Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Глава 15
Май – месяц лживый.
Снаружи это цветение и птичий грай, а загляни в погреб – и увидишь его настоящее лицо. Пустые лари, сморщенная репа, морковь, которую хоть в плотницкое дело сдавай, да мясо от старого бычка, жёсткое, как голенище. Прошлогоднее подъедено, нового не наросло. Самый голодный месяц в деревне – не февраль, как думают в городах. Май.
А у меня на этот май была назначена сотня ртов.
– Дядька Александр. – Митька заглянул в ларь и поскрёб в затылке. – Из этого пир не сваришь. Из этого и кашу-то…
– Из этого, Митька, сварится лучший пир этого двора. Смотри и запоминай, потому что готовить из хорошего любой дурак умеет. Повар начинается там, где хорошее кончилось.
Я велел раскалить два огромных чугунных котла. Когда днища поседели от жара, кинул смалец. Жир поплыл, зашкварчал, пуская сизый дымок.
Мясо рубили крупно, с кулак – мельчить такое нельзя, усохнет в подошву. Я бросал куски на раскалённое дно партиями, и чугун отвечал яростным, орущим шипением. В лицо летели горячие брызги жира. Я не отворачивался, ворочая мясо деревянным веслом. Мне нужна была тёмно-коричневая, глянцевая броня на каждом куске. Тогда внутри останется горячий сок, который будет варить это упрямое мясо изнутри, пока я буду доводить его снаружи.
Следом пошли корнеплоды – прямо поверх шкварчащего мяса. Репа, дряблая морковь, целые луковицы. В кипящем жиру они мгновенно покрылись золотистыми подпалинами, лук начал отдавать свою резкую сладость, смешиваясь с густым мясным духом.
И вот тогда, когда всё это яростно жарилось, я взял деревянную лохань с мёдом.
– Мёд-то куда⁈ – ахнул за спиной дед Спиридон. Он пришёл с варницы на запах и теперь смотрел на меня круглыми глазами. – В мясо⁈ Ополоумел, боярин?
– Смотри, дед. И учись.
Я зачерпнул тягучую сладость и пустил её по краям раскалённого котла. Мёд ударился о горячее и мгновенно взорвался карамельной пеной. Запах ударил в ноздри – дикой, сшибающей с ног смесью жареного мяса и жжёного сахара. Я провернул всё веслом, и старая, сморщенная репа на глазах начала покрываться блестящей, янтарной глазурью. Карамель вытягивала из овощей последние соки, запечатывая их в липкий панцирь. А главное – мёд ждал кваса. Кислое и сладкое держат друг друга, как два мужика на бревне: поодиночке каждый падает, вместе стоят.
– Соль, – коротко бросил я.
Митька благоговейно поднёс берестяной туесок. Я зачерпнул горсть. Кристально чистая, ослепительно белая соль сыпалась сквозь пальцы на багровое, истекающее жиром и мёдом варево, как снег на раскалённые угли. Я сыпал щедро и думал о том, что это, наверное, самая дорогая приправа в истории севера. Вчера мы платили за неё кровью. А сегодня она заставит это мясо петь.
И залил всё кислым, злым тёмным квасом, с самого дна бочки.
Квас ударил в раскалённое дно. Котлы яростно выдохнули столбом хлебного, кисло-сладкого пара, захлебнулись, забормотали, и я тут же накрыл их крышками, запирая это буйство внутри.
Дальше будет работать время. Кислота вцепится в дубовые мясные волокна, разрушая их час за часом. Мёд стянет квас и мясные соки в густую, липкую, тёмно-бронзовую подливу, в которую мужики будут макать краюхи, обжигая пальцы. И к вечеру этот старый, жёсткий бычок будет распадаться на волокна от одного прикосновения губами, истекая сладковатым, пряным соком.
– Ну дела, – выдохнул дед Спиридон, шумно втягивая носом воздух. Из-под крышки уже полз такой одуряющий дух, что во рту моментально скопилась слюна. – Мёд, стало быть, в мясо. Доживёшь до седых волос – и всё одно ни черта не знаешь.
Двор тем временем готовился к празднику.
Мужики таскали столы и собирали их буквой «П» прямо во дворе. Пётр Игнатьевич носился между столами, командовал, путался у всех под ногами и был совершенно счастлив. От поварни пахло пирогами – Настасья Фёдоровна встала к печи с рассвета и взяла себе в подручные Марфу. Из окна доносилось её «да не так же, милая, кто ж так защипывает», и Марфино покаянное сопение.
А у меня на летней кухне разворачивалось второе производство.
– Так, – сказал Гришка, оглядывая своё хозяйство. Горку яиц, миску фарша, крошёный хлеб на доске. – Мне нужен помощник. Ответственный.
– Бери меня, – сказала Наташа.
– А ты ответственная?
– Я? – Наташа задохнулась. – Да я… да у меня самый ответственный голос на всю Арену!
– Голосом яйца не чистят, – солидно сказал Гришка. – Ну ладно. Садись, чистить вместе будем, тут одному до ночи. Только аккуратно: они мягко варёные, помнёшь и всё пропало.
Они уселись друг напротив друга над горой яиц, и пошла работа. Гриша чистил быстро, в два движения, Наташа – медленно и страшно старательно, с высунутым кончиком языка. Третье яйцо она раздавила, охнула и посмотрела на Гришку с таким ужасом, что тот великодушно махнул рукой: с каждым бывает, съешь сама. К десятому она приноровилась, и дальше они уже трещали без умолку – Гришка рассказывал про Слободку, Наташа про дорогу, и яйца шли под этот разговор веселее.
Ольгу с Глашей я поставил к зелени.
– Я никогда не резала ножом, – сообщила Ольга, глядя на пучок перед собой.
– Никогда – это до сегодня. Смотри: пальцы подогнула, вот так, костяшки к лезвию – тогда не порежешься, нож в них упирается. И не руби с плеча, а качай от кончика.
Она попробовала. Нож пошёл вкривь, зелень поехала по доске, Глашка рядом прыснула, хотя у самой выходило немногим лучше. Ольга нахмурилась, поправила пальцы и начала заново, медленно и упрямо, и через десяток резов у неё стало получаться ровно.
– Занятно, – сказала она, не поднимая головы. – Руки заняты, а голове легче. Надо запомнить.
– За этим половина людей и готовит.
– Боярышни на кухне, – покачал головой дед, наблюдавший это безобразие с лавки. – Куда мир катится.
– Мир, дед, катится к ужину. И пусть попробует не докатиться.
За этим занятием нас и нашёл Всеволод.
Он вошёл на летнюю кухню, взял с доски кусок морковки, сжевал, оглядел производство – Гришку в фартуке, боярышень с ножами, котлы под крышками – и хмыкнул с непонятной интонацией.
– Вот, значит, как выглядит твоя ставка, воевода.
– Проходи, государь. Нож дать?
– Обойдусь. Я по другому делу. – Он подвинул табурет, сел, понизил голос под стук ножей. – Про вчерашнее твоё зелье. Я его действие видел, Саня. Половина вашего успеха, это зелье, считай, сделало. Мне бы такое в полки.
Нож у меня в руке не сбился, но внутри всё подобралось. Я ждал этого разговора.
– Не выйдет, государь. Пока – не выйдет.
– Отчего?
– Оттого, что зелье это – не квас, его в бочку не нальёшь. Оно злое. Чуть ошибся в варке – и вместо силы разорвёт сердце, я его сам-то варю на пределе умения. – Я ссыпал зелень в миску и повернулся к нему. – Его сейчас могу варить я один. Во всей державе – один. Это не гордость, а беда, и я думаю, как её решить. Дай срок.
Всеволод смотрел на меня взвешивающе.
– Думай, – сказал он наконец. – А чем пособить твоему думанью?
– Есть чем. Отдай приказ по державе: пусть собирают редкие травы и коренья, потому что времени у меня на это нет. Потом всю кучу соберем, рассортируем и я смогу определить что нам может подойти. У знахарок по деревням лежат сокровища, которым они сами цены не знают.
– Отправлю голубя. – Он поднялся, взял с доски ещё морковки и уже в дверях обернулся: – И это. Сашка. Пахнет у тебя тут так, что я твой спор почти простил. Почти.
Когда котлы дошли до половины, я оставил хозяйство на Митьку и деда, налил в малый горшочек прозрачный костный бульон на мозговых косточках, что томил с утра, и понёс в дом.
Ждан лежал в горнице, в холодке, и по тому, как он повернул голову на скрип двери, было видно, что лежать ему смертельно надоело уже сегодня, а лежать ещё седмицу.
– Боярин. – Он завозился, пытаясь сесть прямее. – Ты это… чего сам-то. Прислал бы.
– Лежи. Сам – потому что мне на твою ногу посмотреть надо, я в неё всё умение вложил. – Я поставил горшочек, откинул рушник. – Держи. Пей горячим, помалу. К вечеру тебя вынесут к столам, я распорядился, – но меды тебе нельзя, и не спорь.
Ждан взял горшочек обеими руками, понюхал – и лицо у него дрогнуло.
– Слышь, боярин, – сказал он, глядя в бульон. – Я это. Сказать хотел. Мне мужики обсказали, чего ты там с моей ногой… как ты её нитками, и жилу эту… – Он забуксовал, побагровел и закончил совсем не туда: – Нога – она мне нужная. У меня ж без ноги какая служба.
– Нужная, – согласился я. – Потому и шил.
– Ну. Вот. – Ждан помолчал и добавил, решившись: – Должник я твой, стало быть. Ты знай.
– На здоровье, Ждан. Служи хорошо, вот и весь твой долг. Пей давай. Остынет.
Я проверил повязку – сухая, шов держал, нога была тёплая и живая, – и пошёл обратно.
Котлы я открыл через пару часов
Густой дух – хлебный, мясной, с мёдом и дымом – пополз над двором, над столами, до самой рощи, и работа на лугу стала спотыкаться. Мужики бросали вязать лавки и поднимали носы, как гончие.
Пора звать за стол.
Расселись все со всеми, не разделяясь. Тут и Всеволод с гриднями вместе с простыми мужиками. Тут и сельские со старостой и Одоевский с семьёй. Ждана принесли и усадили.
Потом вынесли котлы.
Крышки с котлов сдёрнули прямо над столами. В вечерний воздух ударил такой плотный, дурманящий хлебно-мясной дух, что гомон во дворе оборвался сам собой. Рагу щедро черпали в общие глиняные миски: тёмные куски бычка, распадающиеся на волокна от одного прикосновения ложки, глянцевые янтарные корнеплоды и соус. Тягучий, бронзово-липкий соус, за каждую каплю которого уже через четверть часа начнётся ожесточённая битва хлебными краюхами.
Первым сдался Кочерга:
– Боярин, – сказал он с мукой в голосе. – Ты скажи честно. Это ж наша репа? Вот эта вот, которая с зимы, которую уж и свиньи не?..
– Ваша.
– Быть не может. Ты подменил.
– Квасом твоим и подменил. Кислое старую жилу разбирает – что в репе, что в мясе. Ты после бани квасу выпил – и вроде жить можно? Вот и она то же.
Мужики заржали, и по столам поехало. Они пробовали соус на хлеб, спорили, чья бочка кваса пошла в дело, и Лукьян уже привирал, что его.
А потом настал час Гришки.
Он вышел к столам с помощницей – Наташа несла второй противень, – и на противнях горками лежали румяные, хрустящие шары.
– Это, – объявил Гришка звонко, на весь луг, – яйца в мясной кольчуге! Их надо резать ножом! Поперёк! И смотреть!
Радко взял первый, оглядел со всех сторон, хмыкнул – и разрезал.
Мясная корка хрустнула, и из белого сердца потёк горячий, яркий, живой желток. За столом сделалось тихо.
– Ах ты ж, – сказал Милош с чувством.
– Кольчуга, – Радко поднял половинку, показывая всем. – Глядите сверху железо, внутри живое. Всё как у людей. – Он прожевал, посмотрел на Гришку внимательно и протянул ему руку через стол, широкую, как лопата: – Уважил, повар.
Гришка вложил ладонь в эту лопату с таким лицом, что я понял: этот миг он будет рассказывать внукам. Наташа рядом аж запрыгала от удовольствия.
Меды пошли по второму кругу. Столы загудели вольнее.
А потом достали гусли и ударила плясовая.
Круг собрался сам. Деревенские, дворовые, гридни пошли плясать под общий смех. Ну а я сидел себе зрителем и радовался этой роли ровно до тех пор, пока передо мной не остановилась Ольга.
– Пойдём. – Она протянула руку.
– Я не танцую. Я вообще раненый и уставший.
– Пойдём. Ты мне должен натуру. Отдавай частями.
– Оля…
– Са-ша, – раздельно сказала она.
За столом уже свистели. Наташа орала «Го-лос А-ре-ны требует!», Гришка прыгал, и даже Савва в своём углу, кажется, улыбался в бороду. Меня выпихнули в круг всем столом.
Танцевал я как мог, плюнув на усталость. Ольга кружилась рядом и весело хохотала.
Все живы, столы ломятся, соль наша, и двор пляшет на том самом лугу.
Ради таких вечеров всё и затевается.
Из круга я вывалился, когда гусли примолкли. Добрёл до бочки с квасом, мокрый и хромой на оба колена, а там меня уже ждали.
Игнат стоял у бочки, в стороне от гульбы. Явно меня караулил
– Александр Владимирович. – Он дождался, пока я напьюсь. – Я поеду к Вяземскому. Не только потому что вы так сказали, но и я сам хочу.
Я поставил ковш.
Двор гулял, гусли заводили новую, а Игнат стоял передо мной прямо и смотрел мне в глаза.
– Чего так?
– Я в бою понял, Александр Владимирович. Я там ничего не умел. Стоял, куда поставили, колол, куда орали. Пусть Глеб Дмитриевич делает из меня что выйдет, я потерплю.
– Отцу сказал?
– Вам первому.
– Скажи отцу. И вот что ещё, Игнат. – Я улыбнулся. – Там будет трудно сразу говорю. Когда станет совсем худо, вспоминай не бой, бой ты выстоял. Вспоминай, как стоял у возка и закрыл дверцу. Это было труднее рогатины, а остальному научат.
Игнат кивнул и ушёл через гуляющий двор искать отца.
А я остался у бочки. Смотрел на пляшущих, на Ждана, который орал что-то с лавки, на Государя, спорившего с Лукьяном о видах на овёс, и думал, что вечер удался.
Завтра – дорога.
* * *
Утро после пира – жанр особый.
Двор просыпался медленно, кряхтя и охая. Мужики ходили бережно и разговаривали шёпотом, потому что громче было больно. У колодца стояла очередь. Ведро уходило вниз и приходило наверх не переставая, и каждый пивший передавал его следующему с молчаливым сочувствием.
А караван собирался.
Телеги грузили. Кузьма простукивал оси. Гридни седлали коней, и делали это в полной тишине, меды вчера не миновали и их.
– Голова – она что, – философски сказал Радко, затягивая подпругу и морщась. – Голова – кость. Поболит и перестанет. Ты, боярин, вот что скажи: та бочка, вторая, – она у вас вся вышла? Или как?
– Вышла, Радко.
– Ну и слава богу, – с облегчением сказал Радко. – А то б я не удержался.
Настасья Фёдоровна прощалась решительно и по всем направлениям разом.
Мне в телегу полетели пироги подорожные, круг сыра, туес с мёдом, что-то ещё, завязанное в холстину, – «в дороге разберёшь, там подписано». Гришке на шею повязался платок, и Гришка терпел, что на него было непохоже. Девчонкам достались объятия.
– Ты, – сказала мне Настасья Фёдоровна. Глаза у неё были мокрые, а голос командирский. – Ты вот что. Ты сюда приезжай. Не по делу приезжай, понял? Дела ваши я уже видала, страсть какие дела. Просто так приезжай, за стол.
– Приеду, Настасья Фёдоровна.
– И этого привози. – Она кивнула на Всеволода, который стоял у коня и делал вид, что не слышит. – Худой он у тебя. Государь, а щи вчера ел, как из голодного края.
– Привезу, – пообещал я, и Государь всея Севера издал звук, который при желании можно было счесть кашлем.
Пётр Игнатьевич жал мне руку двумя руками, и всё порывался что-то сказать и всё не находил слов, и наконец махнул рукой:
– А, что говорить. Ты сам всё знаешь. Одно скажу: двор этот – твой. Когда хочешь, зачем хочешь – приезжай.
Игнат стоял рядом с отцом – уже в дорожном, собранный. Он выезжал сегодня же, только на закат, к Вяземскому.
Дед Спиридон прощаться не пришёл.
Дед с рассвета стоял на варнице. Когда караван тронулся и пошёл мимо, он не бросил перелива. Только выпрямился над листами, поднял свою дырчатую лопату и держал её над головой, пока мы не втянулись за поворот. Салют солевара. Я махал ему рукой, пока видел.
Митька какое-то время бежал за телегами и махал нам руками.
Потом пошла дорога и караван вытянулся по ней в утреннем свете.
– Хорошо-то как, – сказал Всеволод. – Веришь, Сашка, я так не езживал лет… – он прикинул и не стал договаривать. – Давно не езживал. Дума сейчас, поди, читает мою грамотку и седеет всем составом.
– Что отписал?
– Правду. «Убыл по государеву делу. Быть буду». – Он покосился на меня. – Ну а что. Дело – вот оно, едет. Государево? Государево, я сам проверял.
Я оглянулся.
Усадьба скрывалась за холмом. Три дня назад я въезжал сюда ставить печь и учить их белой соли. Уезжал я с землёй, на которой дрался, с Государем в попутчиках и с врагом, у которого теперь было имя.
Соль была только началом – теперь я знал это точно. Кто-то за рубежом тоже это знал и уже заплатил за мою голову.
– Чего оглядываешься? – спросил Всеволод.
– Запоминаю. Хорошее место.
– Хорошее, – согласился он. – Ты таких мест по державе ещё насеешь, повар. Работа у тебя такая. Ну что – трогаем шибче? До Засекиных путь неблизкий.
Я повернулся вперёд, к дороге.
– Трогаем.
Глава 16
Тимофей
Телега катила ходко, и Тимка в двадцатый раз за день проверил сундук.
Сундук никуда не делся. Он стоял между мешками и Тимка знал наизусть всё, что лежало внутри, – а всё равно рука сама тянулась тронуть крышку. В сундуке ехало его новое дело: свёрток чертежей, роспись помола по шагам, писанная Сашкиной рукой, и отрез шёлка, завёрнутый в чистый холст.
Шёлк Тимку пугал больше всего.
Он даже спросил тогда, на сборах: Саш, а если я его… ну… порву? Или мыши? Сашка посмотрел на него и сказал: обращайся бережно, но и не бойся. Главное, не бояться, Тимофей. И засмеялся, и от этого стало легче, но ненадолго, потому что Тимка знал, сколько такой отрез стоит.
– На месте такого не найдёшь, – сказал тогда Сашка, укладывая свёрток. – Хоть всю волость перетряси. А без него твоя крупчатка – просто белая мука. Сито из шёлка, Тимка, – это разница между «хорошо» и «никто так не умеет». Запомни это.
Сашкины слова Тимка помнил все.
Он вообще всё помнил с самой столицы. Три вечера они провели над листами, при свечах, когда Сашка рисовал ему мельницу, которой ещё не существовало. Жернова, разведённые на волос, чтобы не тереть зерно, а рушить. Бурат – длинный барабан, обтянутый тканью, который крутится от того же водяного или ветряного колеса и сам просеивает то, что намололи. Второй помол – уже только сердцевины, самой белой крупки. Тимка тогда спросил: откуда ты всё это знаешь, ты же не мельник. Сашка хмыкнул: ты, Тимка, про нашего старого Фрола совсем забыл. А ведь я у него на мельнице изрядно времени провёл. Кое-что я знал, очень много он мне рассказал. Вот так вот.
А в последний вечер, когда чертежи были уложены, Сашка отодвинул свечу и сказал главное:
– Теперь слушай про самое важное. Тебя там встретят без радости – готовься. Колычевы всю жизнь мелют, а тут приезжаешь ты и говоришь: будем по-другому. Твой главный аргумент дело, а не слова. – Он кивнул на Тимкины руки. – Ты Веверин. Никого не бойся и докажи им, что ты может то, чего не могут они. Хлеб испеки и поставь рядом с их хлебом.
– А если и хлеб не поможет?
– Поможет. А не поможет – значит, не те люди, и мы найдём других. Мельниц в державе много, Тимка. А ты у меня один.
«Ты у меня один» – эти слова Тимка увёз с собой, как второй сундук. Вот только этот второй был тяжелее, потому что одно дело – стоять на Арене, когда за спиной, в трёх шагах, Сашка. Ты просто знаешь, что он есть, и руки работают. А теперь за спиной не было никого и от этого тоже было боязно. Тимка ехал один, впервые в жизни по-настоящему один. Вёз чужое доверие, а где-то под рёбрами с самого выезда сидели сомнения: а вдруг не смогу. Вдруг подведу.
Подвести Сашку нельзя. Это Тимка знал так же твёрдо, как знал когда-то, что старший – кормит. Сашка подобрал его с семерыми, отмыл, накормил, увидел в воришке повара – и никогда, ни разу не попросил ничего взамен. Такие долги не отдаются. Такие долги можно только не посрамить.
Да и не в долгах дело. У всякого сироты из Слободки где-то есть отец, который его бросил, – а у Тимки вышло наоборот: отца не было, не было, а потом взял и нашёлся.
– Не боись, парень, – сказал возница, по-своему поняв его молчание. – Доедем засветло. Вон уже колычевские поля пошли.
Поля шли – чёрные, ровные, ухоженные. Потом потянулись добротные деревни, с крепкими избами. Потом на холме, над рекой, встали мельницы – Тимка насчитал две, ветряную и водяную, и загляделся на водяную. Она была большая, о двух поставах, колесо в полтора роста. Богатое хозяйство. Не бедный человек Колычев, ох не бедный, – и таким людям труднее всего объяснять, что можно лучше, ведь у них и так хорошо.
Усадьба открылась за поворотом – каменный низ, рубленый верх, ворота с навесом.
У ворот телегу остановили, и немолодой охранник с бляхой сунулся было спрашивать подорожную – и осёкся. Присмотрелся и лицо его поехало в совершенно неказённую улыбку:
– Батюшки. Это ж ты. Тимофей. С Арены который!
– Я, – сказал Тимка и почувствовал, что краснеет.
– Сынка! – Охранник развернулся и заорал куда-то вглубь двора так, что с навеса сорвались голуби. – Сынка, беги к тёте Дусе, скажи – приехал! Тот самый приехал, который с пирогами!
И двор ожил.
Тимка въезжал в ворота, а навстречу уже стекались – конюх, бросивший скребницу, девки от колодца, мальчишка лет десяти, вылетевший из амбара и вставший столбом с открытым ртом. Пожилая стряпуха в переднике – видимо, та самая тётя Дуся – выплыла с крыльца людской, всплеснула руками и погнала кого-то ставить самовар. Кто-то тряс возницу: как ехали, что видали. Конюх сам взял лошадь под уздцы и повёл, и по дороге сообщил Тимке доверительно:
– А у нас Прошка на турнире был. С обозом ходил, ага. Так он, как воротился, – три вечера рассказывал, всей людской. Как ты пироги эти свои… лепардовые… как дух пошёл, а все повскакали. Мы уж тут все знаем, как ты князевых-то поваров! За простых-то, за слободских!
– Да я не один там…
– Знамо, не один! Веверин ваш – это ж… – Конюх не нашёл слова и просто поднял палец. – Мы за вас всей людской болели, понял? Всей людской!
Тимка шёл через чужой двор, и двор ему улыбался, и от этого тёплого гула страх под рёбрами почти отпустил.
Почти.
Потому что на высоком крыльце господского дома, поверх всей этой радости, стояли трое и смотрели на него сверху вниз. Грузный осанистый старик в добром кафтане – сам Аким Захарович. А по бокам от него – двое молодых. Один тонкий, аккуратный, со сложенными на груди руками и с улыбочкой, которая Тимке не понравилась сразу. Второй – плечистый, мордатый, и этот не улыбался вовсе.
Тимка выдохнул, как учил Сашка, и пошёл к крыльцу.
* * *
Аким Захарович Колычев принимал гостя по чину.
Стол накрыли в большой горнице: скатерть, серебро, дичина, пироги – всё как положено, когда в дом едет человек от самого Веверина. Тимку посадили по правую руку от хозяина, и матушка Прасковья Ниловна – круглая, тёплая, в тёмном платке – самолично подкладывала ему лучшие куски. Смотрела она при этом так, что Тимке делалось неловко. Так на него глядела только тётка Марья из съестной лавки, у которой он в другой жизни таскал обрезки.
– Ешь, ешь, – приговаривала она. – Худой-то какой, господи. Такой знаменитый, а худой.
– Мать, – сказал Аким Захарович. – Дай человеку слово молвить. Он к нам не есть приехал.
Сам хозяин ел мало, пил ещё меньше и смотрел на Тимку из-под тяжёлых век – прикидывал. Так на торгу смотрят на товар, о котором много слышали: и хвалят его люди, а всё одно охота пощупать самому.
Сыновья сидели напротив.
Старший, Фрол Акимович, тонкий и чистый, с ухоженной бородкой, за весь обед не сказал Тимке ни слова прямо. Говорил он как бы в воздух, с лёгкой улыбочкой, и каждое слово было устроено, как рыболовный крючок – гладкое с виду, с зазубриной внутри. Младший, Степан, плечистый и красномордый, ржал на братовы шутки и добавлял от себя, что придумается. Придумывалось у него небогато.
– Стало быть, теперь оно так делается, – говорил Фрол в воздух. – Всю жизнь мелем, возим, себе не в убыток, людям не в обиду. А после обеда приезжает человек и объясняет, что мы всё делали не так. И человеку этому… сколько лет-то тебе, гость дорогой?
– Семнадцать.
– Семнадцать! – Фрол покачал головой с восхищением. – Я в семнадцать боялся у батюшки спросить, почём овёс. А нынче молодёжь смелая пошла. Нынче в семнадцать – сразу в наставники.
– Это с пирогов, – вставил Степан и заржал. – Пирогов напёк – и наставник.
– Не скажи, брат, пироги – дело великое. Вся арена, говорят, рыдала, бабы до сих пор вспоминают. – Фрол отпил кваса и промокнул губы. – Я одного в толк не возьму: у нас-то не пироги, у нас жернова. А жернову, гость дорогой, всё равно, рыдала столица или нет. Жернов – он глухой.
Тимка молчал и дышал, как учил Сашка. Медленно, через нос, кладя злость, как тесто, чтобы не бить её, а мять и успокаивать. Злость была старая, ржавая, из сарая ещё, и на каждую зазубрину она поднималась и просилась в голос. Тимка её мял. Он смотрел на Фрола и вспоминал, как в таких разговорах стоит Сашка. Отец всегда покойно стоит, чуть скучая, и заводится у него всегда кто-то другой.
– Аким Захарович, – сказал он, поворачиваясь к хозяину. – Давай про дело.
– Ну.
И Тимка коротко рассказал про помол в два прохода, бурат с шёлковым ситом, крупчатку. Про мука, какой в державе никто не делает. Рассказывал он хорошо, сам слышал, что хорошо, – а лицо Акима Захаровича делалось всё скучнее, и это было непонятно и погано.
– Втрое, – сказал хозяин, когда Тимка кончил. – А выход с пуда какой?
– Пятая часть. Со временем чуть больше.
– Пятая часть. – Аким Захарович покивал. – Стало быть, четыре части псу под хвост.
– Не под хвост. Остальное – второй сорт, отруби, всё в дело идёт…
– Я тебе скажу, что у меня в деле, парень. – Хозяин отодвинул миску и положил на скатерть ладони. – В деле у меня три мельницы. Они мелют муку, которую берёт вся волость с половиной уезда, и мелют без остановки, потому что хлеб люди едят каждый день. Каждый Божий день. И мельницы эти я тебе ломать не дам. Ни жернова тесать, ни колёса переставлять. Встанут они – кто уезд кормить будет? Веверин твой пирогами?
– Аким Захарович, я же не говорю – все три сразу…
– А я и одной не дам. – Голос его звучал без злобы, и оттого делалось поганее. – Ты пойми, я слову хозяин. Веверину сказал «попробуем» – значит, пробуй. За Замошьем мельничка стоит, на ручье, дедовская. Молоть мелет, врать не стану, только снасть там старая, что твой дед, и жернова полвека не менялись. Её и бери, делай что хочешь. При ней и мельник живёт, Велишкой звать. – Аким Захарович усмехнулся в бороду чему-то своему. – Мельник там, правда, дюже умный. Поглядишь.
– Это как понимать – умный?
– А вот съездишь – поймёшь.
– Батюшка. – Фрол укоризненно качнул головой, и глаза у него сияли. – Ну что ж ты так с гостем. Дал бы человеку мельницу, где снасть моложе его самого.
– Ничего. Тот что умеет весь наш опыт за месяц перегнать, тому и дедова снасть не помеха.
– Да наладит он! – Степана несло. – Он же мастер! Он из неё пирогов напечёт! Из мельницы! Лепардовых!
И заржал в голос, и Фрол улыбнулся тонко, и кто-то из челяди у дверей прыснул – от неловкости, но прыснул.
Тимка доел кашу. Выскреб ложкой, отодвинул миску и промокнул губы – точь-в-точь как давеча Фрол. Фрол это заметил, и улыбочка у него подсохла.
– Смешно у вас, – согласился Тимка. – У нас на Слободке так же: у кого работы нет, тот шутит. Целыми днями шутят, таланты все, заслушаешься. Одна беда – к вечеру делается несмешно, потому что жрать нечего. – Он повернулся к Степану и оглядел его с презрением. – А пироги ты зря трогаешь. Пирогами я себе на жизнь заработал. Ты в свои сколько – заработал уже чего? Или всё батюшкино доедаешь?
Степан открыл рот. Закрыл. Побагровел с шеи вверх.
– Ты!.. Да ты знаешь, с кем!..
– Знаю. С мужиком, у которого из своего – только шутки тупые. Сиди, не вставай. Я уже понял, какая тут мука.
– Тимошенька, – слабо сказала Прасковья Ниловна.
– Простите, матушка. – Тимка встал и поклонился ей одной, в пояс, по-настоящему. – За стол спасибо. Вкусно было, давно так не ел.
Он повернулся к хозяину, и голос у него сделался сухой:
– Аким Захарович, мельницу беру. Замошье, говоришь? – Он глянул в окно. Солнце стояло ещё высоко, до сумерек оставалось часа три. – Вот и поеду. Прямо сейчас, чего рассиживаться. У меня времени мало. Проводника дашь до места или самому искать?
– Сейчас? – Хозяин поднял бровь. – До Замошья вёрст семь. Куда на ночь глядя…
– До ночи доеду и разгрузиться успею. Утром хочу мельницу при свете смотреть, а не в телеге трястись.
Аким Захарович глядел на него из-под тяжёлых век секунд пять.
– Дам проводника, – сказал он наконец. – И харчей на первое время. Мельнику скажешь – я велел пустить. – Он опять усмехнулся в бороду. – То-то он обрадуется.
– Сочтёмся.
Тимка кивнул – всем сразу и никому – и пошёл к дверям.
– Э! – очнулся за спиной Степан. – Э, а чего это он⁈ Батюшка, ты слыхал, чего он мне⁈
– Слыхал, – сказал Аким Захарович.
И засмеялся всласть, так, что задребезжало серебро на столе.
– «Батюшкино доедаешь»! – гремело Тимке уже в спину, в сенях. – Ай, пирожник! Ай, зубастый! Фролка, а ты говорил – наставник! Какой это наставник, это слободской, они там все с ножа кормлены!.. И ведь поехал, ты глянь – на ночь глядя поехал!.. Ну, поглядим теперь. Вот теперь – поглядим!
На крыльце Тимку догнала запыхавшаяся Прасковья Ниловна, с узлом в руках.
– Тимошенька, погоди!.. Вот, пирогов тебе, сыру положила… – Она сунула узел, не слушая возражений, и взяла его за рукав. – Ты на них сердца не держи, слышишь? Они не злые, они… – она поискала слово и не нашла, – избалованные. А ты приезжай. Хоть за чем, хоть просто так. Я блинов напеку.
– Спасибо, матушка. – Тимка неловко прижал узел к груди. – Приеду. С мукой приеду, вот увидите.
Через час телега выкатилась за ворота.
Двор провожал. Конюх махал от конюшни, тётя Дуся крестила вслед, мальчишка бежал за телегой до самого поворота. Тимка сидел на сундуке, придерживал его коленом и смотрел вперёд – на дорогу, уходящую в вечернее золото.
Трясло уже меньше.
На улице после драки тоже трясёт.
А работать хотелось – страшно.




























