ощетинившихся крестьян и стальным катком конницы.

Лязгнуло первое брошенное оружие. За ним второе. Они валились на колени, вжимая головы в плечи, кто-то выл про милость на двух языках сразу.

Всеволод сидел в седле, тяжело дыша. По мечу стекала густая кровь, капая на конскую гриву. Князь сбросил напряжение, поводя плечами, и не глядя на пленных, тронул коня шагом к телегам.

Навстречу ему, переступая через трупы, шел Сашка. В ржавой, не по размеру кольчуге, с перемазанным чужой кровью лицом. Руки по локоть красные, чекан в руках. И вид такой, будто он не осаду отбивал, а дрова на зиму колол.

Сашка остановился, тяжело выдохнул и коротко кивнул.

– Я, конечно, слышал, Веверин, что у тебя в трактире суровые порядки, – голос князя был хриплым, но в нем плясала злая насмешка. – Но чтобы настолько…

Сашка вытер лоб тыльной, относительно чистой стороной ладони, размазав чужую кровь.

– Специфика заведения, государь. Клиент попался буйный, лез без очереди, хамил персоналу. Пришлось обслужить по высшему разряду.

Радко, подъехавший следом, свесился с седла и с профессиональным интересом ткнул концом меча в труп.

– Щедро вы их обслужили. Я смотрю, вон тот, с рогатиной в груди, аж лопнул от гостеприимства. Это кто ж его так угостил?

Игнат, стоявший неподалеку и все еще судорожно сжимавший окровавленное древко, вздрогнул.

– Это Игнат Петрович счет выписывал, – невозмутимо пояснил Сашка. – Стажер. Только учится. Но хватка уже есть.

Всеволод перевел взгляд на Одоевского.

– Пётр Игнатьевич, – хмыкнул князь. – Ты мне в Думе жаловался, что у тебя в усадьбе скука смертная и тишина. Вижу, нанял правильных скоморохов. Освежили пейзаж.

Одоевский сплюнул.

– Решили землю удобрить, государь. А то репа в этом году мелковата пошла.

– Удобрено на совесть, – прогудел из-за телег подошедший Савва. Огромный монах деловито вытирал лезвие бердыша пучком травы. – Двадцать восемь готовых у бортов, государь. Больше двух десятков в поле. Мир вашему дому, Всеволод Ярославич.

– Если серьезно – вовремя ты заехал. – Сказал Александр. – Спасибо. Без твоих ребят мы бы тут к ужину сами в этих котлах варились. Зелье уже на исходе.

– Какое такое зелье? – напрягся князь.

– Моё особое. Скоро мы все с ног свалимся, так что не удивляйся. Сам пленных собирай и вон Митька тебе со Спиридоном расскажут все. – Сашка отвернулся от ничего не понимающего князя. – Так, братцы! Живо к поместью двигаем! Довязываем наших гостей и руки в ноги! Чтобы вас с поля не собирали потом!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю