Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Глава 17
Семь вёрст ехали час с лишним – дорога после давешнего дождя раскисла, и телега тащилась, переваливаясь по колеям, как сытая утка.
– Не гони, – сказал Гурьян вознице, хотя тот и не гнал. – Ось у тебя стучит. Не барахло везёшь. Пацана мне довези целым, с меня за него спросят.
Гурьян был старшим тройки дружинников Вяземского. Лет сорока, с седым подбоем в бороде, и за всю дорогу от столицы он сказал Тимке слов двадцать. Двое других, Осип и молодой Лёнька, были не сильно разговорчивее. Служба у них была скучная: охраняй пирожника. Тимка это понимал и не обижался – чего обижаться, когда правда. После колычевского стола, впрочем, Гурьян на него поглядывал как-то иначе, и один раз, уже у телеги, обронил, ни к кому не обращаясь: «Зубастый». И всё, но прозвучало это лучше иной похвалы.
Замошье открылось в сумерках, в низине у реки.
Деревенька была небольшая, дворов тридцать, и стояла она вокруг мельницы, как стадо вокруг матки. Сама мельница располагалась на запруде, при ней изба под старой ветлой, а от неё в обе стороны разбегались дворы. Тёмная, высокая мельница с неподвижным колесом была видна издалека и Тимка смотрел на неё через всю низину, пока телега сползала с угора.
Телегу заметили от крайнего двора.
Сначала – собаки и брех покатился по деревне, от двора к двору, как огонь по соломе. Потом на брех стали выходить люди. К колодцу, к плетням, на дорогу. Чужая телега, гружёная, а при ней трое оружных верховых в бронях на ночь глядя, в Замошье, куда чужие не заезжали, поди, с прошлой ярмарки. Тимка видел, как мужики у плетней подбираются, женщина, что стояла ближе всех, сгребает с дороги ребятишек, а кто-то шустрый огородами дунул вглубь деревни – понёс весть.
– Не по наши души? – спросил кто-то негромко у колодца.
– Оружные…
– С возом оружные не ездят, дура. Купец, может…
– Какой купец, на ночь-то…
К мельнице телега подъезжала уже с хвостом. Следом, держась на почтительном отдалении, шло всё Замошье. Мужики – степенно, будто по своим делам мимо проходили. Бабы – открыто, с любопытством. Ребятня – вообще без стеснения, забегая вперёд и заглядывая в лица.
У мельничной избы телега встала.
Изба была крепкая, ухоженная. Наличники резные, дрова в поленнице уложены так ровно, будто их не кололи, а отливали. В окне горел огонёк. За избой темнела мельница, и вблизи Тимка разглядел то, чего не видно было с угора. Хоть колесо и стояло, но лоток был чищен, запруда держана, снасть смазана. Мельница была не брошена, как конь в стойле у хорошего хозяина: не ездят, а вычищен.
Тимка слез с телеги, размял ноги и пошёл к избе.
Дверь открылась раньше, чем он дошёл.
На пороге, пригнувшись под притолокой, встал высокий, сухой дед, с белой бородой по грудь и с такими бровями, что из-под них, как из-под стрехи, было толком не разглядеть глаз. В руке дед держал фонарь. Фонарём он повёл – по Тимке, по телеге, по верховым, по толпе, подтянувшейся к плетню, – и толпа под фонарём слегка осела назад.
– Ну? – сказал дед.
Голос у него был под стать бровям.
– Здорово, дедушка, – сказал Тимка. – Ты Велишка? Мельник?
– Я-то Велишка. – Дед поднял фонарь повыше, разглядывая Тимку, и то, что он разглядел, ему явно не понравилось. – А ты что за птица, что мне тут дедукаешь? Я с тобой гусей не пас.
– Тимофей я. Из столицы. – Тимка полез за пазуху за грамотой. – Вот, тут писано: мельница твоя теперь под дело идёт, под большой помол. Аким Захарович Колычев велел тебе меня пустить и…
Договорить он не успел.
– Велел? – тихо переспросил дед.
И у Тимки по спине, ещё до всякого крика, прошёл холодок – так тихо это было сказано.
– КОЛЫЧЕВ⁈ МНЕ⁈ ВЕЛЕЛ⁈
Фонарь в дедовой руке заходил ходуном, и тень от деда заметалась по двору, как чёрный пожар.
– Десять лет!.. – Дед шагнул с порога, и Тимка невольно отступил. – Десять лет ему моя мельница была тьфу! Дерьмо ему была моя мельница! Закрыть велел! На слом! «Перебирайся, Велишка, на большую, работником»! Работником – меня! Я на этих жерновах родился, у меня тут отец смолот… тьфу, отпет!.. А теперь чего⁈ Теперь, стало быть, понадобилась⁈ Так он даже сам не приехал! Он мне мальца прислал! С бумажкой! ВЕЛЕЛ он мне!
– Дед, ты грамоту-то хоть…
– В печку твою грамоту! – рявкнул Велишка так, что у плетня присела ребятня. – И сам за ней полезай! Явился! Сопля столичная! Тебе годов-то сколько – у тебя молоко на губах не обсохло, мукой присыпанное! Ты жёрнов от бабкиной задницы отличишь, нет⁈ Помольщик! Езжай, откуда приехал, и Колычеву своему передай…
И тут Тимку прорвало.
Он и так ехал заведённый ещё со стола, с фроловых улыбочек, со степановского ржача. Он всю дорогу мял в себе эту злость, как учили, и злость лежала смятая, тихая. А дед в неё попал с размаху. «Сопля». «Молоко на губах». Слово в слово, как цедили ему всю жизнь – на рынке, в подворотнях, у чужих прилавков, – все, кто смотрел сверху и не видел ничего.
– А ты на меня не ори! – Голос сорвался на первом слове и тут же выправился, став злым и звонким. – Наорался уже! Десять лет орёшь – и чего наорал⁈ Сидишь на мёртвой мельнице, как сыч, соседям по мешку мелешь и гордый ходишь! Гордый он! Колесо у него смазано! А толку с твоего смазанного колеса, дед⁈ Оно у тебя десять лет ВПУСТУЮ смазано!
– Ах ты ж!..
– Отец у него тут отпет! А мельница у тебя при жизни отпета, ты глянь на неё! Ей работать надо, а она у тебя как покойник прибранный – чистенькая и мёртвая! Я тебе дело привёз, дурень ты старый! Настоящее дело, какого в державе ни у кого нет, – а ты мне про Колычева орёшь! Да плевал я на твоего Колычева с его сынками! Я у него сегодня за столом сидел – там смеху много, а муки нет! Мука – вот она! – Тимка ткнул рукой в тёмную мельницу. – Тут она будет! А ты… ты…
Он задохнулся.
Стояла звенящая тишина. Всё Замошье от мала до велика стояло вдоль плетня, не дыша, и смотрело этот театр, какого тут не видали отродясь: как приезжий малец орёт на деда Велишку, на которого в деревне и кашлянуть-то боялись.
Дед стоял с фонарём. Брови его были неподвижны.
– Поговорил? – спросил он наконец.
– Поговорил, – сказал Тимка.
– Ну и я поговорил.
Дверь грохнула так, что с крыши ссыпалась солома, а в избе жалобно звякнуло. Огонёк в окне демонстративно погас, со стуком ставня.
Тимка остался посреди тёмного двора – с грамотой в руке, с телегой, и тремя охранниками, которые взирали на всё это, не слезая с сёдел.
– Зубастый, – с удовольствием сказал Гурьян в темноте.
А от плетня уже отделялся народ. Первым подошёл кряжистый мужик в накинутом кожухе, за ним ещё двое, и бабы подтягивались следом. По их любопытным, довольным лицам было видно, что вечер удался, такого в Замошье не показывали никогда.
– Слышь, парень, – сказал кряжистый, и в голосе его было глубокое уважение. – Ты это… ты кто ж такой будешь-то, что на Велишку голос поднял? Тут на него последний раз урядник орал, годов пять тому. Так дед его в запруде искупал.
Кряжистого звали Пахом, и он оказался старостой.
Через полчаса Тимка сидел в его избе на почётном месте, под образами, и изба была набита так, что запотели окна. Пришли все, кто сумел втиснуться. Мужики расселись по лавкам, бабы у печи, в сенях толкались, и в открытую дверь с улицы просовывались головы. Телегу с добром закатили во двор, коней развели по соседям, Гурьян с Осипом остались при сундуке, а Лёньку молодого отправили с Тимкой – и Лёнька теперь сидел у двери, ел пироги с щами и был счастлив, как может быть счастлив служивый, у которого служба сама себя несёт.
– … и он ему: «плевал я на твоего Колычева с сынками»! – в лицах пересказывал шустрый мужичок тем, кто не успел к началу. – А дед ему!.. А этот ему!..
– Да слыхали уже, Митрий, третий раз рассказываешь!
– Так хорошо же!
Хозяйка поставила перед Тимкой миску щей. Тимка ел, и слушал, а его открыто, по-деревенски и без стеснения разглядывали. Спрашивали тоже без стеснения: кто таков, из каких, чьих будешь, женат ли. На «семнадцать» бабы ахали и жалели, на «повар» – уважительно замолкали, потому что повар при такой охране – это, стало быть, повар непростой.
– Ты вот что мне скажи, Пахом Ерофеич, – сказал Тимка, отодвинув миску. – Про деда скажи. Что у них с Колычевым вышло? А то я, выходит, в чужую драку с разбегу влез, а из-за чего драка – не знаю.
Изба примолкла. Мужики переглянулись.
– Да как тебе сказать, – Пахом поскрёб бороду. – Тут длинно.
– А я никуда не тороплюсь. Ночь длинная.
И Пахом рассказал.
Выходило так. Мельница замошинская – старая, дедова в третьем колене. Велишкин дед её ставил, отец поднимал, сам Велишка на ней век отработал. И молола она на всю округу, пока Колычев – не этот, а покойный батюшка его – не поставил на большой воде свои мельницы, о двух поставах, с амбарами. Большим мельницам – большой помол, потому обозы пошли туда. А замошинской осталась своя деревня да ближние.
– Оно бы и ничего, – говорил Пахом. – Жить можно было. А годов десять тому Аким Захарыч удумал хозяйство, значит, устраивать. Считать начал. И насчитал, что мельница наша ему в убыток. Мол, запруду держи, снасть держи, а помолу – слёзы. И велел закрыть. Деду распорядился на большую мельницу идти, работником. Жалованье, говорит, положу.
– А дед?
– А дед его послал, – просто сказал Пахом. – Прилюдно. На торгу. Такими словами послал, что бабы неделю краснели. Мельница, говорит, дедова, и покуда я жив – жёрнов крутиться будет. Хоть для одной старухи молоть буду, а тебе, счетоводу, её не отдам.
– И что Колычев?
– А что Колычев. Осерчал, знамо. Только сносить не стал – то ли рука не поднялась, то ли счёл, что само помрёт. Помол весь к себе увёл, до последнего мешка: кто в Замошье к Велишке возил – тем на больших мельницах без очереди разрешили, а кто к деду продолжает ездить – тому и в лавке колычевской, и на торгу… ну, понятно что. Прижал, словом. Народ и отпал – жить-то надо. Теперь к деду возят три двора, у кого совести больше, чем страху. Марья-вдова возит, Кузьмичи, ну и я, грешный, когда стемнеет.
– Когда стемнеет, – повторил Тимка.
– А ты как думал. – Пахом развёл руками. – Мне с Колычевым не воевать, у меня деревня.
– А дед, стало быть, десять лет…
– А дед десять лет мелет три мешка в месяц и живёт бог знает с чего. Огород, рыба с запруды. Гордость ест его. – Пахом помолчал. – Ты вот на него накричал давеча… Оно, конечно, знатно вышло, чего уж. Только ты, парень, знай, на кого кричал. Дед снасть каждую неделю перебирает. Колесо смазывает. Лоток чистит. Десять лет – каждую неделю, как на службу. Мы уж привыкли, а приезжий бы спросил: на кой, дед, мёртвое колесо мажешь? А он мажет. Ждёт.
– Чего ждёт?
– А вот этого, наверное, и ждёт, – сказал Пахом и посмотрел на Тимку. – Только он тебе в этом до смерти не сознается.
Тимка сидел и молчал.
Щи остывали. Изба обсуждала вполголоса – про деда, про Колычева, про давешний крик, – а у Тимки внутри было тихо и погано. Он вспоминал свои слова, все по одному, и выходило, что не слова это, а натуральные плевки: «сидишь на мёртвой мельнице, как сыч». «Чистенькая и мёртвая». «При жизни отпета».
Он орал на деда – а попадал, выходит, не в упрямство. Он попадал в живое. В человека, который десять лет мажет колесо, чтобы оно было готово, – потому что бросить смазку значило согласиться, что всё кончилось. Что счетовод победил. Тимка знал это чувство телом. Вспомнился сарай, ржавое железо, лепёшки, которые он ненавидел и за которые дрался. Не за лепёшки дрался – за то, чтобы не согласиться с миром, который их тогда выбросил.
Дед был не сыч. Дед был такой же, как он. Только у Тимки его сарай кончился Сашкой, а у деда его сарай длился десятый год, и никакой Сашка к нему не приходил.
До сегодняшнего вечера.
– Пахом Ерофеич, – сказал Тимка. – А скажи: чем дед-то живёт сейчас? Мука у него есть? Своя, смолотая?
– Есть, поди. Кузьмичи о прошлой неделе рожь возили.
– А печёт он сам? Или носит кто?
– Сам, – подала голос хозяйка от печи. – Как бабка его померла, царствие небесное, – сам и печёт. Только хлеб у него… – она пожевала губами, подбирая слово повежливее, – сиротский у него хлеб. Мужицкий. Он в тесте-то не больно…
– Ага, – сказал Тимка.
И в голове у него, там, где с самого колычевского стола было темно и зло, вдруг стало светло и тихо, как в печи, когда прогорят дрова и останется ровный жар.
Испеки. Поставь рядом и молчи. Хлеб сам договорит.
Он поднял голову.
– Хозяюшка. А печь у тебя к утру истоплена будет?
– Дык с рассветом топлю, как всегда…
– Мне бы к твоей печи встать. С рассветом. – Тимка уже прикидывал: закваска с ним, в сундуке, в дорожном горшочке – подкормить с вечера, к утру подойдёт. – Мука найдётся? Я заплачу.
– Да что ж за всё-то платить, батюшка ты мой! – всплеснула руками хозяйка. – Становись да пеки! А чего печь-то будешь?
– Хлеб. Наорал я давеча на деда лишнего. Пойду утром извиняться – а с пустыми руками извиняться не приучен.
Изба одобрительно загудела: это по-людски, это поняли все.
– Хлебом Велишку не купишь, – предупредил Пахом. – Он у нас гордый.
– А я не покупать. Я извиниться и работать. – Тимка поднялся из-за стола. – Мельница-то под делом теперь, Пахом Ерофеич, хочет дед или не хочет. Вот с утра и начнём: он в избе гордый, а я на мельнице – при снасти. Поглядим, кто кого пересидит.
Мужики переглянулись, и кто-то хмыкнул с уважением, потому что пересидеть Велишку – на это в Замошье ещё не замахивался никто.
Тимка вышел в сени, к сундуку, – проведать закваску. Горшочек ехал хорошо. Закваска внутри жила, дышала. Пахло от неё южным теплом, от которого Лоренцо на турнире светился, как медный таз. Сто лет закваске. Через горы её несли, через море везли, а теперь вот – Замошье, сени старостиной избы, и завтра ей печь хлеб для упрямого деда.
– Работаем, бабушка Джулия, – сказал Тимка горшочку. – Не подведи.
Глава 18
Опару Тимка поставил с вечера, сразу как решил, – попросил у хозяйки муки и тёплой воды, покормил с дороги закваску, затворил опару в большой корчаге и укрыл у печи рушником. Опаре нужна ночь, ведь она не любит, когда торопят.
А с рассветом началось.
– Поднялась-то как, – сказала Лукерья Пахомовна, заглянув под рушник. – Шапкой стоит. Бодрая у тебя закваска, парень. Моя так не умеет.
– Южная потому что. Ей сто лет, тётка Лукерья. Мне её мастер один подарил, южанин, – его прабабка её через горы несла.
– Сто лет… – Лукерья Пахомовна наклонилась к корчаге и потянула носом. – То-то, я гляжу, дух не наш. У моей дух кислый, сердитый, а у твоей – весёлый какой-то. Ишь ты. Сто лет живёт и не старится. Людям бы так.
Дальше хозяйка встала к нему в подручные. Грела воду, сеяла муку, – а сама смотрела молча и цепко, как человек, который сам всю жизнь у квашни. И смотреть ей было на что, потому что Тимка делал всё не по-деревенски.
Сначала он смешал опару с мукой и водой, и вдруг оставил лохань в покое.
– Пусть мука с водой познакомятся, – сказал он, перехватив её удивлённый взгляд. – Им привыкнуть надо.
А вот потом пошла соль. Тимка развёл точно отмеренную горсть крупной соли в малом ковшике с водой и вылил эту влагу прямо на отдохнувшее, набухшее тесто. А затем принялся аккуратно вминать её, протыкая тесто пальцами до самого дна. Тесто довольно чавкало, послушно вбирая солёную воду.
Следом пошла обминка. Тимка не бил его кулаками, не месил до седьмого пота, как привыкли. Он подхватывал край мокрыми руками, плавно тянул вверх – тесто не рвалось, а тянулось длинным эластичным языком, – и складывал конвертом к центру. Повернул лохань, снова потянул, снова сложил. И опять оставил отдыхать.
Вот тут Лукерья не удержалась – мазнула пальцем по краю лохани, прихватила крошку сырого теста на язык и подняла брови.
– В самый раз. Это ж как ты меру-то берёшь, ни разу не попробовавши?
– Рука помнит. Я, тётка Лукерья, соль раньше глаза чую. Опыт у меня большой.
– Гляди-ка, – сказала она в пространство, потому что в избу уже набились две соседки и ребятня. – Мужик – а с тестом как с дитём. У меня свёкор покойный так снопы вязал, любо-дорого. А этот с тестом. А ну, мелкота, брысь от печи, не застите!
– Печь протопилась? – спросил Тимка.
– А то. Я с темна топлю.
Печь у Лукерьи была добрая, большая, с ровным жаром. Тимка выгреб угли, подмёл под мокрым помелом, кинул на пробу щепоть муки – мука зазолотилась и не сгорела. То, что надо.
Хлебы он сажал осторожно – три больших круглых хлеба, надрезанных поверху крестом. Изба к этому времени была полна. Соседки уже сидели вдоль стен, ребятня на полатях, в дверях топтался Лёнька-охранник, посланный Гурьяном «глянуть, чего там», да так и застрявший.
– А крест на кой? – спросила соседка.
– Дорогу показываю. Не надрежешь – хлеб себе бок порвёт, где сам захочет. А так – растёт, куда велено.
– Ишь. Хлебом командует.
Заслонка встала на место, и потянулось ожидание.
Ждать Тимка умел, а изба не умела: соседки извелись, хозяйка дважды порывалась глянуть одним глазком и дважды была остановлена. А потом из-за заслонки поплыл запах, и в избе стало тихо.
Запах был хлебный – и не хлебный. В нём ощущалась и тонкая, весёлая кислинка, от которой рот наполнялся слюной раньше, чем голова понимала, что происходит. В нём было что-то от южного солнца, которого тут никто не видел, – но узнали все.
– Господи, – тихо сказала соседка Матрёна. – Это чем же это?..
– Хлебом, Матрёна, – так же тихо ответила Лукерья Пахомовна. – Хлебом. Я такого и на свадьбах не нюхала.
Когда Тимка вынул тёмно-золотые хлебы, с треснувшим по кресту верхом, – изба выдохнула. Он сбрызнул корки водой, накрыл рушником и объявил страшное:
– Час не трогать. Остыть должен.
– Час⁈ – ахнула хозяйка, хотя прекрасно знала, что свежий хлеб отстояться должен. – Да я ж помру!
Час Замошье не выдержало – выдержало полчаса. Потом хозяйка взбунтовалась, и Тимка сдался. Отрезал горбушку, потом ломоть, потом ещё, потому что рук тянулось много.
Он смотрел, как они едят.
Лукерья Пахомовна откусила, замерла и села на лавку, где стояла. Матрёна понюхала ломоть, откусила с краешку и заулыбалась. Ребятня смолотила свои куски молча, с той скоростью, от которой у Тимки заныла старая рана на душе. Лёнька у двери жевал, и счастливо улыбался, явно вспоминая что-то своё.
– Из моей муки, – сказала хозяйка, глядя на ломоть. – Из моей же муки. Я её всю жизнь пеку – у меня кирпич, а у него вон чего. Как же это, парень?
– Мука у тебя хорошая. Ей помочь только надо: закваска, вода, руки, время. Хлеб не из одной муки состоит.
– Помочь… – Лукерья Пахомовна покачала головой и вдруг глянула на него остро, по-бабьи проницательно. – А второй-то хлеб кому? Два пёк, на стол один пустил, второй в рушник завернул. Я видала.
Тимка поднялся из-за стола.
– А вторым я пойду извиняться, тётка Лукерья.
И взял с лавки тёплый, завёрнутый в чистый рушник хлеб.
До мельницы Тимку провожало пол-Замошья.
Шли, правда, не с ним – шли поодаль, по своим внезапным делам. Ребятня не притворялась вовсе – бежала следом открыто и на подходе к мельнице рассыпалась по плетням, занимая места. Замошье желало продолжения вчерашнего театра, и Замошье его получит – только не такое, как ждёт.
Тимка шёл с хлебом на руках и репетировал про себя.
Выходило плохо. Слова были какие-то не его: «погорячился», «не серчай»… Он их бросил. Как выйдет, так и скажет. Сашка вон никогда не репетирует… Ну так на то он и Сашка.
Дедов двор был пуст. Ставень на окне так и стоял закрытый со вчерашнего, но из трубы шёл дым и у крыльца, на колоде, лежал топор, которого вчера не было. Дед был дома и на ногах.
Тимка поднялся на крыльцо и постучал.
Тишина. Только за дверью, в глубине избы, что-то стукнуло и затихло – нарочито затихло, всем своим молчанием сообщая: нет никого, и не было, и не будет.
– Дед. Это я, Тимофей. Который вчерашний.
Тишина стала плотнее.
– Дед, я знаю, что ты там. У тебя печка топится.
За дверью помолчали, а потом сказали:
– Уйди. Сказано было.
– Уйду. – Тимка переступил, поудобнее перехватывая хлеб. – Я на два слова, и оба короткие. Первое – прости. Я тебе вчера наговорил лишнего. Про мельницу твою – что мёртвая, что отпетая… Это неправда. Ты её десять лет живой держишь. Я такого не видал никогда. Я это… не разглядел сгоряча, а наговорил. Прости, короче.
Тишина за дверью изменилась. Ничем не выдала себя – а изменилась. Дед явно слушал.
– А второе слово такое. Я тебе хлеба принёс. Сам пёк, утром, у старосты. Не подлизаться – не думай. Просто я извиняться с пустыми руками не приучен, у нас на Слободке это последнее дело. Я его тут оставлю, на приступке. Хочешь – ешь, хочешь – курам скроши, хлеб не обидится. И я не обижусь.
Он положил свёрток на приступок у двери.
– Всё. Слова кончились. – Тимка спустился с крыльца и уже снизу, обернувшись, добавил: – Я на мельницу пошёл, дед. Работать надо, у меня время горит. Ты приходи, когда решишь. Снасть я твою беречь буду, слово даю.
Дверь не открылась. Дед не вышел, не крикнул вслед, не громыхнул ничем, – но и «уйди» второго не было, и Тимка решил считать это добрым знаком.
Он пошёл через двор к мельнице, и Замошье на плетнях провожало его взглядами, в которых читалось лёгкое разочарование, потому что второго развлечения не случилось. Зато у самой мельницы обнаружился Гурьян с Осипом и Лёнькой – при телеге, при сундуке. Гурьян стоял, задрав голову, и разглядывал мельницу с видом человека, которому сказали охранять неведому зверушку.
– Ну что, – сказал Гурьян. – Помирились?
– Пока нет. Но хлеб взял… возьмёт. – Тимка стянул с телеги рогожу, под которой ехал инструмент. – Мужики, подсобите. Сундук – под навес надо перенести, чертежи мне сюда, и верёвку с саженью. Обмерять будем.
– Мы, вообще-то, охрана, – заметил Осип без особой, впрочем, надежды.
– Вот и охраняйте сундук. По дороге до навеса.
Лёнька заржал. Гурьян хмыкнул в бороду, поплевал на ладони и взялся за сундук первым.
А Тимка толкнул мощную мельничную дверь на кованых петлях, и вошёл в полутьму, где пахло старым деревом, мучной пылью и водой из-под запруды.
– Ну, здравствуй, что ли. Показывай, какая ты у деда.
Внутри мельница оказалась больше, чем снаружи.
Свет падал из двух окошек под кровлей, косыми столбами, и в столбах плавала вечная мучная пыль – даже теперь, через десять лет, мельница не выдохлась до конца. Посередине, на мощном рубленом станке, сидели жернова под деревянным кожухом. Над ними – ковш засыпки. Сбоку – сходни к валу, за стеной возилась вода в пустом лотке. Всё было на месте. Стояло, как войско на смотру, – старое войско, из отставных, но выправку держали.
Тимка обошёл жернова кругом, снял кожух, посветил себе лучиной.
Камни были стёрты. Насечка выглажена до лысин, борозды сошли на нет – этими камнями молоть было можно, а хорошо молоть – нельзя, к сожалению. Тимка провёл по камню ладонью, и ладонь рассказала остальное. Всю насечку нужно делать заново, под новое производство. Вот первая работа и есть.
Он развернул на верстаке у окна сашкины листы, придавил углы гирьками – и пошло.
Сажень, верёвка, уголёк. Тимка мерил и записывал: высоту станка, ход ковша, где встанет бурат – вот тут, вдоль стены, под уклоном, чтоб самотёком с жерновов… нет, не выйдет самотёком, высоты не хватает, надо станок бурата ниже рубить или желоб городить… Он ползал по мельнице, лазил под сходни, свешивался к валу, чихал от пыли, спорил сам с собой вслух – и не сразу услышал, что дверь скрипнула.
А услышав – не обернулся.
Спиной он чувствовал, что в дверях стоят. Стоят и смотрят, и молчат – по-хозяйски. Долго стоят, минуты две уже.
– Шестерню от привода куда думаешь? – спросил Тимка, не оборачиваясь и продолжая мерить. – Я по чертежу смотрю – от главного вала брать, а у тебя вал вон где, а бурат сюда просится. Далеко. Ремнём тянуть – ремень на такой длине хлябать будет.
Молчание за спиной сделалось изумлённым.
– Ты с кем это разговариваешь, сопля? – осведомился дед.
– С тобой, дед. Больше тут не с кем, а сам с собой я уже наговорился. – Тимка выпрямился, отряхнул колени и повернулся. – Вот, гляди. Бурат – сито такое, барабаном выглядит, крутиться должен от воды. Встанет сюда. А привод не сходится. Ты свою мельницу полвека знаешь – ну и как бы ты тянул?
Велишка стоял в дверях – высокий, тёмный против света, брови стрехой. В избе он, судя по всему, собирался ругаться, и вошёл-то как на ругань, грудью вперёд. А ругаться было не с кем. Никто не оправдывался, не лебезил и не дерзил. Стоял посреди его мельницы перепачканный мукой пацан, тыкал угольком в чертёж и спрашивал про привод – так, будто они уже год работают вместе и поругаться успели трижды.
– Руки, – сказал дед наконец, но уже без вчерашнего рыка. – Руки убери от снасти. Кто тебе дозволил тут лазить?
– Колычев. – Тимка сказал это без вызова. – Грамота у меня, ты её в печку велел, помнишь? Только знаешь что, дед… Давай я тебе лучше расскажу, как оно всё на самом деле. А то ты вчера половину услышал, да и ту не ту.
– Не о чем нам…
– Есть о чём. – Тимка присел на край верстака. – Ты вот думаешь: Колычев чего-то удумал, пацана прислал, мельницу отобрать хочет. Так? А оно наоборот, дед. Слушай, как оно было.
И Тимка рассказал.
Про Сашку – кто такой Александр Веверин и что он в столице поднял. Пятнадцать родов за одним столом, и Колычев среди них не первый, а один из. Про то, что муку, какой в державе нет, Сашка задумал, а его, Тимку, послал ставить. Чертежи они разработали, инструмент он дал. Про стол колычевский и как хозяин при сынках развернул – «основные мельницы не дам, а вот тебе за Замошьем развалюха, езжай, позорься». Про Фрола с его улыбочками и про Степана, который ржал.
– … они меня, дед, сюда спихнули, чтоб я обгадился. Понимаешь, нет? Мельница твоя для них – насмешка. Они меня к тебе не работать послали – они меня к тебе позориться послали. Дураком выставить и меня, и отца моего. Расчёт у них такой: пацан с дедом перегрызутся, дело сдохнет, и можно Веверину развести руками – мы, мол, пробовали, не вышло. И всё останется по-ихнему. Три мельницы, серая мука, и ты тут до смерти будешь по три мешка в месяц молоть.
Дед стоял и молчал. Брови его были неподвижны, но под бровями в глазах мысли уже ворочались.
– А я, дед, позориться не намерен. Нет у меня такой возможности, – сказал Тимка. – Я на этой мельнице крупчатку поставлю. На твоей – потому что другой мне не дали, а эта, к слову, лучше ихних трёх. У тебя хоть снасть смазана, а у них, я видал, амбары богатые да остальное подзапущенное. Сделаю с тобой – хорошо. Не станешь помогать – сделаю без тебя, вокруг тебя, мимо тебя, как хочешь. Времени у меня мало. А когда сделаю… – он усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого, – мы ещё поглядим, дед, возить ли эту муку Колычеву. Мука-то не его будет. Мука будет наша. Я отцу скажу, что помощи мне не было, что Колычев не заинтересован вместе работать. И может, её вообще через старосту в уезд повезу, а Аким Захарыч пусть постоит у своих трёх мельниц да посчитает, счетовод хренов.
Вот тут дед шевельнулся.
Он прошёл от двери к жерновам. Постоял над снятым кожухом. Провёл ладонью по камню.
– Насечка сношена, – сказал дед в пространство.
– Сношена, – согласился Тимка. – Перебивать всю. Под крупчатку – мелкую и частую, у меня расписано, какую.
– Камень подымать надо. Бегун у меня один добрый лежит, запасной, отцов ещё… – Дед осёкся, недовольный, что сказал лишнее. Помолчал. Потом повернулся, и из-под бровей на Тимку глянули светлые, злые, живые глаза. – Ремнём тянуть нельзя. Хлябать будет, верно смекнул. От вала – деревянной шестернёй на промежуточный валок, а с валка уже на твой барабан. Валок под сходнями пустим, там место есть. Дед мой так сукновальню тянул, покуда не разобрали.
Он ещё постоял, жуя бороду. И сказал – сварливо, глядя в сторону, тоном человека, сдающего крепость и желающего, чтобы все понимали, что он её именно сдаёт, а не бежит:
– Ладно. Показывай, что у тебя там нарисовано. Только руками в снасть – при мне. Один чтоб не лазил.
Тимка молча подвинул на верстаке чертежи.
И заметил – краем глаза, с самым серьёзным лицом, какое сумел удержать: из кармана дедовой свитки торчал угол чистого рушника.
Хлеб дед взял.
Чертежи Тимка разложил на верстаке по порядку – как Сашка учил. Сперва общий, потом по узлам.
Дед подошёл, глянул – и завис.
Тимка знал, на что он смотрит. На первом листе была изображена мельница целиком, в разрезе, – сашкина рука, ровные линии, всё подписано. Вода, колесо, вал, жернова, а дальше то, чего дед в жизни не видел: наклонный барабан во всю стену, желоба, рукава, и внизу – четыре сусека вместо одного.
– Это чего? – Дед ткнул пальцем в барабан.
– Бурат. Сито, только само сеет. Барабан, обтянутый тканью, стоит под уклоном и крутится от воды. Мука с жерновов сыплется внутрь, мелкое проходит сквозь ткань, крупное катится дальше и выходит с конца. Никаких баб с решетами. Мельница сама мелет – сама и сеет.
Дед смотрел на барабан долго. Потом сказал недоверчиво:
– Это сколько ж ткани надо. И какой? Редину натянешь – она тебе всё подряд пропустит, полотно – забьётся к обеду.
– А вот. – Тимка выложил на верстак свёрток, размотал холст.
Шёлк лёг поверх чертежей. Дед посмотрел на него. Пощупал край осторожно.
– Это чего у тебя тут… шёлк, что ли?
– Шёлк.
– Ты сдурел? – спросил дед почти с уважением. – Ему цена – как моей мельнице со мной вместе. Его на сарафаны берут, бояре. А ты его – в мучную пыль?
– В том и суть, дед. Гляди сюда. – Тимка поднял шёлк против окна, к свету. – Видишь, какая ткань? Нитка к нитке, дырочка к дырочке, все одинаковые. Ни редина, ни волос так не могут – там ячея гуляет. А тут – как отмерено. Что через него прошло, то всё одного зерна. Понимаешь? Не «примерно просеяли» – а всё как одно.
Дед взял шёлк, поднёс к глазам, поглядел на свет сам.
– Мелкая ячея-то, – сказал он наконец. – Дюже мелкая. Через такую какая мука пройдёт? Пыль одна пройдёт.
– Во! – Тимка даже пальцем щёлкнул. – Вот ты сам и сказал. Пыль и пройдёт. Только не пыль это, дед, а самая суть. Теперь главное слушай, как оно всё вместе работает.
Он придвинул второй лист, где были жернова крупно, с зазором, с подписями.
– Мелем два раза. Первый раз – камни раздвинуты. Не трём зерно, а рушим. Так шелуха слезает лоскутами, нутро колется на крупку. Для того и зерно перед помолом сбрызгиваем водой и даём отлежаться. Шкурка отмокнет, станет вязкая, как кожа, и сойдёт целиком, а не в труху.
– Мочить зерно перед помолом, – повторил дед. – Зерно. Перед помолом. Мочить.
– Чуть, дед. Сбрызнуть и выдержать. Сухая шелуха крошится и мешается в муку – вот откуда серость.
Дед открыл рот. Закрыл. По лицу его было видно, что всё это противоречит его опыту, – и что ответить ему нечем, потому что про сухую шелуху, которая крошится в муку, он знал лучше всех на свете. Он с этой серостью полвека воевал и полвека проигрывал.




























