Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Шеф с системой. Синдикат
Глава 1
Лоренцо не спал.
Сперва он лежал и злился, потом злиться устал и начал думать, а думать по ночам Лоренцо не умел никогда. Для этого у него были руки, а руки ночью лежали без дела, и он вставал, шёл к столу, ставил тесто, возвращался, лежал, вставал снова. К четырём часам на столе в пекарне стояли шесть хлебов. Все шесть удались, но были совершенно ни к чему.
В пять он понял, что больше не выдержит, переоделся и пошёл к Жан-Батисту.
Столица в этот час была серая, мокрая и пустая, и Лоренцо ненавидел её такой особенно. Он приехал сюда с Юга, потому что здесь платили, и пять лет она платила ему исправно за хлеб, который здешние люди жевали, не разбирая вкуса, а он пёк, не разбирая, для кого. Обычная жизнь. Он думал, так и надо жить.
Потом был Вольный Град.
Он шёл по мокрым доскам и вспоминал не турнир. Турнир он выиграл, турнир был хорош, но не турнир его теперь держал за горло. Держал длинный стол в трактире «Веверин» после всего, когда все уже смешались за одним столом. Гришка тогда забрался ему на колени и требовал показать, как крутят тесто в воздухе. Лоренцо показывал, и весь стол орал. Держала поварня Веверина, когда он пришёл туда, никого не спросив, и никто не удивился, а Матвей молча подвинул ему доску. Споры с Тимкой, совместный труд и веселье. Вот что держало.
Он тогда прожил до конца турнира и уезжал так, будто его выдёргивали с корнем.
Потом пришло письмо: приходи кормить Совет. Лоренцо прочёл его стоя посреди пекарни и заорал так, что подмастерье уронил противень. Совет! Все вместе, снова! Он закрыл лавку, раздал заказы соседям, приехал на подворье первым, и два дня они готовили как боги.
А вчера вечером Веверин проводил свой совет и Лоренцо узнал, что завтра Матвей, Макар и Тимка разъезжаются по родам, а Веверин уезжает на месяц. Совет князя закончился, не успев начаться, а про них словно забыли.
Лоренцо остановился перед знакомой дверью и постучал так, что с косяка посыпалась пыль.
Открыл сам Жан-Батист, в халате, со свечой, совершенно не сонный. Лоренцо давно подозревал, что этот человек не спит вообще.
– Пять утра, – сказал Жан-Батист.
– Я знаю, что пять. Я смотрел на часы и считал.
– Ты считал. Замечательно. – Западный мастер оглядел его от мокрых сапог до мокрой шапки. – Ты не спал, судя по лицу. Ты что-нибудь ел?
– Я месил тесто.
– Понимаю, это заменяет и сон, и еду. – Жан-Батист посторонился. – Заходи, пока соседи не решили, что тебя следует прирезать из милосердия. Есть отвар. Про состав не спрашивай, я сам не уверен.
В комнате было чисто, тесно и пахло уксусом. В углу на полке стояли три бутыли с чем-то тёмным, и Жан-Батист, проходя, машинально повернул одну на четверть оборота, чтобы осадок лёг ровно. Лоренцо сел на единственный стул и тут же встал.
– Он уезжает, Батист.
– Я знаю. Я стоял в трёх шагах от тебя, когда Матвей это сказал.
– Завтра уезжает! На месяц!
– Возможно, дольше, если дорога плохая. Сядь, ты мне свечу собьёшь.
Лоренцо не сел. Комната позволяла два шага в одну сторону и два обратно, и он их сделал, а потом остановился перед бутылями и заговорил, помогая себе руками так, что свеча в самом деле качнулась.
– Парни разъезжаются. А про нас ничего. Ни единого слова. Мы готовили и думали, что будем готовить для совета ещё неделю, ты сам сказал, что мой пирог…
– Я сказал, что он приемлем.
– Ты сказал «приемлем» с таким лицом, что я понял: он хорош. Я тебя два месяца знаю, я твоё лицо читаю лучше, чем ты сам. – Лоренцо ткнул пальцем в сторону подворья, которое отсюда было не видно. – И вот он уезжает, а нам ни слова. Он про нас забыл. Понимаешь? Просто забыл. У него Север, у него бояре, а мы… мы кто? Мы повара, которых позвали на неделю, а неделя кончилась за день.
– Он не забыл. – Жан-Батист поставил свечу подальше от его рук. – У него был один вечер и пятнадцать бояр, которые до этого вечера, полагаю, ни разу не сидели за одним столом. Он может сказать нам сегодня. Может сказать завтра, у лошадей. Может не сказать вовсе, и тогда это будет ответ, который нам не понравится, но который мы примем. Так работают те, у кого нет времени.
– И ты будешь сидеть тут и ждать, скажет он или не скажет?
– Я буду пить отвар.
Жан-Батист отпил, поморщился и вылил остаток в горшок с чахлым кустиком на подоконнике. Потом взял с полки одну из бутылей, вытащил пробку и понюхал.
– Уксус скис, – сказал он.
– Уксус не может скиснуть.
– Мой может. – Он вставил пробку обратно и не поставил бутыль на место, а так и остался с ней в руках. – Я его третью неделю делаю. Три недели, Лоренцо. Знаешь, зачем? Незачем. Мне некому его отдать.
– Вот! – Лоренцо хлопнул ладонью по столу. – Вот про это я и говорю!
– Не бей мой стол.
– Я не бью, я объясняю! – Он хлопнул ещё раз. – Ты уксус делаешь, я хлеб пеку и оба мы сидим и ждём приглашения. Батист, ты после мальчика другой стал. Я видел, как ты в поварне соус мешал. Ты его гладил.
– Я его мешал.
– Ты его гладил, как кота! Раньше ты его резал, я на турнире смотрел и думал: за что он их всех так ненавидит?
Жан-Батист резко поставил бутыль, стукнув о полку.
– Замолчи.
– Не замолчу.
– Замолчи, южанин, – сказал Жан-Батист, и голос у него сорвался с обычного на обычный человеческий, злой. – Ты хочешь, чтобы я сказал? Хорошо. Мне двадцать пять лет. Я лучший соусник западных дворов, у меня рецепты в трёх королевских кухнях, я приехал сюда учить дикарей. Меня обыграл ребёнок шести лет, который считал до трёхсот вслух. Вслух, Лоренцо! Я стоял и слушал, как он считает.
– И что?
– И то, что я после этого впервые в жизни готовил и мне было хорошо! – Он развёл руками и тут же сунул их в карманы халата, будто устыдился. – Я не знал, что так бывает. Я думал, так только у дураков бывает.
В комнате стало тихо.
– Так поехали, – сказал Лоренцо.
– Я не хожу проситься.
– Да кто тебя просит проситься!
– Я не хожу проситься, – повторил Жан-Батист упрямо. – Я не ходил при западных дворах, когда меня никто не знал. И к нему не пойду теперь, когда меня знают все. Понимаешь? Только не так. Как угодно, но не так.
– А как?
Жан-Батист вынул руки из карманов и одёрнул халат, будто это был сюртук.
– Мастер не просится, – сказал он. – Мастер приходит и уточняет условия.
Лоренцо сел на стул. Потом вскочил.
– Ты пойдёшь!
– Я пойду уточнить условия.
– Ты пойдёшь!
– Не ори, соседи. – Жан-Батист уже шёл за занавеску. – Дай одеться. И перестань дышать, как загнанная лошадь, у меня от тебя в комнате сыро.
Лоренцо остался среди бутылей и вдруг понял, что впервые за сутки хочет есть, сильно, как в детстве.
– Батист!
– Что ещё?
– А наши? Захар, Демьян?
– Пойдут оба. – Из-за занавески зашуршало. – Захар согласится раньше, чем ты договоришь. Демьяна будешь снимать с бочки, но снимешь, он там от скуки помирает.
– И Анна.
Шуршание прекратилось.
Занавеска отодвинулась. Жан-Батист стоял в рубахе с одним застёгнутым рукавом.
– Нет, – сказал он.
– Батист.
– Нет, Лоренцо. Ты соображаешь, что говоришь? Прийти к Анне Мстиславовне в дом и предложить ей ехать к тому, кому она проиграла в финале. Она нас выгонит.
– Выгонит. Сперва.
– Она бросит в нас чем-нибудь. У неё шесть ножей и очень хорошая рука.
– Ножи она не бросит, она их любит больше нас.
– Утешил. – Жан-Батист застегнул второй рукав, посмотрел на свои манжеты и вдруг сказал совсем не то, что собирался: – А ведь она их точит. Каждый день. Мне Захар говорил.
– Вот.
– Что «вот»?
– То, что человек, который каждый день точит ножи и никуда с ними не идёт, – сказал Лоренцо, – очень хочет куда-нибудь пойти.
Жан-Батист снял с крюка сюртук.
– Она нас всё равно выгонит, – сказал он, надевая.
– Выгонит. А потом поедет.
– Мстислав Данилович будет стоять в дверях и наслаждаться.
– Будет. Он всегда наслаждается такими вещами.
– Отвратительный старик. – Жан-Батист взял шапку и оглядел комнату так, будто прощался с ней. – Идём. Пока я не передумал и не начал делать уксус заново.
* * *
Демьяна Волконского нашли там, где Батист и обещал: на бочке.
Бочка стояла на заднем дворе кабака у Рыбных рядов, двор был завален пустой тарой, а Волконский сидел на самой большой и чистил ножом яблоко. Рубаха на нём была вчерашняя, шёлковая, ворот расстёгнут до середины груди. Духами тянуло через весь двор. Перегаром – дальше.
Нож у него был узкий и длинный, рыбный. Кожура сходила одной лентой, тонкой, как бумага.
– Южанин, – сказал он, не поднимая головы. – И павлин. В шесть утра. Кто-то умер?
– Пока никто, – сказал Батист.
– Жаль, я надеялся на наследство. – Волконский довёл кожуру до конца, поднял её к свету и выпустил из пальцев. – Садитесь. Тут до полудня только я и крысы, но крысы хоть вопросов не задают.
Лоренцо сел на ящик и тут же встал.
– Он завтра уезжает.
– Знаю.
– На месяц!
– Знаю, южанин. Все знают. – Волконский откусил. – Он уезжает, мальчишки разъезжаются, Совет сдулся за один день, а вы двое пришли ко мне в шесть утра рассказать мне то, что мне вчера рассказали в трёх кабаках. Ужасно трогательно.
– Мы идём к нему. С тобой.
– Не идёте.
– Демьян!
– Нет, южанин. Вы идёте, я сижу. – Он снова откусил и заговорил с набитым ртом. – Что мне там делать? Чистить окуней для мужиков в лесу? Я Волконский, у меня род древнее княжеского, я не нанимаюсь к поварам. Даже к таким, у которых бояре в передней стоят.
– Род, – сказал Лоренцо.
Батист повернул голову.
– Род! – Лоренцо шагнул к бочке. – Ты мне про род будешь говорить? Ладно. Скажи тогда: отец за тобой прислал?
Волконский перестал жевать.
– После турнира. Ты на арену вышел при всём Севере, ты с четырнадцатилетним мальчишкой вничью сыграл, а рыба у тебя была такая, что я тебе тогда сказал и сейчас повторю – я лучше не видел. О тебе месяц говорили по всему северу. – Лоренцо развёл руками. – И что? Прислал он? Позвал домой? Хоть слугу, хоть записку – было?
– Ты закончил?
– Нет! Не закончил! Ты сидишь на бочке в шесть утра во вчерашней рубахе и яблоко чистишь рыбным ножом, потому что тебе его больше некуда…
– А ты кто такой, чтобы мне это говорить?
Волконский спрыгнул с бочки.
Он сделал это лениво, не спеша, и от этого стало хуже, чем если бы он бросился. Он встал перед Лоренцо, и Лоренцо пришлось поднять голову.
– Ты, южанин, приехал сюда за деньгами. Всё бросил и приехал, потому что тут платят. – Волконский говорил тихо и очень внятно. – Сколько раз ты домой ездил за пять лет? Ни разу. А мать у тебя жива?
Лоренцо молчал.
– Жива. И ты ей пишешь, что у тебя всё хорошо. Так вот ты мне про отца не рассказывай, ясно? Мы с тобой оба сидим на бочке. Просто я на ней сижу, а ты на ней стоишь и печёшь свои сраные пироги!
Двор молчал.
– Демьян, – сказал Батист.
– Заткнись, павлин.
– Он прав, – сказал Лоренцо.
Волконский обернулся.
– Прав, – повторил Лоренцо. – Ни разу. Всё правильно сказал, я даже спорить не буду. – Он потёр лицо ладонями. – Только знаешь, что я тебе на это отвечу? Я в Вольном Граде вечером спать ложился довольный. Я там столько нового узнал. Пёк там, и это ели, и с Тимкой мы соревновались. Весело было! Веселился как дурак и мне было хорошо!
– Ты и есть дурак.
– Есть! А ты умный, и ты на бочке. – Лоренцо снова развёл руками. – Что ты ждёшь-то, скажи мне? Что отец пришлёт за тобой? Не пришлёт он. Веверин себе имя сам сделал, из ничего, а сейчас начнёт такое, что через год вся держава говорить будет. И кто с ним пойдёт – те тоже. А кто на бочке…
– Досидит на бочке, – закончил Волконский. – Красиво. Ты это по дороге придумал или всю ночь готовил?
– Пошёл ты.
Волконский засмеялся. Смеялся он неожиданно, коротко и хрипло, и Батист от этого смеха слегка подобрался.
– Ладно, – сказал Волконский. – Ладно, южанин. Не ори, у меня голова болит.
Он вытер нож о рубаху и сунул за пояс.
– Пойду. Не ради твоей речи, речь у тебя дрянная. Просто мне тут скучно до одури, а он завтра уедет, и станет ещё скучнее. – Волконский откусил яблоко последний раз и выбросил огрызок. – Но предупреждаю: если он меня посадит окуней чистить – уйду посреди слова, и виноваты будете вы оба.
– Не посадит, – сказал Лоренцо.
– Откуда ты знаешь?
– Оттуда, что мелкий пацан заставил тебя готовить на ярмарке в колпаке.
– Не напоминай мне про колпак.
– В колпаке, Демьян. И ты радовался, аж четыре золотых заработал.
– Я сказал, не напоминай.
Волконский застегнул две пуговицы из шести и счёл это достаточным.
– Куда теперь? За медведем?
– За Захаром, – сказал Батист.
– А потом?
Батист с Лоренцо переглянулись, и Волконский всё понял сам.
– К Анне, – сказал он и ухмыльнулся впервые за утро по-настоящему. – Ну конечно. Вы идёте звать Анну Мстиславовну к Веверину, и вам нужен я, потому что из нас троих я её один не боюсь.
– Мы просто осторожные, – сказал Батист.
– Вы трусы. – Волконский пошёл к воротам. – Идёмте. Это будет лучшее утро за месяц.
* * *
Захара нашли у чёрного хода дворцовой поварни. Он стоял на крыльце и смотрел на серое небо.
Заметил он их за полсотни шагов и не удивился. Дождался, пока подойдут, оглядел всех троих и задержался на расстёгнутом вороте Волконского.
– Демьян, – сказал он хрипло. – Ты застегнись, что ли. Тут дворец всё-таки, мимо люди ходят.
– Люди меня и не таким видели.
– Люди видели, а я не хочу. – Захар повернулся к Лоренцо. – Ну что, южанин. Дошло до тебя?
– Что дошло?
– Что сидеть нельзя. Я тебя раньше ждал. – Он ухмыльнулся. – Как Матвей про лошадей сказал, я на тебя посмотрел и понял: этот ночь спать не будет, а утром за мной придёт. Ты только долго что-то. Я тут с пяти стою.
Лоренцо открыл рот и закрыл.
– Вот и он, – Захар кивнул на Батиста, – тоже пришёл. Ты его как вытащил, Лоренцо? Он же не ходит никуда.
– Он не вытаскивал, – сказал Батист с достоинством. – Мы обсудили и пришли к соглашению.
– Ага. – Захар посмотрел на него без выражения. – Ты, Батист, после турнира вроде человеком стал, а говоришь всё так же. Ладно. К нему идём, я понял. Когда?
– Сейчас, – сказал Лоренцо.
– Сейчас так сейчас. – Захар взялся за дверь. – Ножи возьму.
– Мы, вроде, не готовить, – заметил Волконский. – Ножи тебе там зачем?
– Ножи мне всегда нужны. – Захар открыл дверь, и из поварни дохнуло сухим жаром углей. – Я без них как ты без рубахи, Демьян. Вроде и можно, а неловко. Погодите тут, я быстро. Аню здесь не ищите, её нет, она вчера не приходила и сегодня, видать, не придёт.
– Мы знаем, где она, – сказал Батист.
Захар остановился в дверях и медленно обернулся. Борода шевельнулась.
– И к ней собрались?
– Ну да.
Захар постоял. Потом снял шапку, почесал затылок и надел обратно.
– Дурни вы, – сказал он без злости. – Ну ладно. Я с ней восемь лет на одной кухне, я вам скажу, как оно будет. Она вас дальше сеней не пустит. Потом пустит, потому что отец скажет. Потом будет орать. Потом кинет чем-нибудь. – Он подумал. – А потом сядет и будет молчать. Вот когда сядет и замолчит, тогда говорите. Раньше бесполезно, она не слышит, когда орёт.
– Ты пойдёшь к ней с нами? – спросил Лоренцо.
– Пойду, куда ж я денусь. – Захар шагнул в поварню и договорил уже оттуда, из жара: – Только ножи всё-таки возьму. С ножами человек при деле. А тому, кто при деле, Аня хоть слово даст сказать.
* * *
Дверь открыл старый Тихон, оглядел четверых и сказал, что боярышня не принимает.
– Мы не к боярышне, – сказал Волконский. – Мы к Ане.
– Анна Мстиславовна не принимает.
– Тихон. – Захар положил ладонь на дверь. – Ты меня знаешь. Пусти в сени, а там пусть хозяин решает.
Наверху хлопнуло, по лестнице спустился Мстислав Данилович в халате, с кружкой, увидел всю компанию и остановился.
– Тихон, пускай. – Он отпил. – Захар, ножи зачем притащил?
– Мало ли.
– Мало ли! Слыхал, Тихон? Он к нам с ножами, «мало ли». Демьян, застегнись, ты не у себя. Лоренцо, ты не спал, у тебя рожа как у покойника. Идите на кухню, она там с утра железо мучает.
– А вы? – спросил Лоренцо.
– А я в дверях постою. Мне такое первый раз в жизни показывают.
На кухне шла работа. Шесть ножей лежали в ряд, седьмой Анна держала в руке. Она подняла глаза, но точить не перестала.
– Нет, – сказала она.
– Аня, мы ничего не сказали.
– Демьян, вас четверо, семь утра, и морды такие, будто вы жениться идёте. Нет.
– Анна Мстиславовна, – начал Батист, – мы пришли не проситься, а уточнить…
– Условия. – Шорх. – Дальше.
Батист замолчал.
– Он всю дорогу это репетировал, – сказал Волконский. – Три улицы шёл и повторял.
– Я не повторял.
– Повторял. Губами шевелил.
– Я думал!
– Ты губами думал, павлин, я видел.
– Хватит, – сказала Анна. – Захар. Хоть ты скажи, чего им надо.
– Дык к Веверину идём. – Захар переступил с ноги на ногу. – Все. А ты капитан.
– Я не капитан. Турнир кончился.
– Ну а кто ж тогда?
– Никто! – Анна положила нож. – Никто, Захар. Была команда, был турнир, мы его проиграли, всё. Вас Князь отпустил, вы люди вольные, идите куда хотите. Только меня не трогайте.
– Так мы ж не трогаем, – сказал Лоренцо. – Мы зовём.
– Одно и то же.
– Не одно! Я к тебе пришёл и сказал: пойдём. Это зову. А тащить я бы тебя вот так взял и потащил, – Лоренцо вытянул руки и показал как.
– Попробуй только.
– Я и не пробую!
– Он пробовал сегодня, – сказал Волконский. – Меня. С бочки снимал.
– Я тебя не снимал, ты сам слез!
– Я слез после того, как ты мне про отца сказал. Это, южанин, называется снял.
– Демьян, помолчи, – сказала Анна.
– А чего сразу «Демьян, помолчи»? Батист вон стоит и молчит, а виноват всё равно я.
– Ты застегнись, Демьян, – сказал Мстислав Данилович из дверей.
– Мстислав Данилович, я застегнулся!
– Ты две застегнул из шести. Я считал.
Захар кашлянул в кулак.
– Аня, – сказал он. – Ты пойми. Он завтра уезжает новое дело поднимать. А мы что? Я вон у себя стою, мясо режу, как резал. Батист уксус нюхает.
– Я не нюхаю уксус.
– Нюхаешь. Южанин к тебе зашёл, а ты уксус нюхал.
– Я его переворачивал!
– Ну да, ну да.
– Лоренцо, скажи ему!
– Ты нюхал, – сказал Лоренцо.
Батист сделал такое лицо, что Мстислав Данилович в дверях крякнул от удовольствия.
– Всё сказали? – спросила Анна. – Теперь я скажу. Я первый повар двора Великого Князя. Дочь Мстислава Даниловича. Пойду на подворье к человеку, которому проиграла при всём Севере, и попрошусь к нему на кухню. Вы вообще слышите, что предлагаете?
– Ты будешь не луковицы чистить, – сказал Волконский. – Он, наверняка, найдёт занятие получше.
– Это ещё хуже!
– Чем⁈
– Тем, Демьян! – Она грохнула ладонью по столу. – Тем, что я три года училась не для того, чтобы рыжий повар искал мне занятие!
– А для чего ты училась? – спросил Батист.
Анна повернулась к нему.
– Что?
– Для чего вы учились? – повторил он ровно. – Три года. У лучших. Чтобы что?
– Чтобы стать лучшей.
– Стала?
Тишина упала такая, что стало слышно, как в сенях тикают часы. Волконский очень медленно повернул голову и посмотрел на Батиста с искренним уважением.
– Ты покойник, павлин, – сказал он.
Анна взяла со стола луковицу и метнула.
Метнула в Волконского. Тот поймал её одной рукой, не переставая ухмыляться, и положил обратно.
– За что меня-то⁈
– За то, что радуешься!
– Я не радуюсь, я наблюдаю!
– Дочка, – сказал Мстислав Данилович, – ты в него уже второй раз бросаешь.
– Первый!
– Второй. На турнире ты в него грушей кинула.
– Это была не груша!
– Груша, дочка. Я потом на неё сел.
Анна закрыла глаза, подышала и открыла.
– Хорошо, – сказала она. – Хорошо. Батист. Отвечаю на твой вопрос. Нет. Не стала. Он лучше. Я это знаю с того дня, как он мне на арене репу подал, и вы все это знаете. Довольны? Теперь идите.
– Не довольны, – сказал Лоренцо.
– Что тебе ещё?
– То, что я тоже не лучший! – Он развёл руками. – Я, Анна! Я всю жизнь с тестом. Я поехал на турнир учить деревенщину, помнишь? А потом меня мальчишка семнадцати лет чуть не выиграл, и я на него смотрел и думал: где я так научусь? Ты думаешь, мне легко было?
– И что?
– И то, что я к нему поеду и попрошу какое-то дело. Он же умный! Он, наверняка, придумал что-то такое, от чего весь север вздрогнет. Я хочу там быть и это видеть.
– И я поеду, – сказал Захар. – Аня, я тебе честно скажу. Я мясо всю жизнь знаю. С бойни начинал, ты помнишь. И вот приезжаю я на турнир, а мне мальчишка восемнадцати лет объясняет, что мясу после огня отдохнуть надо. Отдохнуть! Мясу!
– И ты туда же.
– Я туда же. – Захар пожал плечами. – Я уже взрослый и мне не стыдно. А тут скучно. Во дворце одно и тоже, а у него весело.
Анна отвернулась к окну.
Долго молчала.
– А если он скажет нет? – спросила она наконец, не оборачиваясь.
– Не скажет, – сказал Батист.
– Ты откуда знаешь?
– Он взял мальчишку с улицы, который держал нож как палку. А потом этот мальчишка меня обыграл. – Батист помолчал. – Он не станет отказываться от первого повара двора. Он вообще ни от кого не отказывается, если ты заметила.
– А если скажет?
– Тогда я ему в морду плюну и уйду, – сказал Захар.
– Ты не плюнешь.
– Не плюну, – согласился Захар. – Но уйду.
– И я уйду, – сказал Лоренцо.
– А я не уйду, – сказал Волконский. – Я останусь и буду каждый день ему напоминать, какой он дурак. Мне это в радость.
Анна засмеялась себе под нос
– Тихон! – крикнула она, не оборачиваясь от окна. – Плащ. Тёмный.
– Аня, – сказал Захар.
– Молчи, Захар. – Она уже отвязывала фартук. – Я не прошусь. Я иду смотреть, куда вы, дурни, лезете, потому что без меня вы там передерётесь до обеда. Демьян, застегнись.
– Да что вы все прицепились к моей рубахе!
– Батист, не улыбайся.
– Я не улыбаюсь.
– Ты улыбаешься, я в окне вижу.
Тихон принёс плащ. Анна взяла ножи, подержала и сунула под мышку.
Мстислав Данилович допил, поставил кружку и посторонился в дверях.
– Дочка. Передай ему, что хлеб на пиру после совета был бесподобен. И что я к нему приду.
– Сам передашь.
Они вышли на улицу впятером. Солнце пробило серое небо, и мокрая столица заблестела.
Захар догнал Анну и пошёл рядом.
– Ножи чего взяла? – спросил он.
– А ты чего?
– Мало ли.
– Ну вот и я.




























