444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 14)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

Медь приехала в четверг, после обеда, и Ерёма Гаврилыч Засекин впервые за год почувствовал себя именинником.

Три телеги вползли во двор, гружённые очень бережно. Под рогожами лежала солома, в соломе, увязанное двойной верёвкой, ехало его сокровище. Старший возчик подал лист с печатью мастерской. Ерёма бережно принял его двумя руками.

– По описи всё, хозяин. Принимай.

И началось лучшее, что случалось с Ерёмой за последний год.

Из соломы одна за другой выходили на свет вещи, которые он до этого дня видел только на переданном ему Александром чертеже. Вот они, наяву. Два медных котла, пузатых, кованных из листа, со швом в ёлочку. Таких котлов Ерёма не видал и на архиерейском подворье. Вот шеломы к ним, купола с высоким горлом, изогнутым на манер гусиной шеи. Вот трубы. Вот змей, длинная трубка, свитая кольцами. Ерёма поворачивал её так и этак, дивясь работе. Ни залома на ней не было, ни морщины.

Медь горела на солнце, поднимая настроение. Ерёма ходил вдоль телег с описью, сверял, метил угольком и был совершенно счастлив.

Счастья ему отпустили примерно четверть часа.

– Приехало, стало быть, – сказала за спиной Аграфена.

Голос у супруги был такой, каким говорят над гробом. Ерёма втянул голову в плечи и обернулся.

Аграфена Тихоновна стояла на крыльце, сложив руки под грудью, и смотрела на медное великолепие, как на пожарище. Ступенькой ниже стояли Любаша с Верушей, восемнадцати и шестнадцати годков, обе в маменьку статью и голосом. Смотрели они туда же и так же.

– Приехало, Грушенька. – Ерёма собрал в голос всю бодрость, какая была. – Всё до вещи, по описи! Ты глянь, работа какая.

– Работа. – Аграфена сошла с крыльца, как туча с горы. Подошла к телеге и уставилась на большой котёл в упор. Котёл сиял. – И почём нынче работа?

– Груша…

– Я спрашиваю, почём. – Она обернулась к возчикам. Возчики уже почуяли неладное и очень старательно вязали пустую рогожу. – Нет, вы скажите, люди добрые. Вот это вот, пузатое, оно почём стало? Молчите? И правильно молчите, совестно такое вслух говорить.

– Груша, при людях-то…

– А что при людях⁈ – Голос пошёл вверх, набирая знакомую высоту, от которой у Ерёмы всегда начинало ныть за грудиной. – Люди пусть знают! Рожь продал. Лён продал. В долг влез, в до-олг, Ерёмушка, под проценты! Тридцать лет живём, копейка к копейке, я каждый грош в кулаке грела. Отец мой, покойник, за мной пять сотен серебром дал, говорил, за хозяина отдаю. За хо-зя-и-на! Где ж ты хозяин, Ерёма? Хозяева вон рожь ссыпают в амбары, а мой на все деньги ведро купил! Медное! Соседям на смех!

– Это не ведро, Груша. Это куб перегонный.

– Да по мне хоть горшок ночной!

Она всплеснула руками, и по этому взмаху, как по команде, вступил дочерний хор.

– Папенька, а Дуня Мещерская на Троицу в заморском платке была, – скорбно сообщила Любаша. – Новом.

– А мы в перешитом ходим, – подхватила Веруша и завела глаза, как великомученица на иконе.

Ерёма покосился на дочерей. На Веруше было платье, привезённое из столицы. Васильковое такое, с шёлковой лентой по подолу. За платье это было плачено, как за телушку. На Любаше сарафан был и вовсе свежий, третьей недели, шитый уездной мастерицей по столичному образцу. Перешитым тут был разве что Ерёмин пояс, который он донашивал за покойным батюшкой.

Возразить он, однако, не посмел. Себе дороже.

– Вот! – Аграфена указала на дочерей, как на погорельцев. – Вот твои дочери, Ерёма Гаврилыч! Невесты! К Любаше сын Крутицких приглядывался, люди сказывали. А теперь что люди сказывают? А теперь люди сказывают, что у Засекиных отец умом тронулся. Брагу в чанах гноит, как корчмарь последний, весь двор квасным духом пропах, к воротам подойти совестно! Мещерская мне в церкви бает: что ж это, Аграфенушка, хозяин твой, никак, кабак открывает? А я стою, гляжу в пол, будто это я чаны эти завела! Сгорели мои пять сотен! Приданое дочернее сгорело! Всё в ведро это ушло, в брагу вонючую, в письма эти столичные, будь они неладны!

– Ну и пусть бает, – сказал Ерёма тихо, не совсем понимая причём тут пять сотен, которые сама же Аграфена и истратила.

– Чего-о?

– Пусть, говорю, бает, Грушенька. – Он положил ладонь на медный бок. Ладонь легла на тёплое, гладкое, и внутри от этого стало самую малость твёрже. – Боярин Веверин сказал, как приедет, сразу дело поставим. А он приедет. Он слово держит. Я на Совете сам видал, какой это человек.

– Челове-ек! – Аграфена аж задохнулась. – Видал он! Это он тебя видал, дурня доверчивого! Сидел там, поди, глядел по рядам, у кого глаза поглупее. Пятнадцать дворов охмурил, деньги собрал, и поминай как звали! А слыхал, что люди-то сказывают? Воюет он! На него полки наёмные ходили, цельное войско! Его, может, в живых давно нету, боярина твоего, а ты тут с ведром обнимаешься!.. – Она вдруг села на край телеги и зло, горько, заплакала. – Ох, дура я, дура… Маменька говорила, не ходи за Засекина, квёлый он. Не слушала. Люди мужей как мужей нашли, а мой блаженный… Под старость лет по миру пойдём, с сумой, вот попомни моё слово…

И вот тут Ерёме, как всегда, стало нечем дышать.

Орущую Аграфену он умел пережидать. Втяни голову и стой, всё пройдёт. А плачущую не умел. Плачущая Аграфена разбирала его на части быстрее всего, потому что он её любил. Дуру свою громкую тридцать лет как любил, и дочек-сорок любил, и от бабьих слёз у него внутри всё обрывалось. Хотелось немедленно всё продать, вернуть, отменить, лишь бы не плакали.

– Ну, Груша… ну что ты… – Он топтался рядом и гладил её по плечу. – Не плачь. Приедет боярин. Вот те крест, приедет. И заживём. Ты только погоди чуть. Погоди, а?

– Годи не годи… – Аграфена высморкалась в передник и встала. Туча сошла, осталась усталая злая баба. – Ссуду по осени отдавать, Ерёма. Рожью отдавать, а рожь ты продал. Вот и весь сказ. – Она оглядела двор, телеги, медь и махнула рукой. – Складывай приданое своё, жених. Девки, за мной. Нечего тут стоять, на срамоту глядеть.

И ушла. Дочери поплыли следом, оглядываясь на отца с осуждением и жалостью разом, причём Веруша ухитрилась оглянуться дважды.

А Ерёма остался при своей меди.

Он достоял приёмку до конца. Всё сверил, за всё расписался, напоил возчиков квасом и определил их на ночлег. Потом до самых сумерек перетаскивал медь в амбар, на подклады, под рогожи, устраивая каждую вещь, как дитя в люльку. Змеевик нёс на вытянутых руках, боясь дохнуть.

Уже в темноте, заперев амбар на два замка, он пошёл не в дом, а к дальнему сараю. К чанам.

Тут было его царство, и тут никто не пилил. Брага в чанах сыто дышала. Ерёма поднял холст и понюхал. Дух стоял правильный, хмельной, забористый. Ровно такой, как прописано в письме. «Как забродивший квас, только злее». Он всё сделал по письму. Всё до буквы. Медь приехала. Место под огневое дело подготовлено, песок навожен, вода подведена. Осталось чтобы рыжий боярин, на которого он поставил, оказался жив и сдержал слово.

– Приезжай уже, боярин, – сказал Ерёма Гаврилыч чанам, темноте и майским звёздам. – Христом-богом прошу. Приезжай.

* * *

Утро у Ерёмы начиналось затемно, и это был его час.

Дом ещё спал. Он выходил во двор по холодку, крестился на светлеющий восход и шёл обходом проверять своё добро. Амбар с медью – замки целы, рогожи сухи. Навес над расчищенным двором – песок навожен горкой, бочки с водой полны, как велено в письме. А потом дальше, за огороды, к дальнему сараю, где дозревало самое главное.

Чаны встречали его дыханием.

Он теперь различал их по голосам, как скотину. Первый чан, самый старший, отбродил и стоял тихий, только вздыхал изредка, по-стариковски. Второй с третьим сипели ровно. Четвёртый дображивал бурно, молодо, и поверх сусла у него ходила шапка. Пятый был заложен последним и ещё только распевался. Ерёма поднимал холсты, нюхал, слушал, где надо – доливал сыты, помешивал веслом, и делал всё это с бережной важностью.

Письмо – инструкцию он знал наизусть.

Оно лежало за пазухой, в тряпице, читаное столько раз, что на сгибах протёрлось до дыр, и Ерёма латал его подклейкой. Писано оно было рукой боярина Веверина, с рисуночками по полям. И было в нём всё: как ставить сусло и на чём, как узнать, что брага дошла («вкус злой, кислый, сахару не слыхать, значит готова»), как беречь от уксусного скисания, чем накрыть чаны. В конце стояло: «Сделаешь по писаному – половина дела твоя. Остальное сделаю сам. А. В.»

«Половина дела твоя».

Ерёма эти три слова перечитывал чаще молитвы. Ему сорок восемь лет, и за все сорок восемь никто не писал ему, что половина дела – его. Отец, царствие небесное, говорил «не лезь, испортишь». Аграфена говорила… Аграфена много чего говорила. А тут – боярин, при котором Государь за стол садится, – писал ему, Ерёме, как ровне-мастеру.

– Дядька Ерёма! А, дядька Ерёма!

Через жерди огорода лез Фимка – пастушонок, двенадцать годков, вихры в разные стороны. Стадо его паслось тут же, за ручьём, и Фимка повадился к чанам с самой закладки. Сперва подглядывал из-за угла, потом был пойман, накормлен и приставлен к делу – таскать воду и глядеть за холстами от птицы.

– Чего орёшь, оглашенный. Брагу перепугаешь.

– А она пужливая, что ль? – Фимка немедленно сунул нос под холст четвёртого. – Ух, бурлит! Дядька Ерёма, а она чего бурлит? Там кто?

– Дрожжи там работают. Малые жители, глазу не видные. Сахар едят, а взамен дух хмельной дают да пузырь. Вот пузырь и бурлит.

– Малые жители… – Фимка поглядел на брагу с новым уважением. – Как домовые, что ль?

– Вроде того. Только домовой ленивый, а эти работящие. – Ерёма прикрыл холст. – Ты вот что, работник. Возьми ведро да натаскай в кадку у навеса, вчерашнюю птица расплескала… И это. Помнишь, чего высматривать?

– Помню! – Фимка вытянулся. – Обоз со стражей! Как пыль на туровской дороге – так бегом к тебе, хоть днём, хоть ночью! Дядька Ерёма, а боярин – он какой? Правда, что рыжий весь?

– Рыжий.

– А правда, что он на войне цельный полк один поварёшкой?..

– Брехня. – Ерёма подумал и честно добавил: – Наверное. Иди воду таскай.

Фимка ускакал с ведром, а Ерёма остался у чанов – и позволил себе помечтать.

Мечталось ему просто, по-хозяйски. Вот приезжает боярин. Вот ставят они медь – Ерёма в мечтах уже знал, куда какой котёл, потому что сто раз расставил в уме по чертежу. Вот идёт из змея первая струйка – какая она? В письме писано «чистая, как слеза, но крепкая и злая». Вот выходит товар, и едет товар в столицу, и возвращается серебром. Ссуда закрыта. Аграфене – платок южный, вдвое больше против мещерского. Девкам приданое, да такое, чтоб Крутицкие сами сватов заслали… А люди – люди пусть тогда сказывают. Пусть сказывают: у Засекиных-то, слыхал? Дело! Каких на Севере нет!

– Ерё-ома! – донеслось от дома. – Долго тебя ждать⁈ Каша стынет! Чаны не денутся никуда, чай не невесты!..

Ерёма вздохнул, оправил тряпицу с письмом за пазухой и пошёл к дому.

День начинался обыкновенно.

* * *

Мещерский приехал в воскресенье, к обеду, по-соседски.

Сосед он был не ближний, вёрст двадцать, а только с самого совета зачастил. То по дороге завернёт, то за делом каким. Аграфена гостю всякий раз расцветала – Мещерский был обходителен, вёл беседу тонко, хвалил хозяйкины пироги и умел, поджав губы, посочувствовать так, что после его сочувствия хотелось удавиться.

Обедали в горнице, парадно. Аграфена выставила лучшее, девки сидели по струнке, в новом – при госте «перешитое» куда-то делось само собой, – а Мещерский кушал неторопливо, вёл речи о видах на урожай и до дела добрался только к киселю.

– А что, Ерёма Гаврилыч, – сказал он, отирая усы платочком, – правду ли люди бают, будто тебе из столицы посуду привезли? Медную, говорят, три воза?

– Привезли, – сказал Ерёма и подобрался.

– Стало быть, не брехня. – Мещерский покивал с сокрушением, будто ему подтвердили дурной диагноз. – Скажи ты мне… Ты мужик добрый, я тебя не первый год знаю, отца твоего знал, хозяин ты справный. Ну вот куда ты, голубь, полез, а? В это… – он пошевелил пальцами, – в винокурение это заморское. Слово-то какое, прости Господи, – сик-ндикат.

– Синдикат, – поправил Ерёма.

– Во-во. – Мещерский пригубил кисель. – Я ведь, Ерёма Гаврилыч, тоже там был, на Совете-то. Слушал. Говорит боярин красно, тут спору нет – заслушаешься. Соловей ей-богу. Только я, старый дурак, одно уяснил за жизнь: где соловьём поют, там после петухом кричат. Я свой лист-то взял, а сам думаю, что погожу пока. Поглядим сперва, как у людей пойдёт. – Он поглядел на Ерёму поверх киселя ласково. – Вот, к примеру, как у тебя.

– Пойдёт у меня.

– Дай-то Бог, дай-то Бог… – Мещерский вздохнул. – Только слыхал ли ты, что люди-то сказывают? Боярин твой рыжий – на него ведь войско ходило, наёмное. Цельная рать. Одоевских, сказывают, пожгли дотла, самого боярина… – он развёл руками, – кто говорит, жив, кто говорит, в болоте утоп. Смутно, Ерёма Гаврилыч. Ох, смутно. А у тебя, я слыхал, и ссуда под это дело взята?

Аграфена за столом издала тихий, но выразительный звук, похожий на скрип двери перед бурей.

– Взята, – сказал Ерёма ровно.

– По осени отдавать небось. Чем отдавать будешь?

– Чем надо, тем отдам.

– Ну да, ну да… – Мещерский покивал, помолчал и подался вперёд, доверительно, по-отечески понизив голос. – Ерёма. Ты не серчай, я тебе как соседу скажу, по-христиански. Медь – она и есть медь, ей цена всегда стоит. Посуду твою заморскую я бы у тебя взял. Сейчас взял, по-соседски, не торгуясь, – что плачено, то и дам, ну, малым чем меньше, за хлопоты. Продай, голубь. Ссуду закроешь перед этим рыжим, рожь к осени докупишь – и живи, как жил, горя не знай. А боярин твой… ежели он и жив, и приедет – ну, повинишься. Не ты первый, не ты последний. С панов взятки гладки, а мужику своя рубаха…

– Не продам, – сказал Ерёма.

Сказалось это у него неожиданно твёрдо – так, что Мещерский моргнул, а Аграфена уронила ложку.

– Не продам, Аристарх Игнатьич, – повторил Ерёма, уже сам дивясь своему голосу. – Спасибо на добром слове, а только медь не продаётся. Она под дело куплена, и дело будет налажено.

За столом стало тихо. Мещерский смотрел на Ерёму с новым выражением – так смотрят на кота, который вдруг сказал «мяу» человеческим голосом, – потом улыбнулся, развёл руками и обернулся к хозяйке:

– Ну, вот и поговорили. Хозяин – барин, Аграфена Тихоновна. Пироги у вас – объедение, век бы ел… Ну, Бог в помощь, соседушки. Бог в помощь. Поеду я.

И уехал – ласковый, сытый, довольный, – а Ерёма остался.

Что было после его отъезда, описанию поддаётся плохо.

Аграфена не кричала – она гремела ухватами, заслонкой, чугунами, дверьми – всем, что имело в доме голос, и каждый удар был словом. Слова эти Ерёма знал наизусть вот в чём печаль. Человек, мол, добром предлагал, деньги сами в руки шли, ссуда бы закрылась, дочери одеты, а этот – этот упёрся, как бык в новые ворота, блаженный, вся округа смеётся…

К вечеру гром стих, и настало худшее – молчание. Молчала Аграфена смертно, поджав губы, девки шелестели по горницам мышами, и ужинал Ерёма один, в тишине такой, что слышно было, как в божнице потрескивает лампадка.

Ночь Ерёма не спал.

Лежал на спине, слушал, как за стеной обиженно дышит Аграфена, и думал. Думы были нехорошие, ночные. А ну как правду люди бают? Война – она война и есть. Боярин, конечно, человек большой, да стрела – она чинов не спрашивает… И что тогда? Тогда – всё. Тогда прав Мещерский, и продавать надо медь, пока дают цену, и виниться перед Синдикатом, и жить, как жил. Как жил… Ерёма попробовал вспомнить, как он жил ещё год назад, до Совета, до письма за пазухой, до чанов, – и с удивлением понял, что вспоминается плохо. Серо как-то вспоминается. Будто и не жил, а так – ходил по двору.

Под утро он всё-таки уснул и увидел во сне медного змея, который свивался кольцами и дышал, как брага.

А день пришёл такой же, как ночь. Аграфена молчала вторые сутки. Ерёма с утра ушёл к чанам и работал там весь день – цедил первый чан, готовил посуду, правил навес. Он работал больше нужного, потому что руки, занятые делом, не давали думать. Фимка крутился рядом притихший. Чуял, что у дядьки Ерёмы худо, и даже вопросов не задавал, что для Фимки было подвигом.

Вечерело. Ерёма сидел на колоде у сарая, смотрел, как садится солнце и держал на коленях письмо. Он его даже не читал, просто держал. Так вроде бы и легче на душе было.

«Половина дела твоя».

– Приедет, – сказал он вслух. Фимке, себе, чанам. – Вот увидишь. Приедет.

Фимка, поивший у ручья стадо, поднял голову.

И вдруг вытянулся весь, как суслик, глядя за ручей, на закат, – и заорал так, что коровы шарахнулись:

– ПЫЛЬ! Дядька Ерёма – ПЫЛЬ НА ТУРОВСКОЙ! Обо-оз! Большущий – телеги, конные!.. – Он присмотрелся из-под ладони и завопил совсем уже дурниной: – СТРАЖА при них! В бронях! СЮДА ЗАВОРАЧИВАЮТ!

Ерёма Гаврилыч встал с колоды.

Сердце у него сперва упало куда-то в сапоги, а потом поднялось под самое горло и застучало там часто и звонко. Он бережно, в четыре сгиба, убрал письмо в тряпицу, тряпицу – за пазуху. Вытер ладони о полы. Перекрестился на закат, где над туровской дорогой вставала, розовая от низкого солнца, дорожная пыль.

И пошёл отворять ворота.

Глава 21

К Засекиным мы вышли под вечер, и последние вёрсты я ехал, поглядывая на обоз с особым удовольствием.

Обоз выглядел внушительно. Наши телеги, возок девчонок, десяток гридней в бронях – после драки у Одоевских Радко держал походный порядок строго, дозор впереди, дозор сзади. Со стороны поглядеть – большой человек едет. Со стороны и глядели. В последней деревне бабы у колодца кланялись в пояс, а какой-то дед долго крестил нас вслед – то ли благословлял, то ли оборонялся.

– Дядь Радко! Ну дядь Ра-адко!

Гришка обрабатывал десятника третью версту. Предмет переговоров шёл рядом с гриднем в поводу. И это был запасной конь, гнедой, смирный, как лавка.

– Ну я же легонький! Он и не заметит! Я у деда Тучкова на всех конях сидел, меня сам дед Тучков сажал, спроси кого хочешь!

– Тучков, – сказал Радко. – То обозные кони, малой. А это конь боевой. Он, брат, шуток не понимает.

– А я с ним не шутить! Я с ним серьёзно!

– Серьёзно… – Радко покосился на меня. Я сделал вид, что изучаю окрестности. – Ладно. Слухай мою команду: шагом, при мне, стремя в стремя, за гриву не хвататься, пятками не сучить. Спину прямо. Ты теперь не Гришка, ты – конный дозор.

– КОННЫЙ ДОЗОР! – просиял Гришка так, что конь прянул ухом.

Его вознесли на спину коню, и дальше он ехал молча – от важности говорить он уже не мог, только сидел прямой, как копьё, и время от времени проверял, все ли видят.

А я смотрел на дорогу и возвращался мыслями назад, к другим проводам.

Выселки мы оставляли утром, и утро это было бестолковое и счастливое. Сборы у людей, у которых всего добра – что на себе, вышли короткими, и оттого прощание растянулось: бабы всё совали нашим в дорогу какие-то узелки с сушёной рыбой – от себя отрывали, не взять было нельзя. Дед Пахом держал мой рукав и в десятый раз переспрашивал главное:

– Стало быть, к Соколовым, боярин? К Святозару Игоревичу?

– К нему, дед. Только запомни. Земля, куда сядете, – она Соколовых, но не совсем. Святозар обещал мне землю под имение выделить. Так вот пусть и выделяет. Я ему отписал в письме, что тебе дал, чтоб он вас принял, обустроил и к делу приставил. Можете у него на первое время поселиться, а можете сразу на землю. Вы на неё первыми и сядете.

– Твоя… – Пахом осмысливал это медленно, как всё важное. – Стало быть, мы теперь… твои люди будем?

– Вольные вы люди будете, дед. На моей земле. Уговор простой: живёте, стройтесь, пашете. Что уродите – ваше. Мне десятины никакие не нужно, не бедствую. А кто захочет в моё дело – в сыроварни к Соколову, в извоз, на стройку – тому жалованье, как у меня заведено. Спину гнуть никого не неволю.

Пахом молчал долго. Потом сказал куда-то в сторону, в утренний туман над падью:

– Дожил, значит… Землю дают. Не батогами гонят, а дают. – И вдруг поклонился, в пояс, раньше, чем я успел перехватить: – От всех кланяюсь, боярин. От живых и от тех, кто не дожил.

Серебра я оставил ему на всю деревню. Им нужно будет инструмент, чтобы избы ставить. Скотину заводить. Материал посевной. Пахом брать боялся, руки у него не шли, и уговорил его, как ни странно, Фотий: «Бери, старик. Это не милостыня, это Господь через людей долг возвращает». Владычники оставались с ними до конца – дождаться гридней с подводами, довести до места. Всеволод своей рукой написал старшому будущего конвоя грамотку. Что в ней – я не спрашивал, но Пахому он сказал коротко: «Кто по дороге сунется – покажешь бумагу. После бумаги не сунутся».

А последним меня провожал Ерошка. Он бежал за нами по пади, а рядом с ним бежала отъевшаяся, звонкая Улька, с новой лентой в косице, которую ей подарила Наташа. Оба орали вразнобой:

– Дядька боярин! А на новом месте пряники будут⁈

– Будут!

– А ты приедешь⁈

– Приеду!

– Когда⁈

– Как дом достроите – на новоселье!

Они отстали, и долго махали с бугра, эти две маленькие фигурки над рыжей падью. Наташа ревела в три ручья, не скрываясь, ну а Ольга долго оглядывалась, пока фигурки не скрылись за холмом.

…– Туровская дорога, боярин, – сказал Радко, возвращая меня в сегодня. – Вон и поворот. Стало быть, прибыли: за теми ветлами – Засекино.

Я привстал в телеге.

За ветлами, в вечернем золоте, открывалась небогатая, но крепкая усадьба. Дом в два жилья, службы, амбары, у ручья – длинный сарай и новый навес на столбах. Возле навеса – я прищурился и заулыбался – горкой желтел свежий песок, стояли бочки с водой, всё по моему письму, до буквы. А от ворот навстречу обозу уже бежал, придерживая шапку, немолодой мужик. И бежал он так, как бегут навстречу не гостям, а спасению.

– Засекин бежит, – узнал Всеволод. – Ерёма, сын Гаврилы. На Большом Совете тише воды сидел, у самых дверей… – Он повернулся в седле и сказал негромко, но так, что услышал весь головной порядок: – Всем помнить, что я – Сева, старшой сопровождения. Кто оговорится – тому до столицы пешком. Гриша, тебя касается первого.

– А я вообще конный дозор, – с достоинством сказал Гришка с гнедого. – Дозор лишнего не болтает.

– Вот и служи.

И мы въехали в ворота.

Ерёма Гаврилыч добежал до моей телеги раньше, чем обоз встал.

– Боярин… – Он задохнулся от бега и от всего остального сразу. Сдёрнул шапку и стоял, комкая её, глядя на меня снизу вверх, и столько всего было в этом взгляде, что мне стало совестно за задержку. – Приехал… Живой… А тут ведь чего только не сказывали, и что войско на тебя ходило, и что… Живой!

– Живой, Ерёма Гаврилыч, живой, – я спрыгнул с телеги и стиснул его руку. Ладонь у него была широкая, в свежих ссадинах. – Прости, что задержался. Дела держали. Ну, показывай хозяйство. Медь пришла?

– Пришла! Вся до вещи, по описи, я принял, проверил, в амбаре под рогожами!.. – Его несло, слова летели вперёд хозяина. – И двор расчистил, как писано, песок навозил, вода… И чаны, боярин, чаны! Четыре выбродили, пятый доходит, я уж боялся – перестоят…

– Не перестоят. Сейчас всё поглядим. Только сперва людей определим…

Договорить я не успел, потому что Ерёма Гаврилыч посмотрел мне за плечо и умер.

Взгляд его, счастливо скакавший по обозу, дошёл до всадника на вороном – и остановился. Ерёма моргнул. Побелел лицом, открыл рот, качнулся – я думал, падать будет, – и начал сгибаться в поклон, одновременно пытаясь что-то сказать, и получалось у него только:

– Г-го… г-гос…

– Севой меня звать, – сказал Всеволод с седла, глядя Ерёме в глаза. – Сева я. Старшой сопровождения при боярине. Понял ли, хозяин?

– … споди помилуй, – довернул Ерёма начатое слово и застыл в полупоклоне, глядя на Всеволода снизу, как на икону, которая заговорила.

– Разогнись, – негромко велел Всеволод. – Разогнись, дыши. Вот так. Я – Сева, человек служилый, сплю где скажут, ем что дают. И об этом, хозяин, знаем ты да я и больше никто. Проговоришься – осерчаю. Крепко осерчаю. Уяснил?

Ерёма закивал не в силах пока на слова. По лицу его было видно, как внутри рушатся и перестраиваются миры. Государь. Во дворе. Верхом. Севой звать. Никому не сказывать.

– Вот и славно, – сказал Всеволод и отвернулся, теряя к Ерёме всякий видимый интерес.

И тут я увидел, как Ерёма Гаврилыч поглядел через плечо на крыльцо и погас.

Он не побледнел даже, а осел изнутри, как опара от сквозняка. Взгляд его снова метнулся мне за спину, к дому, и я, обернувшись, увидел причину. С крыльца, поджав губы, спускалась хозяйка. Крупная, статная женщина, в тёмном повойнике. Шла она к нам, как зимняя туча – снисходила даже.

– Супруга моя, – упавшим голосом сказал Ерёма. – Аграфена Тихоновна…

– Милости просим, гости дорогие, – сказала Аграфена Тихоновна голосом, которым выгоняют из дома. Поклонилась она при этом по чину, глубоко – и умудрилась вложить в поклон столько яда, что я залюбовался. – Заждались уж. Всё ждём и ждём. Муж-то мой цельный месяц только про вас и говорит, боярин. Всё богатство, почитай, на встречу извёл – куда нам, попросту живём… Это сколько ж вас, батюшки-светы? – Она оглядела обоз, задержалась на возке девчонок, на гриднях, и губы её ужались до нитки. – Три-идцать душ. С конями. Ну что ж. Чем богаты.

– Груша, – просительно начал Ерёма, – гостей бы в дом, в горницы…

– В горницы? – Аграфена повернулась к мужу всем корпусом. – В какие же, свет мой? В верхних у меня холсты разложены, туда нельзя. В крестовой девицы наши, не гнать же дочерей родных на двор. А в остальных не прибрано – кто ж знал, когда гости пожалуют, ждали-ждали да ждать перестали… – Она снова обернулась ко мне, и лицо у неё сделалось скорбно-гостеприимным. – Ты уж не обессудь, боярин. Мы люди простые, разорённые. Есть у нас людская старая, за конюшней, – просторная, свету много. Девицам, – кивок на возок, – баньку истопим, в баньке и переночуют, там чисто. А служивые твои, – взгляд на гридней, – люди привычные, на сеновале… Не хоромы, конечно. Так ведь и мы не хоромами живём, всё в дело ушло, в ведро это медное. Муж-то не сказывал? Всё до полушки.

Стало тихо. Ерёма Гаврилыч смотрел в землю и был цветом как варёная свёкла. Радко за моей спиной издал звук, который мог быть кашлем. А Всеволод… Всеволод разглядывал Аграфену Тихоновну с живейшим, неподдельным интересом – так в зверинце разглядывают зверя, о котором читал, но не верил, что бывает.

– Людская так людская, – сказал я легко. Спорить я даже не собирался сейчас. Нужно посмотреть для начала на всё это хозяйство, а потом уж меры принимать. Да и смешно мне было, если честно. Знала бы эта груша, кого она вот так «привечает». – Нам, хозяюшка, не перины нужны, нам дело. Веди.

Людская за конюшней оказалась именно тем, что обещало её название и расположение.

Длинный полусарай-полудом, где лет десять как не жил никто, кроме пауков, зато хранилось всё, чему в хозяйстве не нашлось места. Были тут рассохшиеся кадки, ломаные грабли, прялка без колеса, воз старой сбруи. Свету было, правда, много – в двух местах сквозь кровлю. По углам висела паутина в палец толщиной, а посреди всего этого стоял стол с тремя ногами и глядел на нас с немым укором.

Мы стояли на пороге всей делегацией и смотрели внутрь.

– Ну, – сказал Всеволод с чувством. – Видал я, Александр Владимирыч, походные станы. Видал зимовья охотничьи. В остроге как-то ночевал, по молодости, не спрашивай… – Он снял шапку и вошёл. – А вот чтоб так – не доводилось. Свежо. Душевно. Вон, гляди, и прялка. Будет чем заняться вечерами.

– Это что же… – Наташа заглянула внутрь из-за моего плеча, и голос у неё зазвенел. – Это нас – сюда⁈ Да тут же… тут же!.. Александр Владимирович, да как же так можно – гостей!.. Да у нас даже конюх…

– Наташ, – сказала Ольга.

Она вошла внутрь, прошлась, тронула пальцем стол, оглядела паутину по углам спокойными глазами и вынесла заключение:

– Крыша дырявая в двух местах, зато не над лежанками. Печь есть, целая. Стены крепкие. – Она обернулась к нам, и в глазах у неё, где-то на самом дне, прыгал смех. – Бывает хуже. Хуже – это когда тебя вовсе не ждали. А тут нас ждали. Готовились даже, вон как всё сложено… Веник кто-нибудь найдите. Лучше два.

– Три, – сказала Марфа, засучивая рукава. Она уже стащила с лежанки ворох сбруи и деловито прикидывала фронт работ. – Наташ, не стой. Бери вон кадку, потащили. До темна управимся, если языком не месть.

– Я⁈ Кадку⁈

– Ты, ты. Голосом, сама говорила, только яйца не чистят. – Марфа сунула ей кадку в руки. – И кадки не носят.

И завертелось.

Такого весёлого разора эта людская не видала со дня постройки. Гридни, посланные Радко «подсобить», выволакивали рухлядь. Глашка, повязавшись платком по брови, воевала с паутиной и взвизгивала при каждом пауке. Гришка носился со своим веником, поднимая пыли больше, чем выметая, пока Марфа не отняла у него веник и не поставила таскать щепу к печи. Ольга, вооружившись куском мела из своей художественной сумки, разметила на полу, где кому стелиться, – вышло ровно, как в казарме. Наташа, отчаявшись найти виноватых, засучила рукава и оттирала стол – и оттёрла, между прочим, и была этим так горда, будто выиграла турнир.

А Всеволод чинил этот стол.

Он нашёл в углу четвёртую ногу, обстругал её найденным же топориком, подогнал, вбил – и теперь сидел на лавке, поглядывая на дело своих рук с глубоким удовлетворением, и комментировал происходящее.

– Ты глянь, как барышня Голубцова с кадкой управляется. Порода. Такую бы мне в интендантство… Григорий, щепу ровнее клади, ты не в кучу играешь… А скажи мне, Александр Владимирыч, – он понизил голос, – хозяйка наша, как думаешь, она всегда такая, или это нас так особо чествуют?

– Не знаю, Сева, – сказал я честно. – Но думаю, узнаем. И не раз.

– «Ведро медное», – со вкусом повторил Всеволод. – Это она про перегонный куб столичной работы, за который казна бы… – он осёкся, покосился на дверь и закончил тише: – Занятный дом. Мужик, я гляжу, дело сделал – а глаза прячет, как виноватый. Жена гостей по сеновалам, а он молчит. Не пойму я такого, повар. Мужик-то, по всему, справный.

– Справный, – сказал я. – Но сегодня увидим насколько. А про остальное… – я посмотрел в дверной проём, где над службами стояло вечернее небо, – про остальное, думаю, тебе этот дом сам всё расскажет. Дай срок.

В дверях возник Ерёма Гаврилыч – с охапкой свежего сена и с горшком углей для печи. Ставил, раскладывал, не глядя никому в глаза, и уже на пороге, уходя, выдавил в сторону:

– Вы это… не серчайте. Она не злая. Она… напуганная она. Ссуда эта, разговоры эти… Я вам вечерять принесу сюда, сам принесу. – И совсем тихо, мне одному: – Боярин. А чаны-то… глянешь сегодня? Или уж завтра?

– Сегодня, – сказал я. – Показывай своё царство, Ерёма Гаврилыч.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю