444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 10)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Откат подошёл, когда мы довязывали последних пленных, и о себе он предупредил дважды.

Сначала пальцы начали запаздывать. Самую малость, на волос, но для моих рук это как чужой акцент в родной речи – не спутаешь. А потом и Система сочла нужным вмешаться, что делала редко:

Внимание: действие взвара завершается

До наступления критического истощения: 20 минут

Двадцать минут. Спасибо, что предупредила, – обычно она скупее.

Вокруг уже валились с ног. Это выглядело жутко даже для меня, знавшего причину. Мужик вязал пленному руки, зевнул на половине, сел рядом с ним на траву и уснул, привалившись к чужой спине. Пленный смотрел на него круглыми глазами и боялся дышать. У телег Никита что-то говорил Кузьме, и не договорил. Лёг прямо на середине слова. Игнат держался дольше многих – на злости, наверное, – потом опустился у колеса, обнял рогатину, как самую родную вещь, и всё.

Савва ещё стоял. Владычники держались на ногах до последнего, но и они уже двигались, как под водой.

А у крайней телеги лежал Ждан с перетянутым бедром.

И вот об этом надо было думать быстро, пока голова слушалась. Жгут Митька менял местами, использую два ремня. Я успел ему сказать как. Проблема в том, что ногу перетянутой можно держать, кажется, не более трёх часов. Потом она просто отмирать начнёт, и тогда уже не игла нужна, а пила. Снять жгут просто так нельзя, мужик кровью истёчет. Значит, в рану надо лезть прямо сейчас, а я через двадцать минут лягу пластом на двенадцать часов, и Ждан к моему пробуждению будет либо без ноги, либо мёртвый.

Я сел на телегу, открыл свои запасы, и рассмотрел всё, что было. Я перебирал их руками, проговаривая вслух, чтобы удержать порядок в тяжелеющей голове.

Ясный Взор, два пузырька. Последние. Зрение, реакция – не то. Мне не смотреть, а простоять надо.

Паста Сердце-ягоды, полбанки. Не то. Сердце пока своё.

Железный корень, порошок. Этот потом подойдёт. Ждану, кровь после такого надо отстраивать заново. Отложил.

Каменный – не то. Змеиный – не то. Соколиный глаз – не то, всё не то…

Бодрящий.

Я глянул на тёмную вытяжку в толстом стекле, поднял пузырёк к вечернему свету и посмотрел на него, как на ростовщика, к которому всё-таки решил идти.

Бодрящий корень не снимает усталость. Он её занимает у завтрашнего дня, под людоедский процент. А при откате Шторма, который уже стоял в дверях, процент выходил двойной. Корень не отменит мои часы тьмы – он их отсрочит и добавит сверху. И выбираться из этой тьмы я буду, как из колодца по скользкой верёвке.

Но выбирать не приходится. Мужика надо спасать.

Я выдернул пробку зубами.

– Ваше здоровье, – сказал я пузырьку и выпил половину вытяжки. Вообще её не положено употреблять именно так. Только в составе эликсира, но выбора нет.

По жилам продрало горячей щёткой. День вокруг стал резким и звонким. Руки вернулись. Где-то в глубине, за этой одолженной бодростью, уже щёлкали костяшки: счёт пошёл, и счёт будет страшный.

Полтора часа у меня есть. Может, два, если повезёт.

– Митька!! – Я спрыгнул с телеги, и земля приняла меня твёрдо. – Дед! Сюда, оба! Работаем!

* * *

Ждана перенесли во двор усадьбы, на свет.

Стол собрали за минуту: козлы от холстин, две доски сверху, доски накрыли чистой тканью. Я бы предпочёл кухню – там печь, там привычно, – но в доме темно, а мне нужен был свет. Солнце пока стояло высоко.

– Митька. Бегом в дом. Ищи любую иглу, но лучше кривую, сапожную. Понял? Нитки шёлковые тоже тащи. У мамки твоей должны быть где-то. Бери самые тонкие, какие найдёшь. И холстов чистых охапку.

– Понял!

– Дед. Печь разжигай быстрее, котёл малый на нее и воды туда немного, чтобы закипела быстрее. Как закипит – скажешь.

– А чего сказывать, я тебе её кипящую принесу.

– Нести не надо. В ней надо будет кипятить все, чем работать будем.

Дед ушёл к печи, а я оглядел княжеских гридней, стоящих вокруг стола. Рядом ошивался Всеволод, с тревогой глядящий на раненого.

Радко склонился над Жданом. Тот спал – взвар выключил его вместе со всеми, прямо на телеге. Дышал он ровно. Нога с ремнём выше раны лежала на подложенном седле.

– Это кто ж его так перетянул? – спросил Радко. – Грамотно легло. И переложено, гляжу, – след от первого ремня вот он, выше.

– Я командовал, Митька перекладывал. Ремень нельзя держать на одном месте долго – под ним мясо мрёт. Пол часа постоял – перекладываешь чуть выше или ниже.

– Это где ж так учат?

– На кухне.

Радко поднял на меня глаза.

– На кухне, – повторил я. – Окорок вяжешь шпагатом – если перетянуть в одном месте, мясо под ниткой чернеет и портится. Мышца – она и у свиньи мышца.

– Стало быть, ты его как окорок…

– Стало быть, так.

Милош хмыкнул. Радко же смотрел очень внимательно и думал. Молодец, мужик, тут же соображает и учится, чтобы потом применить.

– А кровь? – спросил третий гридень, молодой, с рассечённой бровью. – Кровь-то тёмная шла, мне сказывали. От тёмной уходят.

– Уходят, когда её выпускают. А если жилу пережать выше раны – не уходят. Тёмная кровь тем и хороша, что идёт лениво. Её можно остановить. Вот если бы алая била, толчками…

– Знаем, – сказал Радко коротко. – Видали алую.

– Ну вот. Алую можно удержать, если рану зажать моментально и держать. С темной проще.

Прибежал запыхавшийся Митька с коробом и холстами через плечо. Я разобрал добычу на попоне. Игла была кривая, дугой – шорницкая работа, кожу тянуть. У Панкрата тогда была такая же, но потоньше. Я тогда смотрел во все глаза, как он шьёт. Значит, годится.

– Всё в кипяток, – сказал я. – Иглу, нитки, нож, щипцы. И руки все моем по самый локоть с щелоком. Все моют, кто помогать мне будет.

– Кипяток-то зачем? – Милош взял иглу, повертел. – Мы завсегда так: нож прокалил, иглу прокалил и шьёшь.

– И как заживает?

– Ну как. Горит недели две, гноится. Потом либо зарастёт, либо худо.

– Вот затем и кипяток. Чтобы не «либо». Грязь в ране – это и есть твой гной. Нет грязи – нет гноя. Рана грязи не прощает, она как молоко: капля дряни – и всё скисло.

Милош посмотрел на иглу, на меня, пожал плечами и понёс всё к котлу. Спорить не стал. Солдат – он против глупости спорит, а против порядка нет, порядок он уважает.

Пока они кипятили, а мы мыли руки, Митька резал холсты на полосы и складывал стопкой, уже без команды – научился за день.

– Боярин. – Радко вымыл руки и теперь стоял, держа их перед собой на весу, как я показал. – Спрошу, пока не начали. Ты это делал когда-нибудь?

Врать ему не имело смысла, да я и не собирался.

– Стрелу не доставал. Я повар, а не лекарь. Стрелы ваше дело, вы их доставали больше моего. Жилу подшивать – видел раз как кожу шьют. Даже помогал, когда князя шили.

– Всего раз, – повторил Радко.

– Именно так.

Он помолчал, глядя на спящего Ждана.

– Ну, – сказал он. – Один раз видал – уже хорошо. Мы все так – шили как придётся. Так что на равных будем. Командуй, боярин.

От колодца, не повышая голоса, заговорил Всеволод:

– Радко. Ты у меня стрелы из людей таскал раз двадцать?

– Поболе, государь.

– Вот стрелу – ты. Остальное – как Сашка скажет. – Всеволод отлепился от колодца и подошёл к столу. – А я подержу, где велят. Руки мыть с щёлоком?

– С щёлоком, государь, – сказал я.

Он пошёл к бадье, и стал мыть руки. Трое гридней смотрели на это со странным выражением, а Митька – с открытым ртом, пока дед не растормошил его, чтоб резал холсты дальше.

Начал Радко.

Он ощупал бедро вокруг обломка и сказал, не поднимая головы:

– Наискось сидит. Неглубоко. Наконечник вон он, под кожей с той стороны прощупывается. – Он глянул на меня. – Тянуть назад нельзя, боярин. Гранёный вроде, а вроде и нет, не видать. Ежели с зазубриной – всё мясо назад выворотит.

– Значит?

– Значит, насквозь. Надрезать над наконечником, дотолкнуть, отломить – и древко назад выйдет чистым. Мы так завсегда делали.

– Работай.

Радко взял из кипятка нож, перехватил горячим через холст, и надрезал кожу над бугорком наконечника. Ждан не шевельнулся, спал из-за отката очень крепко. Только дыхание сбилось и выровнялось.

– Милош. Толкай.

Милош упёрся в обломок древка ладонью и плавно, всем весом подал вперёд. Под кожей двинулось, из надреза показался наконечник.

– Гранёный, – с удовольствием сказал Радко. – Повезло мужику. Щипцы.

Щипцами он взялся за наконечник, свернул его с древка и отложил на холст. Потом потянул древко назад, из раны, и оно вышло, оголяя отверстие.

– Всё, – сказал Радко. – Твоё время, боярин.

Из обоих отверстий пошла кровь – из входного гуще.

– Митька. Рубиновый – лей во входную, прямо в дырку, не жалей. Дед – холсты. Государь…

– Тут я.

– Ногу под коленом. Прижать к столу и держи крепко. Он спит, но дёрнуться может, тело своё дело знает.

Всеволод положил обе ладони Ждану под колено и налёг.

Я взял иглу.

Она была кривая, толстая, с шёлковой ниткой в ушке. Панкрат тогда работал короткими стежками, поддевал дугой снизу, выводил на себя. Я помогал – придерживал края, промакивал, смотрел. Смотреть не шить. Сейчас проверим, умею ли остальное.

– Радко. Края входной разведи – двумя пальцами, вот так. Мне жилу видеть надо.

Он развёл. Митька плеснул рубинового, кровь на миг смыло, и я увидел тёмный тяж в глубине, с косым надрывом по боку. Вена была надорвана совсем немного. Стрела прошла рядом и зацепила краем. Повезло второй раз за день. Осталось перехватить её ниткой. Мне ещё Панкрат говорил, что атк делают. Да, вена будет не рабочей, но лучше так, чем смерть. Благо заживляющий эликсир есть. Без него было бы опасно. Нить хоть и прокипячёная, но оставлять ее в теле это риск нагноения.

– Ну, – сказал я жиле, – не дёргайся.

И повёл иглу.

Первый раз я сунулся мимо – Радко чуть дёрнул край раны, и игла пошла не туда. Я выматерился под нос, но гридни промолчали. Вынул, примерился заново. Нырнул иглой прямо под жилу, обошёл её снизу и вывел нить с другой стороны надрыва.

– Держи, – бросил я Радко, перехватывая концы суровой нитки. Я стянул их и завязал узел, перетягивая жилу целиком, как перевязывают попку у туго набитой домашней колбасы – прости, Ждан, других сравнений моя голова не держит. Кто бы мне сказал в той жизни, что мне придётся человеку жилы перевязывать, я бы ему в рожу плюнул, ей-богу.

– Митька, лей.

Рубиновый пошёл на узел. Я досчитал до двадцати, глядя на перетянутую жилу. Не кровила.

– Радко, отпускай края. Дед – ремень на ноге, ослабь на четверть, только на четверть.

Дед открутил палку. Я смотрел на узел, и все смотрели на узел. Тёмное не пошло.

– Ещё четверть. Нога наливалась – белизна сходила, розовое поднималось от колена вверх. Жила под узлом надулась, набухла кровью, но узел держал намертво. Не текло.

– Снимай совсем.

Дед размотал ремень. Ждан во сне длинно выдохнул – будто и до него, спящего, дошло, что ногу отпустили.

Дальше было попроще. Оба отверстия мы промыли и я стянул их стежками. Затем сверху рубиновый, холст, повязка с валиком. Всеволод отпустил колено, только когда я сказал «всё».

– Вроде бы всё. Если заражение не пойдёт – жить будет. А то что нитки внутри, так это ничего. У нас половина так. Кто с нитками, кто с железом.

– Лучше так, чем на тот свет, – буркнул я. – Один бес лежать ему седмицу. Железный корень в питьё, и пусть скажет спасибо Митьке.

– Мне-то за что? – обалдел Митька.

– За ремень, который ты перекладывал. Не переложил бы – он бы без ноги остался.

Митька посмотрел на свои руки. Руки были в рубиновом по локоть, и он вдруг шмыгнул носом – раз, другой – и торопливо отвернулся к холстам.

Радко над столом разглядывал мой шов на жиле.

– Зверюга ты, повар, – сказал он наконец с уважением. – У нас так ровно не шили.

Ждана унесли в дом на попоне, а Митька уже стоял у стола со списком.

– Дядька Александр, ещё Семён с плечом. И у Кочерги над ухом рассечено, я залил, но края торчат. И дружиннику одному щёку до зубов пропороло, он спит вон под телегой, я тряпку примотал…

– По порядку понесём. Семёна первого.

Семёна принесли спящим – он свалился после боя у своей телеги, так у телеги и спал. Когда его взгромоздили на стол, даже не сбил дыхания. Повязку Митькину я срезал: рубец поверху схватился, а понизу края разошлись на палец.

– Этого просто шьём. Тут неглубоко, вроде. Радко – края. Митька – рубиновый.

Рука пошла сама. По спящему шить оказалось не так уж трудно и спокойно, стежок к стежку, никто не орёт и не рассуждает про баб. Милош навис над столом и следил за иглой, не отрываясь.

– Часто кладёшь, – заметил он. – Мы через палец шьём, а ты вон как. Зачем густо?

– Реже стянешь – края гулять будут, рубец выйдет широкий и кривой. А густо стянул – срастётся в нитку. Через год не найдёшь, где было.

– Так то ж красота одна. На кой солдату?

– Мышца, Милош, это тебе не холстина. Там волокна. Широкий рубец на плече – это плечо, которое к дождю ноет и замах держит хуже. Это как шов на сапоге: кривой шов – сапог жмёт.

Милош посмотрел на своё предплечье – там у него белела старая широкая отметина – и промолчал. И следующий стежок проследил ещё внимательнее.

Кочергу шить не пришлось – там я просто повязку наложил, пропитанную эликсиром. А вот с дружинником и его щекой пришлось повозиться. Мужики сказали, что щёку шьют изнутри и снаружи, поэтому провозились мы с ним дольше, чем со Жданом. Рот не бедро. Ему им есть потом.

К концу этой щеки счёт, который тикал во мне с самого пузырька, пошёл на последние деления.

Я понял это, когда день вокруг начал темнеть по краям. Темнело у меня в глазах. Руки пока держали, и я гнал последние стежки, уже зная, что впритык.

– Всё. – Я завязал узел, отложил иглу и услышал собственный голос издалека. – Митька. Через два часа… всем повязки сменишь, рубиновым… не лей помногу, тонким слоем…

– Дядька Александр, вы сядьте.

– Сяду…

Я дошёл до лавки у стены – двор качался, как палуба, – и сел. Гридни у стола молчали и смотрели на меня. Радко что-то сказал, я не разобрал что. Спросил, наверное. Что-то важное спросил – я по лицу видел, что важное, и я даже знал, что отвечу «да», вот только губы уже были не мои.

Солнце стояло над крышей амбара, жёлтое и тёплое.

На нём я и вырубился.

Глава 14

Сначала был потолок.

Я смотрел на него долго, не понимая, что это потолок, потому что смотреть и понимать оказались двумя разными работами, и вторая пока не шла. Голова весила пуд. Во рту стояла пустыня. Тело лежало чужое, взятое где-то напрокат вместе с чугунной головой, и на попытку пошевелить пальцами отозвалось не сразу и нехотя.

Зато Система ждала.

Она, видимо, ждала всё это время, и стоило мне разлепить глаза, обрушила на моё несчастное сознание все что можно.

Массовое применение тактического шедевра «Эпицентр Шторма»: 40 человек, оборонительный бой против превосходящих сил. Опыт: +2200

Полевое лечение при критическом статусе цели: остановка кровотечения, извлечение инородного тела, восстановление сосуда. Цель выжила. Опыт: +1900

Тактическое руководство обороной: победа. Опыт: +900

Достигнут 23-й уровень Дарования

Получено очков улучшения: 2

Всё это лилось и лилось, я лежал под этим водопадом с чугунной головой и пересохшим ртом и думал: тише, ради всего святого, у меня внутри и так звонит.

Система не слышала. У Системы был праздник.

Получен пассивный навык: «Твёрдая Рука»

Мелкая моторика не деградирует под воздействием усталости, страха и истощения

Я вспомнил, как над жилой у меня плясали пальцы. Что ж. Спасибо. Теперь не запляшут – хотя лучше бы мне никогда не проверять.

А потом окна погасли и в темноте за ними осталось одно.

Окно это было янтарным. Свет в нём стоял густой и тёплый, как в меду на просвет, и шёл он из той части Древа, куда я давно перестал заглядывать. Из запечатанной ветви, от которой мне была видна одна надпись снаружи, как вывеска над запертой лавкой.

Печать сходила у меня на глазах.

Условие выполнено: Шедевр, созданный в час смертельной угрозы. Жизнь, спасённая собственными руками

«След остаётся у того, кто творил, когда всё рушилось»

Открыта Янтарная ветвь

Я лежал и не дышал.

Ветвь разворачивалась неторопливо, как свиток в руках у писца, знающего себе цену. Проступила «Ароматическая Доминанта» – старая знакомая, та самая вывеска. За ней, глубже, теплились ещё узлы, но их Система прятала в янтарной мгле. Значит, не дорос ещё смотреть. Она всегда умела дразнить.

Зато один узел она вынесла к самому свету.

Наследие

Передача рецепта ученику без потери качества. У принявшего открывается искра Дара – на один рецепт

Стоимость: 5 очков улучшения

Я перечитал это трижды, и с каждым разом тишина во мне делалась больше.

Искра Дара. У принявшего.

Система жила во мне одном. Я варил, лечил, создавал блюда и эликсиры, но всё это шло через мои руки и я давно принял это как устройство мира. Это как свет в закрытом фонаре. Сколько ни свети, фонарь один, и если фонарь разобьётся – наступит темнота.

А теперь в фонаре прорезалось дверца.

Живая искра в чужом человеке, навсегда. Матвей. Тимка. Гриша. Макар. Лица перебрались сами, как ключи на кольце, и я запретил себе выбирать. Рано ещё. Пять очков надо, но помимо них система наверняка захочет еще что-то.

Сейчас у меня было шесть очков, и на них имелись планы, отложить которые я не мог.

Слово, данное Радко, надо держать.

Изучено: «Обучение Персонала» – Уровень 2

Передача мышечной памяти через совместную работу. Скорость освоения ручных операций учеником: ×2

Потрачено очков улучшения: 2. Осталось: 4

И второе. Никогда больше я не полезу в живого человека вслепую, наощупь, вспоминая чужую работу покадрово. Вчера повезло, а везение – не метод.

Изучено: «Анализ Статуса (Существо)» – Уровень 4

Глубокая диагностика: раны, болезни, отравления – характер, тяжесть, сроки. Отображение в числовом виде

Потрачено очков улучшения: 2. Осталось: 2

Два очка в остатке – и «Наследие», до которого не хватало трёх.

Я закрыл Древо и прислушался.

– … а он как даст! А тот как полетит! Прямо на землю!

Голос шёл со двора, сквозь окно, звонкий и абсолютно счастливый.

– На землю через телегу, говоришь. – Второй голос был низкий и очень серьёзный. Слишком серьёзный: так взрослые разговаривают, только когда им очень смешно.

– Ну, не прямо через телегу… Но он упал! Папка вообще всех победил. Он всегда всех побеждает, вы просто не знали, вы ж его первый раз видите.

– Отчего же. Я твоего папку давно знаю.

– Да-а? А чего ж тогда спрашиваете?

– Сверяю показания. Порядок такой: доклад один – свидетельства разные.

– А-а. Ну тогда ладно. Тогда слушайте про Угрюмого…

Я сидел на перине, слушал, как Государь всея Севера ведёт допрос шестилетнего начальника обоза по всем правилам сыскного дела, и понимал, что пора вставать.

Тело было против. Все пункты тела были против, до единого.

Я встал – мир качнулся, повисел криво и нехотя выровнялся. У изголовья обнаружился жбан с квасом, накрытый рушником, и я выпил половину, не отрываясь. Квас был ледяной и с каждым глотком меня возвращало обратно на землю. На лавке у постели лежала шумовка. Одна, без хозяина. Караулил, значит, пока не убедился, что дышу ровно.

За окном Гришка досказывал про Угрюмого.

Я поставил жбан и пошёл на голоса.

На крыльце меня встретило солнце, и я постоял, привыкая.

Утро выходило позднее, часов девять по-моему счёту. У колодца гремели вёдра, от летней печи тянуло хлебом, где-то за амбаром стучал топор. Я слушал этот стук, и что-то внутри меня, сжатое со вчерашнего дня, отпускало виток за витком.

А посреди двора, на колоде, сидели двое.

Государь всея Севера сидел без кафтана, в одной рубахе, локти на коленях, и слушал. Перед ним, спиной ко мне, стоял начальник обоза и вёл доклад – с размахиванием руками, с показом, кто куда упал.

– … и тогда Угрюмый как пошёл! Прямо на них! Он знаете какой? Он как печка, только злой. То есть он добрый, но в бою злой. То есть…

– Я понял, – серьёзно сказал Всеволод. – Как печка.

– Во-от. А папка ему кричит…

Тут Гришка запнулся, потому что Всеволод посмотрел поверх его головы – на крыльцо. Гриша тут же всё понял и развернулся быстрее, чем иной боец на команду «кругом».

Секунду он смотрел на меня.

Потом сорвался с места, пролетел двор, прыгнул с разбега – я поймал, и он вцепился мне в шею обеими руками изо всех сил. Я стоял и держал его, и никто из нас ничего не говорил, потому что говорить тут было нечего.

– Ты долго спал, – сказал он наконец мне в плечо. Голос был чуть сдавленный, и я сделал вид, что не заметил.

– Устал, сын. Много работы вчера было.

– Я знаю. Тебе можно. – Он отстранился, оглядел меня строго, по-хозяйски. – Ты худой какой-то. Тебя покормить надо. Тётя Настасья с утра такое печёт, там всем хватит, она сказала, что ты когда встанешь, чтоб сразу за стол, а то она обидится, она вчера плакала, но это не считается, я говорил уже…

– Григорий Александрович, – сказал Всеволод с колоды. – Доклад прервал – доложись по форме.

Гришка спохватился, слез с меня и вытянулся:

– Пап. В обозе было двадцать шесть человек, обратно довёз всех, потерь нет! Обед был два раза! Аглая плакала три раза, но доехала! Доклад окончен!

– Принят, – сказал я. – Благодарю за службу.

– Ага. – Он просиял и убежал в сторону кухни – докладывать Настасье Фёдоровне, что я встал и что меня надо кормить.

Мы остались вдвоём.

Всеволод поднялся с колоды и пошёл мне навстречу через двор. Остановился в шаге. Оглядел с головы до ног.

– Ну, – сказал он. – Краше в гроб кладут.

– Клали уже. Не понравилось.

Он хмыкнул. Потом взял меня за плечо и подержал так. Это было вместо благодарностей, которых он не умел, и вместо вопросов, которые не имели смысла.

– Садись, Веверин. – Он кивнул на колоду. – В ногах правды нет, а у тебя их считай что и нету. Поговорим, пока тебя кормить не утащили. Разговор у нас с тобой долгий, и он тебе не понравится.

– Настолько плохо?

– По-разному. – Всеволод сел, упёр локти в колени. – Начну с худого, чтоб закончить хорошим, – я так люблю. Твой знакомец, который отряд привёл, – ушёл. Ярош его звать, если люди его не врут. Радко с пятью гнал его до темноты: уходил грамотно, лесами, следы путал, как зверь. Упустили.

Я сел рядом.

– А пленные?

– А вот пленных у меня две дюжины с лишком. – В голосе Всеволода появилось что-то от кота у сметаны. – И говорить они начали наперегонки, друг друга перебивая. Знаешь почему? Потому что Савва твой ходит между ними и молчит. Страшный человек. Я его к себе сманивал – отказался. Так вот, Саня. – Он повернулся ко мне, и кошачье из голоса ушло. – Слушай теперь внимательно, что они наговорили. Потому что дело выходит такое, что соль твоя – это теперь самая малая из наших с тобой забот.

– Эти тати – не тати ничерта, – сказал Всеволод. – То есть деньги они берут, спору нет. Только пришли они все из-за рубежа, с полуденной стороны. Переправлялись три седмицы, россыпью, малыми ватагами. Внутри их принимали свои люди. Кормили, прятали, вели дальше. Понимаешь, что это значит?

– Что сидельцев сажали давно и они тут прижились. Вражеская агентура под боком.

– Именно, – кивнул он. – Не к этому делу готовили, а впрок. – Он подобрал с земли щепку и повертел в пальцах. – Мы ведь с тобой это знали, вот что смешно. Когда ты мне тогда, за столом, соляную удавку разложил – я же не удивился. Я чуял, что сосед нас доит и подушивает, только за руку поймать не мог. Цены – торговля, недород – Божья воля, купцы жмутся – так на то и купцы. Всё объяснимо, гладко, и каждый раз гладко в их пользу.

– А теперь?

– А теперь у меня две дюжины ртов, которые вразнобой поют одну песню. – Он переломил щепку. – Роспись у их старшо́го была, в которой было указано сколько у тебя людей, кто таков Савва, когда съедешь. Писана человеком, который сидит близко. Серебро шло через менялу. Приказ был принести твою голову. Это война, Сашка. Просто без труб и без грамот – война, которую ведут так, чтобы её не было видно.

Он замолчал. Во дворе гремели вёдра, пахло хлебом, – и от этого его слова были ещё тяжелее.

– И вот что я думал сегодня всю ночь, пока ты спал, – сказал Всеволод. – Отвечать-то мне нечем. Полки собирать? На кого? Рубеж они не переходили – переходили купчики. Посла слать с укором? Отопрутся и посмеются. А держать на границе войско круглый год у меня казны нет, ты мою казну знаешь лучше моего казначея. – Он зло усмехнулся. – Выходит занятно: доказательства войны у меня появились, а война у них всё равно дешевле моей обороны. Они на тебя одного потратились меньше, чем я трачу на одну заставу в год.

– Значит, надо, чтобы им стало дорого.

– Вот об этом и надо думать, – повторил Всеволод. – У меня выходит граница дырявая сегодня. И людей нет, повар. Нигде нет. У Оболенского в Приказе состав такой, что он сам бегает, – мне доложили уже, чем глава тайного дела ночами занят. На заставах некомплект. А сидельцев по державе, выходит, десятки. Что скажешь?

Я молчал.

Хотелось ответить красиво, но красивого ответа не было. Вопрос такой, на который с кондачка не ответишь.

– Не знаю, – сказал я. – Пока – не знаю. Это надо думать, и думать не на ходу. Я все-таки повар а не воевода.

Всеволод посмотрел на меня с непонятным выражением. Потом кивнул, будто что-то себе подтверждая.

– «Не знаю», – повторил он. – Хоть ты мне в глаза не врёшь. А то Дума знает. Казначей знает. Каждый боярин знает, и у каждого выходило, что делать ничего не надо. Ты первый сказал «не знаю». – Он хлопнул ладонями по коленям. – Ладно. Отложили.

– Ты на варницу-то ходил? Пока я спал.

– Ходил. – Он оживился. – Дважды. Дед твой – это ж кремень, а не дед. Меня к листам не подпустил. Государь не государь – «не лезь под руку, тут кипяток». Варят ровно, соль идёт белая, перелив этот ваш крутится как заведённый. Спиридон говорит – через седмицу первый обоз собрать можно. Скоро деньги пойдут, Сашка. Настоящие.

– Скоро, – согласился я.

– И вот что я решил, пока ты дрых. – Всеволод сказал это тем нарочито будничным тоном, каким объявляют решённое. – Дальше я еду с тобой.

Я моргнул.

– В смысле – со мной?

– В прямом. Ты куда теперь – к Засекиным, кубы ставить? Вот и я к Засекиным. – Он загнул палец. – Во-первых, во дворце скука смертная, я туда не хочу, там шарлатаны эти, которые думой себя называют. Во-вторых, за тобой пригляд нужен. Людей у меня нет, снимать ниоткуда не могу, охранную сотню тебе выделить – это заставу оголить. А самому мне охрана не положена – я сам себе охрана, и десяток при мне. Вот и выходит дёшево: один государь при одном поваре. Чтоб больше вот этого, – он повёл рукой вокруг, по двору, где ещё вчера лежали раненые, – не повторялось.

– А держава?

– А держава потерпит. Ей полезно. Пусть дума поработает, раз всё знает. – Он поднялся с колоды. – Для твоих я тоже охрану выделил. Отправил уже гонца. На всякий случай.

Я сидел и смотрел на него.

Государь всея Севера сбегал из собственного дворца в обоз к повару – и по лицу его было видно, что решения этого он менять не будет и и вообще очень доволен собой.

– Ну что смотришь, – сказал Всеволод. – Радуйся. Не каждому в караван такой мечник достаётся, я в клину первым хожу…

– КУДА-А⁈

Мы обернулись оба.

Настасья Фёдоровна стояла на крыльце поварни с полотенцем через плечо, и вид у неё был такой, что мы с Государем переглянулись.

– Какие сборы! Какой караван! Один – со вчерашнего дня не евши, шатается, страдалец, на кого смотреть страшно! Второй – государь, а туда же, с утра по варницам скачет голодный! А ну за стол оба! Пироги стынут!!

– Веверин, – вполголоса сказал Всеволод. – Это кто у тебя тут главнее меня?

– Настасья Фёдоровна. Боярыня Одоевская.

– Сила, – с уважением сказал Государь всея Севера и одёрнул рубаху. – Идём, повар. Против такого я полков не держу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю