444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 6)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7

Я проснулся до света – привычка, выработанная за две жизни.

Гришка спал рядом, уткнувшись мне в бок. Во сне он хмурился и шевелил губами – считал, наверное. Я подоткнул ему одеяло, и он, не просыпаясь, сказал строго:

– Двести пятьдесят.

– И ещё чуть-чуть, – согласился я.

Он почмокал и повернулся лицом в подушку.

Я оделся и вышел на двор.

Двор стоял серый и тихий. У сенного сарая владычник на карауле кивнул мне, не двигаясь с места. Пахло росой, дымком и лошадьми. А над рощей, где варница стоит, небо снизу подсвечивалось рыжим.

Демьян уже топил.

Я дошёл до ключа по мокрой тропе. Печник сидел на корточках перед топкой и кормил её щепой. Закидывал по одной и глядел, и слушал.

– Ты спал вообще?

– Спал, а как же. – Он не обернулся. – До петухов тут посидел, потом сходил, лёг, полежал, послушал, как в доме храпят, и вернулся. Не спится мне при ней, Александр Владимирович. Она первую ночь одна стоит, мало ли чего.

– Чего, например?

– Ну мало ли. – Демьян подложил щепку. – Осядет неровно. Шов поведёт. Она ж живая пока, раствор в ней ходит. Это потом она камнем станет, а сейчас она как жеребёнок – оставь одного на ночь, он обязательно себе чего-нибудь сломает. Или сожрёт, чего не надо.

– Печь-то что сожрать может? – улыбнулся я, но понимал его прекрасно.

– Печь? – Демьян наконец повернулся, и по лицу было видно, что я спросил глупость. – Печь, милый мой, всё может. Ты вот спишь, а в неё сырость натянуло. Или мышь в поддувало залезла, свила там себе – а ты потом топишь и думаешь, отчего тяга дурная. Я в Вольном Граде одному купцу трубу перебирал, так там галка целое хозяйство устроила, с ложкой. Откуда ложка – до сих пор не знаю.

– К полудню просохнет?

– К полудню звенеть будет. Постучишь – она тебе как колокол ответит. – Он поднялся, отряхнул колени и посмотрел на печь с гордостью, которую даже не прятал. – Ты иди поешь, Александр Владимирович. Ты мне с утра не нужен, ты мне нужен, когда рассол пойдёт. А то стоишь над душой, как дед. Мне одного деда хватает.

– Дед где, кстати?

– А вон, в ларях сидит с рассвета. Ходит от ларя к ларю и пробует. Наберёт в горсть, подержит, сплюнет, головой покачает – и к следующему. Как жених на смотринах, ей-богу.

Дед обнаружился у второго ларя. Он стоял, опершись на палку, и смотрел на воду с таким недоверием, будто солнце с запада встало.

– Ну? – сказал я.

– Чего «ну»? – Он не обернулся. – Ходишь тут, нукаешь. Крепчает твоя вода, вот чего. Со вчерашнего крепчает, я разницу языком слышу, у меня язык на рассол верный, я им всю жизнь пробую. – Он зачерпнул, подержал во рту, сплюнул и покачал головой. – Стоит себе, зараза, и крепчает. Без дров и огня. Задаром. – Он повернулся ко мне, и в глазах у него была самая настоящая обида. – Я, боярин, семьдесят лет прожил. Из них полсотни я дрова к варнице возил. Зимой возил, по пояс в снегу возил, лошадь у меня в овраге ногу сломала – я сам возил, на себе. А оно, выходит, вот как можно было. Корыто насмолил и жди.

– Зимой мороз то же самое сделает. Даже быстрее, потому что ночью вода плохо испаряется. Ночью прихватит, утром лёд снял – рассол крепче стал.

– И мороз, стало быть, на тебя работает.

– И мороз.

– Тьфу. – Дед переставил палку. – Слышь, боярин, а чего-нибудь в этом деле по-старому останется? Или всё, что я умел, – всё псу под хвост?

– Лопата останется. Соль снимать, как снимал, рука нужна твоя. Просто дурь из дела уйдёт, чтобы на пупу не тащить всё, а ремесло останется.

– Дурь, – повторил Спиридон с чувством. – Ну-ну. Иди ешь, боярин, вон в доме гремят уже. К полудню приходи. К полудню и поглядим, у кого тут дурь, а у кого ремесло.

В доме гремели.

Гремела в основном Настасья Фёдоровна – она носилась между поварней и горницей, за ней носились две девки, и все трое что-то несли. Судя по всему, всё это было для Игната. На столе перед ним уже стояли узел, второй узел, холстина с пирогами и меховой плащ.

Плащ меня добил. Я с трудом удержался, чтобы не засмеяться.

– Настасья Фёдоровна. На дворе май.

– А ночи! – Она даже не сбилась с шага. – Ночи-то холодные! Он в лагере спать будет, на земле небось, а земля тянет! У меня дед от земли спину сорвал, всю жизнь потом креститься не мог, рука не поднималась!

– У Вяземского в лагере шатры.

– Вот в шатре и постелет! Шатёр – он от дождя, а от земли он что? От земли только мех и спасает!

Игнат сидел над кашей и в разговоре не участвовал. На меня он не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел – выбрал точку на стене и пялился в неё.

Зато остальной стол жил.

Митька уплетал так, что за ушами трещало, и между ложками рассказывал Гришке про то, как егеря зимой волков обкладывают. Гришка слушал, открыв рот, и каша у него стыла.

– … и вот они флажки вешают, красные, по всему лесу, на верёвке. А волк красное чует и через флажки не идёт. Боится.

– А чего боится? Это ж тряпка.

– А вот боится, и всё. Так и берут его: флажками обложат, а с одной стороны стрелки стоят.

– Умный бы понюхал и пошёл, – сказал Гришка рассудительно. – Тряпка и тряпка. Я бы понюхал и пошёл.

– Так то ты. Ты не волк.

– Я хуже, – сказал Гришка со скромной гордостью. – Мне Савва говорил.

Аглая сидела с краю, перед ней рядом с миской лежала раскрытая тетрадь, и она ела, не глядя в ложку, потому что глядела в столбцы.

– Аглая Петровна. За едой считать вредно.

– Я не считаю. – Она быстро глянула на меня и опять в тетрадь, и щёки у неё порозовели, но тетрадь она не закрыла. – Я проверяю. Александр Владимирович, у меня по дровам не сходится, я со вчерашнего вечера бьюсь. Кузьма сказал: на седмицу двадцать возов. А я считаю по вашему уставу, как там расписано, на три листа, – и у меня выходит четырнадцать. Я три раза пересчитала, я уж думала, где-то в столбце вру, – нет, четырнадцать.

– А почему у Кузьмы двадцать?

– Он с запасом кладёт. Говорит, что дождь пойдёт, дрова намокнут, привезут не те, половина осины какой-нибудь сырой – вот тебе и запас.

– Правильно говорит. А почему споришь тогда?

– Потому что запас тоже надо считать, а не класть на глазок. – Она сказала это твёрдо, забыв смущаться. – Шесть возов на глазок – это не запас, а дыра. В неё сперва дрова утекут, потом сено, потом всё остальное. Запас должен быть записан отдельной строкой, тогда он запас.

Пётр Игнатьевич поперхнулся кашей.

– Это она в кого такая? – спросил я его.

– Не в меня, – сказал он, откашлявшись. – Я до вашего приезда счёт раз в год смотрел, на Покров. Погляжу, повздыхаю и закрою до следующего Покрова.

– Теперь будешь каждую седмицу смотреть. Вдвоём с ней: она считает, вы решаете.

– Слышала, Аглаша? – Пётр Игнатьевич подмигнул дочери. – Повышение тебе вышло.

Аглая покраснела окончательно и уткнулась в тетрадь, но тетрадь при этом придвинула поближе.

Настасья Фёдоровна тем временем зашла на новый круг – теперь с сорочками.

– … и вот тут две, простая и тонкая. Тонкая на праздник, вдруг там праздник какой случится, не будешь же ты как мужик сидеть. И не давай никому стирать, слышишь? Там одни мужики, они рвут. Ты бабу найди, заплати ей, пусть она…

– Матушка.

– … и пироги сегодня съешь, они завтра зачерствеют, я с яйцом клала, ты с яйцом…

– Матушка!

Стол притих.

Игнат положил ложку. Он был бледный, и желваки у него ходили.

– Я в лагерь еду, – сказал он тихо и раздельно. – Не на праздник. Меня туда в наказание отправляют. Ты можешь это не праздновать?

Настасья Фёдоровна застыла с сорочкой в руках.

– Я не праздную, – сказала она растерянно. – Я собираю. Как же не собрать-то, ты ж на полгода…

– Ты хоронишь. С причитаниями, с пирогами. Как на войну провожаешь, честное слово. – Он отодвинул миску, и ложка звякнула о край. – Соберите просто вещи. Без пирогов и плаща. Один узел.

И вышел из-за стола, задев лавку.

Настасья Фёдоровна осталась стоять с сорочкой. Губы у неё дрожали, и она смотрела на дверь. Она явно собиралась заплакать, но передумала, потому что при чужих нельзя.

– Пироги возьмёт, – сказал Гриша в тишине.

Все посмотрели на него.

– Чего? – Гришка пожал плечами. – Возьмёт, куда денется. Дорога длинная, а пироги с яйцом. Доедет до первого леса, вспомнит про них и вернётся… не, не вернётся. Ну, значит, будет жалеть.

Настасья Фёдоровна издала звук – среднее между всхлипом и смехом, – махнула на него сорочкой и ушла в поварню.

Пётр Игнатьевич проводил её взглядом и повернулся ко мне. Заговорил вполголоса:

– Александр Владимирович. Может, я с ним поговорю всё-таки? Перед дорогой, наедине. Скажу чего-нибудь… отцовское.

– А есть что сказать?

Он подумал, глядя в стол.

– Нет, – признался он. – Всё, что я умею говорить, он уже слышал сто раз. А того, что надо бы, я говорить не умею. Меня самого этому не учили, Александр Владимирович. Мой отец со мной за всю жизнь два раза говорил. Когда женил и когда помирал.

– Тогда не говори. Вяземский скажет. У него голос поставлен, до одного долетит.

– А если он там сбежит? Или наделает чего сгоряча? Он же гордый, он же…

– Сбежит – значит, сбежит, и это тоже будет ответ. – Я доел и отодвинул миску. – Это его наука, Пётр Игнатьевич, не твоя. Ты своё вчера отстоял, с досками. Теперь его черёд стоять.

Пётр Игнатьевич покивал, но поверил не сильно.

В сенях загрохотало, дверь распахнулась, и в горницу влетел Митька, который, оказывается, успел уже выскочить во двор.

– Батюшка! Едут! – Он налетел на лавку, удержался за стол и выпалил, тыча рукой в окно: – По дороге едут, от столицы! Возки, три штуки, богатые, с верхом, и верховые при них, четверо! Я с ворот смотрел – прямо к нам заворачивают, уже мост прошли!

– Кто едет-то? – Пётр Игнатьевич поднялся.

– А я знаю? Возки чужие, я таких не видал. На переднем герб какой-то, птица не птица…

– Свят-свят-свят. – Настасья Фёдоровна вылетела из поварни, на ходу срывая передник. – Гости! Гости, а у меня не прибрано, у меня тесто стоит, у меня Игнатовы узлы посреди горницы! Дуня! Дуня, беги перины взбивать!

– Да погоди ты с перинами, – сказал Пётр Игнатьевич. – Может, они мимо. Может, им дорогу спросить.

– Три возка – дорогу спросить⁈

Я тоже никого не ждал. Вышел на крыльцо, посмотрел на дорогу и увидел на дверце первого возка герб Воронцовых.

Возки вкатились во двор один за другим и встали. Верховые – я узнал людей Воронцовых, старший у них был Прохор, я его видел в столице у ворот – спешились и разобрали поводья.

Двор замер. Мужики, шедшие к ключу, остановились посмотреть. Настасья Фёдоровна застыла на крыльце с передником в руке, не зная, бежать ей к гостям или обратно к тесту.

Дверца первого возка распахнулась изнутри, не дожидаясь, пока откроют, – и наружу, подобрав юбки, выбралась Наталья Сергеевна Воронцова.

Она спрыгнула на землю, оступилась в колее, взмахнула руками, устояла. Огляделась. Увидела меня на крыльце.

И я прямо увидел, как у неё из головы вылетает заготовленная речь. Вся, целиком, с обращением и поклоном. Она застыла, смешно округлив глаза.

– Ой, – сказала Наталья Сергеевна.

– Доброе утро.

– Мы… это… – Она набрала воздуха. – Мы тут ехали…

– Мимо?

– Нет! – Она возмутилась так искренне, что сзади, в возке, кто-то хрюкнул. – Не мимо! Мы к вам! Специально!

Из второго возка тем временем величаво вышла Ольга Шереметева с кожаной папкой под мышкой. Из третьего вышла заспанная Марфа Голубцова, за ней выбралась круглая девка с испуганными глазами, огляделась и мелко перекрестилась на наш двор.

– Наташка!

Гришка слетел с крыльца мимо меня, как снаряд из пращи, промчался через двор и врезался в Наталью Сергеевну с разбегу. Она охнула, поймала его и обняла.

– Ты чего приехала? Ты насовсем? А мы соль варим! Сегодня будем варить! Прямо сейчас! У меня лопата своя есть с дырками, мне Кузьма вырезал! Вместо шумовки! Шумовка маленькая!

– С дырками – это правильно, – сказала Наталья Сергеевна.

– А то! Это чтоб вода стекала, а соль оставалась. Это я придумал. Ну, почти я.

Пётр Игнатьевич сошёл с крыльца, на ходу принимая вид хозяина, которому каждый день сваливаются на голову три боярышни из столицы.

– Милости просим, – сказал он с поклоном. – Одоевский, Пётр Игнатьевич. Чем обязан… такой чести?

– Воронцова, Наталья Сергеевна. – Она наконец вспомнила, как это делается, и поклонилась в ответ. – Это Шереметева Ольга Игоревна и Голубцова Марфа Фёдоровна. У меня письмо от батюшки. – Она полезла в возок, вытащила свёрнутый лист и вручила. – Он там всё написал. Ну, почти всё.

Пётр Игнатьевич развернул, пробежал глазами, и брови у него поднимались по мере чтения.

– «…принять как родных», – прочёл он вслух. – «…и приглядеть, чтобы дочь моя не устроила чего-нибудь, из-за чего мне потом перед вами будет неловко». – Он поднял глаза. – Это как понимать, Наталья Сергеевна?

– Это батюшка шутит, – сказала Наталья Сергеевна с достоинством. – У него такие шутки.

– Он не шутит, – сказала Марфа сзади. – Она в четырнадцать лет на медвежью потеху через забор…

– Марфа!

– А что? Это же смешно.

– Это было давно!

Настасья Фёдоровна на крыльце уже отмерла и перешла в наступление:

– Да что ж вы на дворе-то стоите! С дороги! Умыться, откушать! Дуня! Дуня, неси… всё неси! Пётр, что ты встал, вели возки закатить! Ох, а тесто у меня…

– Настасья Фёдоровна, – сказал я. – Не суетитесь с едой. Они не голодные.

– Как это не голодные? С дороги – и не голодные⁈

– Мы голодные! – быстро сказала Марфа.

– Мы очень голодные, – подтвердила Наталья Сергеевна. – Но потом. Сначала дело.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как она собирается. Это было заметно: плечи назад, подбородок вверх, руки сцепила, чтоб не махать. Голос Арены выходил на помост.

– Александр. Мы приехали по делу. По настоящему. Только я тебя прошу. Ты сначала выслушай до конца, а потом говори, что мы дуры.

– Договорились, – мне уже стало очень интересно и я приготовился слушать.

Наталья Сергеевна набрала воздуха.

– Александр. Ты уехал, и все при деле, а мы остались, и мне было так скучно, что я чуть не начала вышивать, но это неважно. Важно вот что. У тебя через месяц будет товар. Соль, сыр, паста – и никто в столице не знает, что это такое! Ты привезёшь, поставишь на прилавок, человек подойдёт, спросит: что это? Ему скажут: паста. А он…

Ольга молча раскрыла папку и протянула мне лист.

На нём был обыкновенный мужик, который наклонился над миской. Крупные руки разламывают ломоть, брови подняты, рот приоткрыт – человек уже проглотил и теперь удивляется. Но в миске пусто.

Наталья Сергеевна что-то говорила ещё, а я смотрел на лист и уже не слушал, потому что всё, что она хотела сказать, лежало у меня в руках.

Реклама. Вот как это называется в мире, где я родился. Здесь это не называется никак, потому что здесь этого нет. Здесь товар лежит на прилавке и ждёт, пока про него спросят. А эти трое придумали, чтобы товар сам приходил к человеку в голову – раньше, чем человек дойдёт до прилавка. Девчонки придумали рекламный плакат, по законам, которые тут напишут лет через пятьсот.

Молодцы. Мне нравится. Я бы продал и так через сарафанное радио, но когда есть ещё и реклама, это намного лучше.

– … и поэтому нам нужна натура, потому что Оля из головы рисует враньё, то есть не враньё, а…

– Согласен, – сказал я.

Наталья остановилась на полуслове, с открытым ртом.

– Что?

– Согласен. Дело нужное, беру его в роспись. – Я отдал лист Ольге. – Марфа, к вечеру напиши, что нужно твоему батюшке. Подпишу, приложу печать. Ольга – за рощей варница, рисуй кого хочешь, к листам ближе трёх шагов не подходить, там кипяток.

– Но я же… – Наташка посмотрела на подруг, будто проверяя, все ли это видели. – Я же не договорила. У меня ещё было. Много.

– Доскажешь вечером, но я и так всё понял.

И тут от рощи долетел голос Демьяна – печник орал так, что было слышно через триста шагов:

– Александр Владимирыч! Звенит! Иди сюда, она звенит!

Гришка сорвался с места, на полпути развернулся, подбежал к Наталье Сергеевне и взял её за руку.

– Пошли! Я тебе всё покажу! Там сейчас такое будет!

– Какое?

– Белое!

* * *

Демьян стоял возле печи с торжественным лицом и стучал костяшками по кладке – сначала у топки, потом посередине, потом у трубы.

– Слышишь? – сказал он мне вместо приветствия. – Слышишь, как отвечает? Утром глухо было, сыро. А теперь звон. Просохла, голубушка. Можно грузить.

– Топи на полный.

Демьян открыл топку и сунул первую охапку. Огонь взялся сразу и пошёл вдоль печи вглубь – тяга сперва загудела, потом легла в ровный гул.

Двор стянулся к варнице. Собрались толпой вокруг – поглазеть.

Пётр Игнатьевич встал возле печи, Митька рядом, Настасья Фёдоровна поодаль. Девчонки втроём стояли у ларей, где я велел, – в трёх шагах. Гришка держал Наташу за руку и объяснял ей где топка, где листы, где перелив, кто такой Демьян и почему на деда нельзя обижаться.

Никита с мужиками подкатили первую бочку. Рассол в ней стоял с серой плёнкой поверху.

– Отруби давали?

– Давали, как учил. – Никита снял черпаком грязь, вылил в канаву. Под грязью рассол стоял прозрачный, чуть желтоватый. – Так?

– Так. На первый лист наливай теперь. Тонко, пальца на два.

Рассол пошёл на железо и зашипел.

– На все три лей! – командовал Демьян. – Первый раз на все три сразу, пусть в черёд становятся!

– А на кой три-то? – Никита разогнулся от жёлоба. – Грел бы один, над огнём который. Он вон как шпарит, а дальние чуть тёплые стоят.

– Дальние, – передразнил Демьян. – Дальние, милый мой, на дармовщине работают. Дым-то из топки куда идёт? Вдоль, под всеми тремя, и только потом в трубу. У деда твоего он сразу в небо улетал, весь жар воронам пузо грел. А у меня он по дороге ещё два листа греет. Пока рассол до первого дойдёт, он на третьем прогреется, на втором упарится, окрепнет – и на первый уже крепкий придёт, ему над огнём всего ничего досидеть. С первого соль сняли, горькое в канаву, со второго перелили в него же, а с третьего на второй, свежее на третий – и пошло. Одна топка три листа кормит, вот тебе и дрова вчетверо.

– Хитро, – сказал Никита с уважением.

– Не хитро, а по уму, – сказал Демьян. – Хитро – это у галки с ложкой.

Тем временем раствор схватился по краям белой каймой, выровнялся. Пар поднялся столбом, но его снесло ветром. Демьян подложил дров, гул в печи сделался ниже.

И началось ожидание.

Это всегда так. Сперва все смотрят, не отрываясь, потом кто-то кашлянет, потом начнут шептаться. Вода кипит небыстро, а превращается в соль ещё медленней, и чуда в этом кипении никакого нет – стоит лист, парит.

Один дед Спиридон не шевелился.

Он врос в землю у самого края с длинной дырчатой лопатой наперевес, и смотрел на рассол во все глаза. Я когда готовить учился тоже так смотрел, боясь пропустить даже малейшие изменения.

– Не кипит, – сказал он мне, не поворачивая головы.

– Кипит.

– Слабо кипит. У меня в цирене бурлило и в стены било.

– У тебя и дров горело вчетверо, дед. Ей бурлить не надо, ей надо парить. Ты на дно смотри.

– Чего я там не видал, на дне.

– Увидишь.

Он нагнулся, кряхтя, – и замолчал.

По железу, там, где рассол стоял тоньше всего, пошёл белый налёт. Сначала пятнами, как иней на стекле. Потом пятна потянулись друг к другу, слились в полосы. Полосы стали расти на глазах – будто на дно листа, под воду, кто-то сыпал снег.

– Садится, – сказал дед совсем другим голосом.

– Садится.

– Мать честная. Она ж… она ж прямо при мне садится. Я ж вижу, как она… – Он оглянулся на мужиков и рявкнул: – Чего встали⁈ Идите глядите! Когда ещё увидите, как оно родится!

Мужики полезли смотреть, толкаясь. Кто-то ахнул. Кто-то, конечно, сунул палец и получил от деда лопатой по руке.

– Дед. Снимай.

Спиридон посмотрел на меня.

– Не досуха, значит? – уточнил он.

– Именно так. Горечь останется внизу, снимай.

Он завёл лопату от дальнего края и повёл по железу. Лопата пошла с тихим хрустом, собирая перед собой белый вал. Он поднял её. С дырок сбежала вода.

На лопате лежала соль.

Дед поднёс её к глазам и держал, разглядывая так долго, что у него задрожала кривая рука. Двор молчал. Было слышно, как на втором листе набирает голос рассол.

Потом Спиридон снял с лопаты щепоть, положил на язык и закрыл глаза.

– Ну⁈ – не выдержал Пётр Игнатьевич.

Дед открыл глаза.

– Соль, – сказал он. – Просто соль. – Он повернулся ко мне, и я увидел, что глаза у него мокрые. – Она никакая, боярин. Понимаешь ты? Не горчит, не вяжет, ничего. Я всю жизнь варил – у меня всегда была какая-то. А эта – никакая. Чистая, стало быть. Вот она, значит, какая бывает, когда никакая…

– Такая и должна быть, дед, – я хлопнул его по плечу.

Спиридон высыпал лопату на холстину, растянутую на козлах, и соль легла горкой, дымящейся на утреннем солнце.

Секунду двор смотрел. Потом народ стал ликовать.

Орали все. Никита сгрёб соседа и тряс его. Мужики лезли к холстине, тянулись, пробовали с ладоней, отплёвывались, потому что от жадности хватали горячее. Митька прыгал. Пётр Игнатьевич взял горсть, поднял, и соль потекла у него между пальцев. Он смотрел на эту струйку, как на первенца, а Настасья Фёдоровна рядом просто улыбалась.

– Дедушка! – Гришка протолкался к листу со своей лопаткой наперевес. – Дедушка, теперь я! Мне папка обещал!

Спиридон посмотрел на него сверху. Посторонился и встал рядом – так, чтобы, если что, поймать.

– От края веди, – сказал он строго. – От дальнего. И не спеши, она не убежит.

Гриша завёл лопатку, высунул язык и повёл – от себя, ровно, как я учил его на подворье. Поднял. Соли на лопатке было с два кулака, и он понёс её к холстине с торжественным лицом. Народ хихикал и расступался, а кто-то захлопал.

– Я первый в солеварницкой семье! – объявил Гришка, ссыпая. – После деда!

У ларей, в стороне ото всех, стояла Ольга и рисовала, прикусив губу. Она смотрела на деда – на кривую руку, обхватившую черенок, на мокрые глаза над седой бородой, и рисовала так, будто боялась не успеть.

Наташа встала рядом со мной. Щёки у неё горели, в кулаке была зажата соль.

– Саш, – сказала она тихо. – Я поняла, что мы нарисуем первым.

– Что?

– Вот это. – Она кивнула на деда, на холстину и двор. – Вот это всё. Только я ещё не знаю, какими словами.

– Узнаешь. У вас есть время.

Дед встал к листу сам, и сдвинуть его оттуда было уже нельзя. Он гнал перелив, орал на Никиту, что льют много, и на мужиков, что ходят под рукой. Демьян сидел у топки. Соль на холстине сохла и делалась сыпучей.

Я стоял у ларей и впервые за месяц никуда не спешил.

Поэтому я и услышал коня раньше всех.

Он шёл галопом через рощу. Ветки ломались так, что Савва повернул голову раньше, чем я успел его окликнуть.

Из рощи вылетел всадник на взмыленной лошади и осадил так, что конь присел на задние.

– Пётр Игнатьич! – Он свалился с седла, и Никита подхватил его под руку. – Люди в лесу! За Чёрным яром, у Сухого ручья! Оружные, полсотни, я сам видал, вот как тебя! В броне половина! Говорят промеж собой – я не разобрал, не по-нашему говорят!

Двор стих. Только рассол шипел на листах.

– Куда идут? – спросил я.

Егерь сглотнул и посмотрел на меня.

– Сюда, – сказал он. – На дым.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю