444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 7)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Дмитрий Васильевич Оболенский

Крапива была молодая и кусучая.

Дмитрий Васильевич Оболенский лежал в ней животом уже второй час и думал, что вся его жизнь пошла куда-то не туда.

В засадах он не лежал никогда. На заре карьеры он ходил при Всеволоде дружинником – а дружина по крапиве не таится, дружина приезжает днём, при оружии, и стучит в ворота так, что ворота открываются сами. Потом Князь поднял его в Приказ, за голову и за верность, и Оболенский посылал в крапиву других, читал их донесения и полагал, что имеет об этом ремесле полное представление.

Представление оказалось неполным.

Лежать было неудобно. Локти затекали. Сапог набрал воды. Крапива жгла руки и шею со всем молодым усердием, дождь мелкий и гнусный – не лил, а именно сеял, набиваясь под ворот. А главное, тело, учёное стоять прямо и идти вперёд, лежать не умело и не хотело. Спина сама тянулась подняться, и её приходилось держать, как строптивую лошадь.

Рядом лежал Первуша.

Вот Первуша лежать умел. Огромный, мокрый, он врос в свою крапиву, как валун, который зачем-то одели в кожу, и не существовал. Час назад он, не шевельнувшись, сказал «уж», и по стеблям возле сапога Оболенского действительно протёк уж. Как он его увидел затылком – спрашивать было бесполезно.

Левый глаз дёргался.

Глаз завёлся после Совета, и дёргался теперь в минуты, которые Оболенский про себя называл государственными. Сейчас он дёргался в такт каплям с лопуха. Оболенский прижал веко пальцем и стал смотреть на дом.

Дом стоял через улочку, за плетнём. Купеческий дом, крепкий, в два жилья. В щели ставень теплилась свеча: хозяин не спал. Хозяин этого домика вообще плохо спал, и Оболенский его понимал, потому что сам спал примерно столько же.

По уму на этот двор полагалось два десятка людей. Кольцо, вторая цепь по огородам, заслон в овраге, потому что за домом огороды, за ними овраг с ручьём и лозняком, по такому оврагу уйдёт и хромая коза. У Оболенского было шестеро и Первуша. Двое у ворот, один у колодца, трое на задах. Цепь дотягивалась ровно до бани. Дальше шла дыра шириной с овраг.

И потому глава Тайного Приказа лежал в крапиве лично, затыкая собой то, что затыкать было уже нечем.

Докатился, Дмитрий Васильевич.

Год назад у него было сто сорок человек оперативного состава и сеть от южных застав до поморских факторий. Если бы ему тогда сказали, что он будет ночью брать купчишку под Заречьем, он бы вежливо спросил у говорившего, давно ли тот ел белену.

А потом рыжий повар устроил Совет. Точнее князь устроил, а повар все перевернул. Два сапога – пара.

Оболенский не любил вспоминать Совет, но Совет вспоминался сам, как больной зуб.

Спор на бороды. Пятнадцать родов встали за повара, месяц сроку, столица на ушах. Красиво. Только у любого спора есть вторая сторона, и вторая сторона – это дюжина больших родов, которые проиграли словесно и у которых теперь горит. Дюжина дворов, где сидят люди с деньгами, с дружинами и с очень понятным желанием, чтобы у повара за этот месяц что-нибудь не получилось. Сгорело. Скисло. Утонуло.

И кто, спрашивается, должен смотреть, чтобы не задумали?

Тайный Приказ смотрит. Больше некому.

За каждым большим родом теперь ходили глаза. Наружка при дворах – посменно, круглосуточно. Свои люди в челяди – кого купили, кого прижали. Перехват писем. Каждый род надо было вести, как вражеское посольство, а их дюжина, и на дюжину ушли лучшие волкодавы, которых он растил по десять лет. Теперь они ходили тенью за боярскими возками и слушали, о чём шепчутся ключники.

А двадцать малых родов не покрыты вовсе. На малых людей уже не было. Оболенский утешал себя тем, что малые без больших не решатся, и сам знал цену этому утешению.

Границы шевелились, юг борзел, письма с застав он теперь читал по ночам, как читают жалобы из голодной волости: помочь нечем, забыть нельзя.

И не поспоришь ведь. В том и гадость, что не поспоришь. Поварской Совет выиграл для державы больше, чем всё южное посольство за десять лет. Повар купил время для всех. А заплатил за это время Тайный Приказ – людьми, сетью и вот этой крапивой.

Понимает ли рыжий, во что обходится его гениальность тем, кто стоит у него за спиной? Наверное, понимает. Он всё понимает, в этом его главное неудобство.

Сюда они добрались, размотав всю цепочку.

Начали с ловчих. Ловчие знали немного, как и положено: нанимал человек в корчме на Гнилом конце, лица не прятал, но и не показывал, платил задатком, остальное – по вести. Корчму трясли. Корчмарь вспомнил провожатого: мужичок сухонький, зубов через один, из обозных. Мужичка искали ещё десять дней по всем обозным дворам и нашли в Ямской слободе – тот божился, что только водил и передавал, и, к досаде, не врал.

От мужичка след пошёл к меняле. Вот на меняле цепочка чуть не оборвалась. Старик был тёртый, монету южной чеканки перебивал на нашу без записей, а на дыбу его тащить было нельзя – спугнули бы верхних. Сидели вокруг менялы, слушали, считали, и высидели. Когда повар вдруг ожил, вся цепочка зашевелилась и пошло поехало.

Оставалось взять последнее звено, вот поэтому Оболенский тут и лежал.

Капля упала точно за ворот и он зашипел.

А хуже всего был Князь.

Оболенский закрыл второй глаз и позволил себе три вдоха чистой, беспримесной тоски.

Всеволод Ярославич скучал.

Государь, при котором держава пережила разные беды скучал, как боевой конь, поставленный возить воду. Политика после Совета пошла по поварскому сценарию. Интриги сделались торговыми, войны – обозными, победы мерились пудами. Рубить некого. Ходить походом не на кого. Всё важное в державе происходило теперь в амбарах.

После совета Князь терпел, потом мрачнел. Потом высочайше обозвал думу приказчиками и перестал звать докладчиков.

А вчера утром взял гридней, бросил «буду, когда буду» – и уехал.

Куда – не сказал.

То есть Оболенский, разумеется, вычислил куда, вычислять – его ремесло. На юг Князю незачем. На богомолье не ездит. У Вяземского в лагере был третьего дня. В державе оставалось одно место, где сейчас происходило живое.

Варница. Чудо поехал смотреть. Белую соль.

Государь всея Севера едет просёлками с охраной, которой хватит от лихих людей и не хватит от серьёзных, – а следом, как положено, как всегда делалось, должен идти десяток скрытого сопровождения.

Не пошёл десяток.

Не́ из кого было собрать десяток. Оболенский вчера час просидел над росписью, двигая людей, и не собрал. Государь ехал по трактам неучтённый, как купчик с ярмарки, а глава его тайной службы лежал под Заречьем в крапиве и стерёг купчишку.

Глаз задёргался чаще.

За ставнем этим сидел Кондрат Жилин, гость торговый средней руки, тридцати девяти лет, вдовый, торг вёл воском и щетиной на юг.

Так он значился в городовой книге.

А по приказной росписи выходило иначе, и Оболенский эту роспись знал наизусть, потому что сам её собирал по крохам. В Заречье Жилин сел четыре года назад с готовым делом. Торговал без взлётов и такой у него был оборот, чтобы жить и ездить, но никому не мозолить глаза. Ездил на юг дважды в год, всегда одним путём, с ночёвками на одних и тех же дворах. Держал двух приказчиков.

И через этого воскового человека шло чужое серебро.

Своих денег у Жилина было на воск и щетину. А за боярина Веверина плачено столько, сколько Жилин не поднял бы и за пять лет, и плачено легко, не торгуясь, монетой южной чеканки. Чужие деньги. Пришлые. И пришли они тем самым путём, которым Жилин ездил дважды в год, – с юга, через рубеж, из державы, которая перекрыла Северу соль и теперь очень не хотела, чтобы Север сварил свою.

Чужим сидельцем Жилин оказался. Человек, посаженный загодя, с ремеслом для прикрытия, и разбуженный, когда понадобилось. Таких сидельцев по державе, если верить старым росписям, было когда-то учтено шестеро. Двоих взяли ещё при прежнем главе. За остальными следили.

Сколько их на самом деле даже думать не хотелось. Явно не шестеро.

Вот почему Оболенский лежал тут сам. Брали чужой узел на своей земле. Такого узла живьём Приказ не брал давно.

Возьмём тёпленьким, сказал себе Оболенский. Поговорим по душам. И к утру я буду знать всю дорогу, по которой к нам ходят чужие деньги.

Свеча в щели погасла.

Первуша не шевельнулся, но воздух рядом с ним переменился, и Оболенский понял без слов: пора.

Он в последний раз прижал веко, задавил тик и сделался спокойным. Это он умел лучше всей своей службы вместе взятой. В нужную секунду гасить в себе всё, кроме дела.

– Пошли, – одними губами сказал он.

Работали молча.

Оболенский поднялся из крапивы – спина отозвалась всем, что думала о нём эти два часа, – и пошёл за Первушей, стараясь ставить ноги с носка, вдоль плетня, по мягкому. Получалось. Не так, как у Первуши, у того двадцать пудов веса шли по грязи тише кошки, но получалось.

У ворот из тени овина отделились двое и встали к створкам. Третий, от колодца, перетёк к углу дома и замер под окном. С задов не донеслось ничего – и это значило, что трое на местах, потому что если бы не были, донеслось бы.

Приказ работал.

Вот за это Оболенский любил своё ведомство до боли под рёбрами – за то, как оно работало, когда работало. Дом вскрывали, как раковину.

Первуша присел у калитки и что-то сделал с щеколдой – Оболенский не разглядел что, но калитка открылась без звука, будто сама решила помочь. Двор. Собаки нет – собаку выкупили ещё третьего дня, сторож на дальнем дворе получил за неё, поганец, втрое. Крыльцо. Первуша показал два пальца, потом ладонь: двое в окна, остальным ждать.

Сени вскрыли со двора, через заднюю дверь, – там засов был деревянный, старый, и человек Первуши поддел его снаружи ножом через щель, приподнимая по вершку, и держал ладонью, чтобы не стукнул.

Дверь отошла.

Из сеней пахнуло хлебом, воском, кожей. Первуша вошёл первым, за ним двое, Оболенский – четвёртым, и на пороге горницы уже понял, что всё зря.

Он ещё не увидел ничего. Просто понял – по воздуху. Служба приучила его к одному верному признаку: жильё, где есть человек, звучит. Дышит, скрипит, ворочается. А это жильё стояло тихое изнутри, как сапог, из которого вынули ногу.

Первуша стоял посреди горницы с опущенным мечом.

– Дмитрий Васильич, – сказал он в голос, уже не таясь. – Пусто.

Оболенский вошёл.

Горница была тёплая. На столе стояла погашенная свеча, но воск на ней ещё не застыл, блестел. В печи тлели угли. На столе лежал початый хлеб, с воткнутым ножом, и стояла кружка. Табурет у стола валялся опрокинутый, и никто его не поднял.

Оболенский взял кружку и подержал на ладони, прикидывая.

Стенки влажные, но квас на дне уже без пузыря, устоялся. Угли в печи подёрнулись пеплом. Всё таки час назад ушёл. Может, полтора.

И ужин этот брошенный – не бегство с перепугу. Табурет упал, а хлеб дожёван не был, но кафтан с гвоздя не взят, сундук не тронут, – человек вышел налегке и не вернулся. Значит, что-то увидел или почуял. Может чужого на слободе, не тот огонёк, не так брехнувшего пса. Спал вполглаза – вот и не проспал.

А они этот выход проморгали, выходит, потому что наблюдение было из новичков. Либо крот.

Оболенский прикинул, мог ли это быть крот, и отмел эту мысль. Точно не крот. Кротов Оболенский умел находить и вешать. А против «людей нет» не помогала даже виселица.

– Первуша.

– Тут я.

– Хватит шептать, он час как в овраге. – Оболенский поставил кружку и повернулся. – Слушай меня. Двоих – по оврагу с огнём, до ручья и по ручью в обе стороны, свежий след по грязи возьмут даже эти. Гони голубей пусть заставы поднимают. Перекрыть тракты, приметы дать. Роста среднего, сорока лет, борода круглая, серьга в левом ухе, ушёл без кафтана – в такую ночь он к утру придёт греться к чужому огню, вот у огней и брать. Старосту здешнего поднять, пусть своих трясёт. Может кто-то что-нибудь видел или слышал.

– А дом?

– Дом перевернуть. С подпола до конька. Ищите письма, серебро – что-нибудь да найдётся. Сейчас я сниму допрос с соседей сам.

Первуша кивнул и вышел, и через минуту двор ожил: затопали, засветили факелы, кто-то побежал к оврагу, и ночь из засадной сделалась рабочей.

Оболенский остался в горнице один.

Он поднял табурет, сел к чужому столу и потёр лицо ладонями.

Не ушёл. Ушёл – это когда с концами. А этот – в мокром лозняке, без кафтана, в майскую ночь, и все тракты сейчас встанут. Такого они возьмут за два-три дня, если есть кому стоять у огней и трясти перевозчиков.

Если есть кому. Опять всё упиралось в то же самое.

Значит, так, Дмитрий Васильевич. Хватит двигать поленья. Нужно идти к Князю. Вернётся с варницы – и в тот же час к нему, и не с докладом, а с требованием: людей. Откуда угодно: из городовой стражи забрать лучших, из дружины, из отставных – учить своих, ставить сеть заново, потому что нельзя держать державу на ста сорока человеках, из которых сто двадцать стерегут боярские бороды.

А не даст – напомнить про повара.

Оболенский невесело усмехнулся в темноте. Хитрован рыжий вон как решил тот же вопрос. Людей нет – так он Вяземского поднял, наёмные отряды затеял, из кабацких ветеранов войско собирает. Нашёл списанного вояку, отряхнул и поставил в дело – и у повара теперь охраны больше, чем у Тайного Приказа выездного состава. Поучиться, что ли. Не гордый, послал бы кого перенять – да некого послать.

Он посмотрел на надкушенный хлеб, на нож и кружку.

– Ничего, – сказал он чужому столу. – Побегай. В мокром-то лозняке.

Глаз не дёргался. Работа началась – а на работе он у Оболенского не дёргался никогда.

Глава 9

Мужика с луком упустили, и это было плохо.

Ярош стоял на опушке, в молодом ельнике, и смотрел, как за пять вёрст, над рощей, поднимается дым. Дым стоял ровным столбом и всё было бы хорошо, если бы четверть часа назад от его дозора не ушёл живым этот проклятый лесовик.

– Ушёл, – сказал Радим, встав рядом. Радим был лучший лучник в отряде и оттого злился больше всех. – На брюхе ушёл, по оврагу. Я его поздно взял глазом, у самого коня уже, – конь у него в ложке стоял, привязанный, мы и не знали. Две пустил: одна в дерево, вторая в седло легла, когда он уже вскочил. Меж стволов не бьют, Ярош, там ветка на ветке.

– Гнать пробовали?

– Куда там. Он по этим оврагам с рождения ползает, а мои – первый раз. Пошумели и вернулись, я велел не растягиваться.

– Правильно велел.

Ярош пожевал травинку.

Верхом до варницы мужику – час. Прискачет, заорёт, что в лесу оружные. И что дальше? Что сделает боярская дворня за час? Бабы завоют, мужики похватают вилы, боярин пошлёт гонца в столицу – а до столицы полтора дня хорошим ходом. К тому времени, как в столице прочтут писульку, Ярош будет считать деньги по ту сторону рубежа.

– Не беда, – сказал он. – Пускай орёт. Это даже к лучшему. Они сами в кучу собьются, не придётся по дворам ловить. Терпеть не могу по дворам ловить – собаки, бабы визжат, возня.

Радим хмыкнул. Он ходил с Ярошем десятый год и спокойствию его верил, ведь оно их ни разу не подвело.

Собирались девять дней, и собрались чисто.

Восемьдесят человек по чужой державе – это не иголка. Пусти их одной колонной – первый же ямщик сочтёт по головам, и через день заставы встанут. Поэтому на дело собирались россыпью.

Двенадцать пришли обозной охраной при купеческом караване. Они честно стерегли тюки, а в тюках под воском лежала их собственная бронь. Полтора десятка сплавились рекой с плотогонной артелью, – топоры на виду плотницкие, а под лавками ехало железо другого разбора. Шли богомольцами. Шли коробейниками. Кто-то ехал просто так, по подорожной, а подорожные у Яроша были не рисованные – настоящие, за них плачено настоящим серебром.

И шли они из-за рубежа – все восемь десятков, кроме проводников.

Ярош переправлял их через границу десятками и пятёрками, разными воротами. Внутри державы каждую партию принимали свои – те самые тихие сидельцы при лавках и ремёслах, которых тут держали. Эти в дело не шли и железа в руки не брали: их работа была довести, спрятать, накормить и забыть.

Дорогих людей на топорную работу не тратят. Топорную работу делают солдаты, а дружины у Яроша был полный набор. Половина ходила с ним не первый год, остальных он отбирал сам, по одному, и брал только тех, кто уже воевал. По-здешнему из них говорил каждый третий – рубеж рядом, торговля туда-сюда, наречия перемешаны, – а остальным Ярош велел в походе рта не раскрывать.

Он многое делал не впервые – потому его и позвали, и цену он взял за такое серьёзную.

Ярош вытащил из-за пазухи сложенный лист и развернул, хотя знал наизусть.

Писано было мелко, аккуратной рукой.

«Веверин Александр, повар, у Одоевского Петра на варнице. Одоевский рода малого, небогат, дружины держит троих. При поваре людей: черноризцев владычных до полутора десятков, при них старший, зовут Саввой. Более боевых нет. Двор огорожен тыном ветхим. Соль варят, съедут не ранее как через седмицу».

Полтора десятка монахов и трое холопов при ветхом тыне.

Ярош свернул лист и убрал. Агент не ошибался прежде ни разу: все его росписи ложились точь-в-точь, Жилин ручался за него головой. Восемь десятков на полтора – это скучная и денежная работа мясника. Ярош любил именно такую.

– Слушай меня, – сказал он, оглядывая своё маленькое войско, и ближние подтянулись. – Мне нужен один. Рыжий. С виду молодой, лет двадцати, – пусть морда не обманывает, он не молодой. Кто достанет – тому три доли сверху. Кто зарубит сгоряча и не покажет мне – того зарублю сам, потому что мне велено привезти голову, а не молву о голове.

– А монахи как же? – спросил Радим. – Владычные драться любят.

– Вот и пусть любят. – Ярош усмехнулся. – Их пятнадцать. Нас восемьдесят. Места всем хватит.

Он поднялся в полный рост, потянулся, хрустнув спиной, и ещё раз посмотрел на дым.

– Подымай, – сказал он. – Идём быстро. Нужно успеть к моменту как засуетятся. Радим – стрелков вперёд и по бокам, и гляди мне, если выскочит ещё один лесовик – чтоб не ушёл.

Ярош пошёл первым и считал на ходу. Сделать дело и к вечеру они уже уйдут за Сухой ручей, к завтрашнему полудню минуют полпути до рубежа, через седмицу будут дома, с полным кошелём.

И думал о поваре.

Какого рожна вокруг одного рыжего мальчишки поднялось столько пыли – Ярош понять не мог, хотя честно пытался, когда сидел в приёмной у самого высокого стола, где ему наливали и говорили с ним на «вы», – потому что таких, как он, при том столе водилось двое, – и слушал. Оказалось, что повар соль варит без горечи. Мясо какое-то сушёное делает, что войско жрёт на ходу без обозов. Купцов собрал в кучу, бояр перессорил, самого их князя за стол посадил и указывает, куда ставить ложку.

Слухи ползли через рубеж быстрее купцов. На тамошнем торгу уже клялись, что повар этот варит золото из репы и что у него в подвале зверь, который выдыхает жар для печей. Ярош слухам не верил. Даже без слухов понятно, что повар рушит поставленное дело. Своей соли у севера не было отродясь, а теперь дым вон, стоит.

Больше слухов ему сказало как засуетились купленные.

Бояре, которых прикармливали с его стороны, вдруг сами стали слать сообщения с просьбами, чтобы убрали и поскорее. Один из них, чью роспись Ярош сейчас нёс за пазухой, прислал её сам, хотя прежде из него каждое слово тянули клещами. Когда прикормленный сам бежит к кормушке с готовой работой, значит, ему страшно. А боярину, у которого дружина и вотчина, бывает страшно только за одно – за вотчину.

Вот это Ярош понимал. Мальчишка, из-за которого богатым делается страшно за своё, – опасен. Именно поэтому за ним отправили такого как Ярош.

Остальное его не касалось. Голова есть голова, у кого бы она ни была на плечах.

А рыжий повар, из-за которого столько шуму, окажется, как оно всегда и бывает, работой на полдня.

Лесом шли два часа, и лес Ярошу нравился.

Тропа попалась торная, без бурелома – проводник из здешних вёл, не путаясь. Стрелки Радима перекликались с боков коротким свистом, обозначая что дорога чистая. Портили дело одни комары. Они висели над колонной серой кисеёй, лезли в глаза и за ворот. Кто-то сзади в конце концов не выдержал – шлёпнул себя по шее и заругался вполголоса на языке, которого в этих лесах звучать не должно было вовсе.

– Молча иди, – сказал Ярош, не оборачиваясь.

– Так жрут же, Ярош. Наши-то дома такой кровищи не пьют, помельче будут.

– Вот дома и доругаешься. Со своими комарами, на своём языке.

Сзади фыркнули и притихли.

Сам он шёл и складывал в голове план работы. Под рощей, что перед самым полем, отряд оденется в бронь. На это уйдёт с четверть часа, спешить некуда. Оттуда до тына с пол версты чистым полем. Тын прорубить топорами в трёх местах и растащить брёвна крючьями. Черноризцы, понятно, кинутся затыкать первую дыру. Ну и пусть кинутся: пока они машут мечами в одном проломе, через два других войдёт вся остальная сила, и дальше начнётся резня. Монахов положить, мужиков разогнать или положить, дом перетрясти. Повара найти, его голову – в мешок с солью. Соли здесь теперь, спасибо повару, много.

По раскладу получалось, что черноризцы возьмут своё, человек пять своих людей он недосчитается. Пять из восьмидесяти – цена сходная. Бывало, платил дороже за работу дешевле.

Спереди свистнули дважды, и колонна присела в папоротник.

Ярош прошёл вперёд, пригибаясь. Радим лежал за корнем у последних деревьев, и уже по его напряжённой спине было понятно, что стряслось неладное. Радим лежать ненавидел, Радим всю жизнь предпочитал стоять и стрелять.

– Ну, чего у тебя?

– Сам гляди, – сказал Радим, подвигаясь. – Я такого не видал, врать не буду.

Ярош лёг рядом и раздвинул траву.

Лес обрывался, а дальше лежал луг. За лугом стояла усадьба. Ярош разглядел серый тын, кровли, ворота. Над рощей поодаль всё так же тянулся к небу дым, и дым этот был единственным, что совпадало с росписью, которую Ярош нёс в голове.

Ворота усадьбы были распахнуты настежь. За ними лежал пустой двор. Гнилой тын, который Ярош собирался растащить крючьями, они бросили без боя.

Потому что бой они решили дать прямо в поле.

Посреди зелёного луга торчало уродливое, приземистое кольцо из телег. Их стянули плотно, колесо к колесу. Все просветы забили пузатыми бочками, наверняка с землёй, чтобы сдвинуть было невозможно. Поверх бортов крест-накрест навалили жердей, стянув их верёвками, а снаружи весь этот вал завесили мокрыми холстами.

Перед ними в поле стоял настоящий гуляй-город, который взялся просто из-под земли. Корявый, собранный за пару часов, но выставленный на открытое место по всем правилам войны.

За бортами стояли люди.

Ярош сузил глаза, вглядываясь сквозь листву, и почувствовал, как внутри медленно тяжелеет холодный ком.

Владычников было полтора десятка. В росписи их называли «черноризцами», но Ярош-то знал, кто это такие. Церковные волкодавы, каждый из которых стоил десятка дружинников. Чёрные суконные нарамники поверх кольчуг, бердыши, мечи и рогатины. Они стояли на самых опасных участках кольца.

Но хуже всего было то, что между ними, уязвимые стыки телег закрывали люди в клёпаной коже и железе, с круглыми щитами. Десяток копий, которых в донесении не было вообще. И выглядели они как ветераны, понюхавшие крови в больших сечах.

А уже за их спинами, вторым рядом, торчали дворовые мужики с пешнями, топорами и вилами. Маленькая крепость стояла молча, приготовившись к бою насмерть.

Рядом зашуршал папоротник.

– Это что за блуд? – прошипел Радим. Голос лучника сорвался. – Ярош, ты куда нас привёл? Я там железо вижу!

– Роспись тухлая, – процедил Ярош, не отрывая взгляда от телег.

– Какая к чёрту роспись! – злобно подал голос один из десятников, подползая ближе. – Мы подряжались гнилой забор ломать да холопов резать! А это гуляй-город! Там пехота! Ты видишь нет⁈ За те телеги нам кровью платить придётся! Я своих на верную смерть не поведу!

По цепи наёмников, залегших на опушке, пошёл нехороший ропот. Наёмники – не княжеская дружина, они умирать за идею не привыкли. Они умели считать чужое серебро и свою кровь. Штурм подготовленной крепости с ветеранами в смету не входил. Назревал бунт.

Ярош медленно повернул голову и посмотрел на десятника так, что тот заткнулся на полуслове.

– Заткнули пасти, – сказал Ярош тихо. – Пойдём на штурм.

– Да нас там половина ляжет! – огрызнулся Радим.

– Не ляжет, если всё с умом делать. Я за такое с нанимателя тройную цену для каждого из нас возьму. Я его живьём освежую, если не доплатит за эту бойню. Но сейчас у нас выхода нет.

Ярош ткнул пальцем в сторону усадьбы.

– Гонец от них уже наверняка ушёл. Повернём назад – нас завтра на тракте княжеская конница в блин раскатает. Мы обязаны вырезать их здесь и раствориться в лесах, пока не подошла подмога.

Ропот стих. Страх перед княжескими заставами оказался сильнее страха перед телегами. Мужики угрюмо переглядывались, проверяя завязки на броне и сжимая топоры. Работа из лёгкой прогулки грозила превратиться в грязную мясорубку.

В кольце гуляй-города тем временем пошло движение. Здоровый, кряжистый мужик в чёрном нарамнике молча прошёл вдоль бортов изнутри, поправляя строй одним жестом.

А потом на телегу в самой середине кольца влез рыжий.

На нём не было боярского золота. Простая, местами тронутая ржавчиной кольчуга с чужого плеча, под ней – перемазанная сажей рубаха. В руке он привычно держал боевой чекан. Рыжий выпрямился во весь рост и смотрел прямо на тёмную кромку леса.

– Он нас видит? – Радим инстинктивно вжался в траву.

– Нет, – сказал Ярош сухо. – Ему и не надо. Он просто знает, откуда мы выйдем. И ждёт.

В этот момент рыжий вдруг оскалился, вскинул согнутую в локте правую руку, а левой ладонью с размаху, мощно и зло ударил себя по сгибу. Сжатый кулак дёрнулся вверх.

По цепи залегших в траве людей прошёл недоуменный шелест. Жест был чужой, диковинный. В этих краях так не делали.

– Это он чего? – хрипло шепнул десятник, вытягивая шею. – Крестится так, что ли? Или колдует?

– Сам ты крестится, – сплюнул Радим. – Ты на рожу его погляди. Какое там крестится.

Ещё несколько наёмников приподнялись на локтях, щурясь на стоящую вдалеке фигуру.

– Руку заломил… ударил… – пробормотал кто-то сзади. – Кулаком тычет. Чего сказать-то хочет?

Жест действительно был незнаком, но в самом этом взмахе, в хлёстком ударе по локтю было столько откровенного презрения, что смысл пробивался без всякого перевода.

Ярош смотрел на рыжего, и холодный ком у него внутри медленно сменялся тёмной злобой.

– Ничего он не колдует, – сквозь зубы сказал Ярош.

– А чего тогда? – не понял десятник.

– Это он нам сказал, на чём он нас всех вертел.

В траве повисла тишина.

До наёмников дошло. Одно дело – бояться штурма крепкого гуляй-города, и совсем другое – когда какой-то повар, стоя на телеге, в открытую предлагает восьми десяткам профессиональных рубак пойти подальше.

Усталость и страх перед княжеской погоней смыло душной яростью. Сзади кто-то зло и грязно выругался. Десятник скрипнул зубами.

За двадцать лет ремесла Ярош убивал многих. Но ни разу цель не выстраивала перед ним форт, чтобы не просто заставить его захлебнуться кровью на лугу, но ещё и вот так глумиться над своей смертью. Повар не собирался прятаться. Он приглашал их сдохнуть.

Ярош поднялся из травы в полный рост. Скрываться больше не имело смысла.

– Бронь надевать, – сказал он своим людям, глядя на ощетинившийся металлом гуляй-город. – Щиты в первый ряд. Пойдём напролом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю