Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Глава 10
Я варил эликсир, составив рецепт на коленке. Трудный рецепт, опасный. Я такие еще не варил никогда, но и вариантов других у нас нет. Двадцать пять воинов, да крестьяне против пятидесяти. Счёт сильно не в нашу пользу и его нужно уравнять.
Прежде чем варить, я нашел местную знахарку.
Знахарка жила при поместье, в крайней избе у самого тына, – сухая, маленькая бабка Улита. Лет ей было столько, что и дед Спиридон звал её бабкой. В избе у неё пахло так, что у меня Дар проснулся сам, без спросу. Пучки по стенам, связки под потолком, мешочки в сенях, и на каждом углём – корявые пометки.
Она не спросила, зачем мне травы. Просто посмотрела и стала показывать.
– Это чего у тебя? – Я взял чёрный узловатый корень, и Дар отозвался сразу, тревожным, горячим пульсом в ладони.
– Громовик. – Бабка глянула из-под платка. – По крупице режу, сонному даю, у кого сердце встало-еле ходит. Крупицу дашь – побежит сердце. Две дашь – побежит и не остановится. На смерть корень, боярин. Ты с ним не шути.
Я и не думал шутить. Я прикрыл глаза, пуская силу в пальцы.
Анализ ингредиента: Корень Громовика
Тип: Растительный стимулятор (Смертельно опасный)
Свойства: Экстремальный разгон кровообращения. Кратковременное увеличение взрывной силы и скорости мышечных сокращений.
Токсичность: Критическая. Приём в чистом виде или незначительное превышение дозы вызывает разрыв сердца.
Дикая лошадь, а не корень. В чистом виде он просто убьёт моих мужиков ещё до того, как они добегут до врага.
– А это?
На ладони перекатывались мелкие красные горошины, твёрдые, как дробь.
– Искрянка. Разжуй одну – поймёшь.
Я разжевал. По языку ударило сухим щелчком, десну повело онемением, и по жилам толкнулось тепло – кровь пошла быстрей.
Анализ ингредиента: Искрянка (Ягода Онемения)
Тип: Нейротоксин / Природный анальгетик
Свойства: Блокировка болевых рецепторов, повышение болевого порога. Локальное и общее расширение сосудов.
Токсичность: Высокая. При передозировке – потеря тактильной чувствительности, паралич дыхания.
Обезболит и разгонит. В драке такая ягода – это удары, которых не чувствуешь, и раны, которые не валят с ног. Но вместе с громовиком она разгонит кровь так, что от первого же пореза человек истечёт кровью за минуту, если не сойдёт с ума от боевого бешенства. Мне нужен тормоз. Жёсткий поводок для этой дури.
– И вот ещё. – Бабка развязала последний мешочек бережно, как развязывают ладанку. Внутри лежали бледно-голубые сухие лепестки. – Холодная Слеза. У ледяных ручьёв беру, по одному цветку за лето. Кто умом тронулся от горя или страху – тому завариваю. Голову студит. Любую дурь из головы выносит, оставляет одну ясность.
Система мгновенно вцепилась в лепестки.
Анализ ингредиента: Холодная Слеза
Тип: Ментальный стабилизатор
Свойства: Абсолютное подавление эмоций (страх, паника, агрессия). Кристальная концентрация.
Скрытое свойство: Идеальный алхимический катализатор-связка для агрессивных компонентов.
Вот оно. Третье, чего мне не хватало. Громовик даст телу бурю, искрянка – глухоту к боли, а слеза свяжет их вместе и удержит голову холодной посреди этой бури, чтобы люди дрались слаженно, а не бесились, бросаясь на копья. Страх она тоже вынесет – а страха за телегами будет много.
– Беру всё, – сказал я, сгребая мешочки. – Что за них хочешь?
Бабка Улита пожевала губами.
– Уж не знаю зачем тебе эти корешки и травки, боярин, но чую я, что в них ты понимаешь поболее моего, – сказала она. – Мужиков сохрани. О большем и просить не стану.
И стала собирать пустые короба, готовясь в дорогу, ну а я пошёл варить.
Громовой корень сопротивлялся.
Чёрный, похожий на сушёного паука, он лежал в ступке и не давался пестику. Крошился по крупице. Из-под камня тянулся сизый дымок, и пахло от него почему-то грозой.
– Дядька Александр, – шёпотом сказал Митька. – А он у вас дымится.
– Вижу, что дымится. Ему положено, он так злится. Ты не на него смотри, ты овёс мели, у тебя треть короба ещё.
– Так я ж мелю. Я только спросить хотел: он же сухой, чего ему дымить-то?
– Того, что в нём силы больше, чем в тебе, во мне и в этой печи разом. Пока я его не уговорю, к ступке ближе трёх шагов не подходи. Понял?
Митька кивнул и на всякий случай отступил на четыре.
Мы работали у печи втроём – я, Митька и дед Спиридон. Печь держала полный жар с самого утра, разгонять не пришлось, и на её листах теперь грелись котлы. Соль лежала в стороне под холстиной. До неё сегодня никому не было дела.
До боя оставалось меньше двух часов.
Дед толок вяленое мясо. Работал он молча и зло, наваливаясь на пестик всем своим весом, и только косился через плечо на мой дымок.
– Боярин, – не выдержал он. – А оно у тебя там шипит чего?
– Корень шипит. Норовистый попался.
– Норовистый. – Дед крякнул и навалился снова. – Народился же корень с норовом. У меня бабка покойная такая была. Пока не уговоришь, каши не даст.
– И как уговаривал?
– А никак. Терпел. Она сама отходила к вечеру.
– Вот и я терплю.
Митька нервно хихикнул над своим коробом. Уже в третий раз за час. Это нервное у него выходило как пузыри воздуха.
На чистой холстине росли три кучи: мясная пыль, грибная, овсяная мука из прокалённого зерна. В кипятке эта пыль заварится за две минуты, и желудок возьмёт её сразу, без работы – времени переваривать сегодня никому не дадут.
Нейтрализация токсинов – активна
Строка висела в углу зрения тусклым огоньком, и Дар тянул из меня силу безостановочно, как хорошая пиявка. Громовой корень в сыром виде останавливал сердце. Крошка за крошкой корень поддавался, и каждая крошка отщёлкивала в пальцы сухой искрой.
– Дед, мясо где у тебя?
– В пыль стёрто. Хоть в глаза сыпь, не поцарапает.
– Тогда бери грибы. Митька, что овёс?
– Домалываю!
– Домалывай и неси сюда, ссыпем всё в одно.
Час сорок до боя, если Фрол не соврал в счёте.
А началось всё два часа назад, у ворот, когда егерь ещё сидел на земле, привалившись к колесу, и пил третий ковш кваса.
* * *
Два часа назад
Фрол допивал третий ковш, и руки у него уже не тряслись.
– Сколько их, ещё раз, – сказал я. – Не спеши. Вспоминай, как считал.
– По кострам считал, боярин. Три костра, а у костров… – Егерь прикрыл глаза. – По два десятка на костёр выходило, да дозоры. Полсотни, может, поболе. Я до конца не досчитал, меня приметили.
– Как шли дозоры – парой, тройкой?
– Парой. И сменялись, я две смены видал. Не тати, боярин, вот те крест. Тати так не стоят.
– Бронь на них какая?
– На ком кожа, на ком железо. Тюки у них, много тюков – я так думаю, железо в тюках и есть. Несут, не надевают.
Значит, идут быстро и налегке, а оденутся у поля. Грамотно. Часа два у нас есть, от силы три.
Савва стоял рядом и слушал молча. За всё время он спросил у Фрола только видел ли тот луки и сколько. Фрол видел – не меньше дюжины, а там кто их знает.
– В усадьбу, – сказал Пётр Игнатьевич. Он был бледный, но голос держал. – Всех в усадьбу, за тын. Ворота завалим, мужиков на стены…
– Нет, – сказал я.
– Александр Владимирович, тын у меня, конечно, стар, но…
– Тын у тебя рубится топором в минуту. Сколько хочешь проломов столько и делай, а нас на всё не хватит. Но дело даже не в тыне. – Я повернулся к нему. – У тебя все крыши под соломой кроме дома. Одна горящая стрела – и мы тушим пожар, а не воюем. Твоя усадьба, Пётр Игнатьевич, – печка с дровами.
Пётр Игнатьевич открыл рот и закрыл.
– Тогда в деревню? – сказал Фрол. – Там дворов…
– Там то же самое, только хуже. В улочках нас разобьют на кучки и задавят числом, и видеть друг друга мы не будем. – Я посмотрел на Савву. – Что думаешь, Савва? Я думаю надо в поле.
Савва не удивился. Савва вообще, по-моему, разучился удивляться.
– В поле – это как? – осторожно спросил Пётр Игнатьевич. – В чистом поле, против полусотни, строем встанем? Нас же…
– Не строем. – Я взял прут и начертил на земле круг. – Телеги ставим кольцом, колесо к колесу. Я у купцов видел, на ночёвках – они возами от лихих людей огораживаются. Нам надо то же, только крепче.
Савва присел над моим кругом на корточки.
Смотрел он долго, с полминуты.
– Место – луг перед усадьбой, – сказал он наконец. – Шестьсот шагов чистого пространства от леса. Стрела оттуда не достанет, скрытно не подойти. Спиной к оврагу не встанем – от оврага сто шагов всего, оттуда добросят. Встанем на самой середине, чтоб со всех сторон было голо.
– Согласен.
– Телег сколько у нас?
– Восемь моих, три возка… возки нет, возки уходят. Восемь.
– Мало. – Савва поднялся. – Пётр Игнатьевич, во дворе твои сани видел, дровни, ещё телега без колеса. Всё выкатываем. Колесо не нужно, на бок её. Бочек – сколько есть, и землю копать всем, кто не на телегах. Жерди – вон, строевые лежат. И холсты мне нужны. Все, что в доме есть, и мешковина. Мочить в ключе и вешать на борта.
– Холсты-то зачем? – не понял Пётр Игнатьевич.
– Затем, что стрелу с огнём они всё равно пустят, – сказал Савва. – Хоть в поле, хоть где. По мокрому огонь не возьмётся.
Пётр Игнатьевич посмотрел на него, потом на меня, потом на круг, нацарапанный на земле.
– Господи, – сказал он тихо. – Вы это всерьёз сейчас всё. Вот это всё – всерьёз.
– Пётр Игнатьевич. – Я положил ему руку на плечо. – У тебя два часа, чтобы помочь нам это построить. Бояться времени нет. Драка на носу.
Он сглотнул. Кивнул. И вдруг развернулся к мужикам, которые стояли поодаль всей толпой и слушали:
– Ну⁈ Чего встали⁈ Слыхали, что боярин сказал⁈ Телеги выкатывай! Никита – бочки! Лопаты сюда, землю копать!
И двор побежал.
Вот тогда, глядя, как Никита с мужиками разворачивает первую телегу, а Савва меряет луг шагами, я и понял, что оборону мы, пожалуй, построим.
Оставалось всё остальное. А именно отправить отсюда женщин и детей.
* * *
Возки грузили тут же, у крыльца, и грузили быстро, потому что это единственное, что имело значение.
Настасья Фёдоровна не голосила. Я ждал, что будет голосить, – а она молча, с белым лицом, носила из дома узлы и не слышала ничего.
– Аглаша, – говорила она страшным голосом. – Записи свои возьми. Дуня, где короб с… неважно, беги за Глашей. Митя. Митя, где ты, я кому…
– Я не поеду, матушка.
Митька встал у крыльца, набычившись, и по тому, как он расставил ноги, было видно, что его теперь лошадьми не сдвинешь.
– Митя…
– Не поеду. – Он мотнул головой в мою сторону. – Я при Александре Владимировиче. Мне велено при котлах. Кто ему поможет будет, дед один?
– Тебе шестнадцать лет!
– Фролу вон под пятьдесят, и что?
Настасья Фёдоровна повернулась ко мне. В глазах у неё стояла и мольба, и ненависть. Я даже бровью на это не повёл.
– Он будет при кухне, – сказал я. – В середине кольца, за всеми спинами. Ближе к бою я его не пущу.
– Слово даёшь?
– Слово.
Она посмотрела на меня ещё секунду, рванула с себя платок, зачем-то повязала Митьке на шею – тот застыл, не смея сдёрнуть, – и пошла к возку.
А у возка стоял Игнат.
Он стоял уже одетый в дорогу – с самого утра одетый, ещё с той, мирной жизни, где его ссылали к Вяземскому, – и держался за дверцу возка, словно за перила перед обрывом.
Я видел его лицо.
Страшно ему было так, как бывает страшно в первый раз. Он смотрел, как мужики катят бочки, как Савва раскладывает на холстине бердыши, как отец его, задыхаясь, тащит вдвоём с Никитой жердь, – а рука его лежала на дверце возка. Дверца была открыта. Внутри сидела Аглая и смотрела на брата.
Никто ему ничего не говорил.
Ни мать, ни отец. Тот не оборачивался от телег. Двор бегал вокруг него и старался не замечать так старательно, что даже слов не требовалось.
Он мог сесть в возок. Его посадили бы и увезли, и никто бы слова не сказал – вслух.
Я не стал ему помогать. Есть пороги, через которые человека нельзя переносить на руках, – потом всю жизнь будет ходить только там, где носят.
Игнат стоял у открытой дверцы, наверное, с минуту.
Потом закрыл её и пошёл через двор к куче лопат у амбара. Взял одну, встал рядом с мужиками, копавшими землю для бочек, и начал неумело копать. Никто ему ничего не сказал, только Никита молча показал: держи ниже.
Аглая в возке отвернулась и заплакала.
У второго возка меня перехватила Наташа.
– Саш. – Она встала на дороге, руки в кулаках. – Мы остаёмся. Я всё придумала: мы не будем лезть, мы будем воду носить, перевязывать, я умею, меня Глашка научила, она телёнку ногу…
– Наташа.
– Ну что «Наташа»⁈ Что «Наташа»⁈ Вы тут все, а мы поедем, как… как сундуки!
– Как сундуки, – согласился я. – Ровно так. Погрузят и увезут.
Она задохнулась от возмущения, набрала воздуха – и тут из-за её плеча возникла Ольга. Спокойная, с папкой под мышкой, только белая совсем.
– Наташа, – сказала она ровно. – Посмотри на него.
– Что?
– На него посмотри. Он сейчас держит в голове весь этот бой. Каждого человека. А ты просишь его держать ещё и нас троих.
Наташа посмотрела на меня. Что-то у неё в лице дрогнуло.
– Мы уедем, – сказала Ольга мне. – Только одно, Александр. Одна просьба, и мы садимся сами.
– Говори.
– Не умри. – Она сказала это тем же ровным голосом, каким говорила про рисунки. – Я ещё тебя не нарисовала. Ты мне должен натуру.
Развернулась и пошла к возку, и Наташа за ней – оглядываясь на каждом шагу.
Марфа не подошла вовсе. Она стояла у третьего возка, держала за руку зарёванную Глашку и смотрела на меня оттуда, издали. Потом вдруг поклонилась в пояс, забралась в возок и утянула Глашку за собой.
А ко мне через двор уже шёл Гришка – деловым шагом, с шумовкой за поясом, и по лицу его я понял, что разговор предстоит тяжёлый.
– Пап, – сказал он издалека. – Я всё решил. Я остаюсь.
– Нет, – я вздохнул и потрепал его по макушке.
– Я маленький, в меня не попадут.
– Гриша.
– Я буду под телегой сидеть! Меня вообще видно не будет! А если кто полезет, я его шумовкой, я умею, мне Савва показывал, куда бить надо!..
Я присел перед ним.
Он замолчал и засопел, потому что понял, что сейчас будет, – и заранее с этим не соглашался.
– Григорий Александрович, – сказал я. – Слушай боевой приказ.
Сопение прервалось.
– В возках едут женщины. Дети. Аглая вон плачет уже. Дорога дальняя и всякое может случиться – колесо, брод, мало ли. Прохор со своими будет смотреть за дорогой, и смотреть за людьми ему будет некогда. – Я взял его за плечи. – Мне нужен в обозе старший. Свой человек. Который на каждой остановке пересчитает всех по головам, проверит, кто пил, кто поел, у кого нога затекла. Который заметит, если что не так, раньше взрослых. Ты людей считать умеешь лучше всех, кого я знаю.
Гришка смотрел на меня, и в нём шла тяжёлая внутренняя война.
– Это настоящий приказ? – спросил он подозрительно. – Или как тогда, когда меня спать отправили, а сами варили?
– Настоящий. Боевой. С докладом.
– С каким докладом?
– Приедете на место – пересчитаешь всех и передашь потом мне список. Кто доехал, как доехал. Это первое, что я захочу знать после боя.
Гришка думал.
– А шумовку взять можно? – спросил он наконец.
– Нужно.
– Ладно, – сказал он с тяжёлым вздохом человека, принявшего командование. – Только ты это. Пап. Ты дерись хорошо.
– Обещаю.
– Нет, ты по-настоящему обещай. Как мне тогда.
– По-настоящему обещаю, – сказал я. – Я буду драться хорошо.
Он кивнул, шмыгнул носом, обнял меня за шею и побежал к возкам, на ходу уже командуя, кому куда садиться.
Возки тронулись, когда солнце перевалило за полдень.
Я стоял и смотрел им вслед, пока они не втянулись за рощу. В заднем окошке торчала черноволосая голова и смотрела на нас. Я помахал, и голова исчезла – начальству не положено махать, начальство село считать людей.
* * *
Я вынырнул из утренних воспоминаний.
Корень был стёрт весь. На дне ступки лежала горка чёрной пыли, и она уже не дымила.
– Боярин? – Дед смотрел из-под бровей. – Ты бы поел, что ли. Серый весь.
– Потом. Воду.
Котёл с водой уже исходил белым ключом. Я всыпал в малый котелок две трети чёрной пыли. Остаток завязал в тряпицу и убрал за пазуху.
Вода вздрогнула всей своей массой.
– Свят-свят, – сказал дед и на всякий случай отодвинул свой короб.
– Митька. Красный мешочек.
Искрянка пошла следом – горсть мелких красных горошин. Каждая, падая, щёлкала о воду, как искра о сухую бересту, и варево начало темнеть. По поверхности пошли злые бурые разводы. Жар корня и жгучесть ягоды сцепились там, внутри, и я чувствовал через пар, как они жрут друг друга, теряя силу.
Разнимать нужно именно сейчас.
– Голубой мешочек. Быстро.
«Холодная Слеза» легла в кипяток бледными лепестками – и котелок выдохнул. Другого слова подобрать невозможно. Он именно выдохнул, словно от облегчения. Пар над варевом встал столбом.
Алхимическая Интуиция – активна
И начался мой поход на канате над пропастью.
Жар корня тянул в одну сторону, холод цветка – в другую, и между ними надо было держать варево. Ощущение будто балансируешь на мокром бревне. Капля винного уксуса – кислота осадила муть. Капля мёда – связала. Ещё капля уксуса, теперь ждать. Крупинка соли. Виски сдавило и я задрал голову, не отпуская ложки, – не хватало ещё кровью в котёл плеснуть.
– Дядька Александр… – начал Митька испуганно.
– Не мешай ему! – шикнул дед. – Не видишь – уговаривает.
Жидкость посветлела.
Она светлела от дна, слой за слоем, и на исходе сороковой минуты в котелке стояло что-то текучее, тяжёлое, отливающее серым металлом. Там будто плескалась расплавленная сталь. Я поднял ложку, и эссенция стекла с неё тягучей нитью, ни капли в сторону.
– Готово, – сказал я, и собственный голос дошёл до меня как сквозь воду.
– Это что ж такое будет? – шёпотом спросил дед.
– Это будет буря, дед. Митька – пыль в большие котлы, всю. Мешать, не останавливаясь.
Мясная, грибная и овсяная пыль ухнула в кипяток трёх больших котлов, и вода на глазах свернулась в густую бурую взвесь. Пахнуло костром и грибной сыростью.
Я прошёл вдоль ряда и влил в каждое варево по чаше стальной эссенции. Ровно по чаше, ни каплей больше. Варево зашипело, выплёвывая белесый пар. Я встал у последнего котла и положил ладони прямо на раскалённый чугунный край. Металл обжёг кожу, но я не отдёрнул рук.
Целевая Настройка – активна
Перед глазами развернулись призрачные строки. Я нащупал тёплую нить «Сытости» и безжалостно выкрутил её в ноль. Высвобожденная энергия ударила в руки, попыталась вырваться, но я перехватил её, вжимая в другие русла. В «Скорость». В «Ясность». В «Стойкость к урону».
Струны чужой природы натянулись со скрипом. Череп сдавило так, словно его сунули под кузнечный пресс. Я давил дальше. Ещё. Ещё. В висках застучало, в носу влажно хлюпнуло, и по губам поползло горячее и солёное. Я слизнул кровь, не отрывая ладоней от чугуна.
Котлы вздрогнули, варево задрожало и осело.
Бурая жижа потеряла цвет, подёрнулась хищным свинцовым глянцем, как расплавленный металл. Запах крестьянской еды исчез напрочь – из котлов ударило запахом железа и злой, ледяной мятой, от которой резало ноздри.
И перед глазами вспыхнуло золотом:
Создан уникальный рецепт: Боевой взвар «Эпицентр Шторма»
Качество: Шедевр (Массовое применение)
Эффекты (длительность: 1 час 30 минут): Ускорение восприятия +40%. Взрывная скорость +30%.
Абсолютная Ясность: полное подавление паники и страха.
Каменная Кожа: болевой порог +50%, сниженный шок от ран.
Негативный эффект: критическое истощение по окончании действия. Требуется 12 часов сна.
Получено опыта: 3000
Я стоял, навалившись на край котла, тяжело дышал через рот и умещал в голове то, что у меня получилось.
Полтора часа. Система отмерила нам ровно девяносто минут. На полтора часа люди за телегами превратятся в бесстрашных, не чувствующих боли берсерков, способных двигаться очень быстро. А потом время выйдет. И все, кто выпил, просто рухнут там, где стояли. Если через полтора часа за телегами останется хоть один живой враг, он сможет перерезать нам глотки тупым ножом.
Значит, пить – в самый последний миг. Когда они уже пойдут на приступ.
– Дед. – Я с трудом оторвался от котла. Голос прозвучал хрипло. – Второй котёл, ивовый… как там?
– Рубиновый стоит, как ты велел, – быстро отозвался Спиридон, глядя на меня с суеверным ужасом. – Багровый аж, как кровь.
– Митька себе его возьми. В середину кольца, к перевязкам. Возьмёшь черпак и чистые холсты. Лить только на рану. В рот не давать. В рот – только если человек совсем отходит. Понял?
– Понял. – Митька сглотнул. – Дядька Александр, у тебя кровь…
– Знаю.
Я вытер лицо рукавом, размазав красное по щеке, и посмотрел на солнце, прикидывая время. По всему выходило – пора.
И словно в ответ на мои мысли, от дальнего края телег долетел голос Саввы.
– Александр Владимирович, – сказал владычник. – Лес зашевелился.
* * *
Сундук вытащили прямо на крыльцо. Пётр Игнатьевич откинул кованую крышку, и во двор пахнуло старым салом, мышами и слежавшейся овчиной. Дедово и прадедово наследство.
Мужики подходили робко, вытирая руки о порты, будто боялись испачкать. Саввины владычники и десяток Вяземского давно стояли у телег в своём, тяжёлом и привычном, а дворовым раздавали то, что осталось от прошлых войн.
Фрол вытянул толстую, простёганную в несколько слоёв пенькой стёганку, натянул через голову – рукава едва дотянулись до локтей.
– Прям на покос, – нервно хохотнул егерь, одёргивая подол. – Жарко не будет. Я ж там делянку за оврагом не докосил, Пётр Игнатьич, ты уж не взыщи, если что…
Смех подхватили судорожно и слишком громко. Люди ещё не верили. Они держали в руках плотницкие топоры, вилы, пешни, и всё это казалось дурной шуткой. Сейчас барин скажет, что пошутил, и все пойдут докашивать делянку.
Я запустил руки в сундук и вытащил кольчугу. Ржавая, тяжёлая, как смертный грех. Натянул её прямо поверх сажной рубахи. Она лязгнула и легла на плечи. Отродясь я такого не носил.
– Пётр Игнатьевич, – я похлопал себя по груди, вызвав железный звон, и улыбнулся. – Дед твой пошире меня в плечах был. Зато пузо у нас, кажется, одно на двоих, сошлась впритык.
Мужики снова заржали, уже легче. Напряжение чуть отпустило. Только Игнат стоял в стороне, потерянно сжимая свою лёгкую, парадную сабельку, с которой тут было нечего делать. Ему сунули в руки топор и кожанку с набойками. Одоевский молча натянул кожаный тегиляй с потемневшими железными бляхами и взял короткий боевой топор.
– Понесли котлы, – скомандовал я, словно мы шли варить уху на всю артель. – На жерди их. Осторожно, мужики, не расплескайте.
Мы вышли в поле.
Кольцо телег стояло крепко. Савва грамотно расставил своих и дружинников на стыках – образовалась стена щитов и копий. Мы со своим ржавым железом и вилами встали вторым рядом. В центре, прямо на истоптанную траву, опустили три котла. Над ними всё ещё поднимался сизый, пахнущий ледяной мятой пар.
Пока расставлялись и готовились, пока я показывал нехорошие жесты лесу, враги решили атаковать. Сначала повозились, а потом начали выходить ровными рядами, уже облаченные в доспех.
Шли вражины не торопясь и явно не планировали кидаться на нас очертя голову, несмотря на мои провокации.
Это ожидание выматывало хуже драки. Тишина становилась невыносимой. Кто-то за моей спиной судорожно сглотнул. Игнат часто-часто дышал, рука его ходила ходуном. Мужики начали переминаться с ноги на ногу, оглядываться на спасительную, но пустую усадьбу. Страх начал жрать их изнутри.
– Дед. Митька, – я не повышал голоса, но в этой тишине меня услышали все. – Кружки.
Они пошли вдоль котлов, зачерпывая густую, свинцовую жижу. Кольцо принимало кружки.
– Александр, – Фрол понюхал пар над своей, и его передёрнуло. – Воняет-то как… железом. Это что ж такое? Мы с этого не ляжем до срока?
– Если не выпьешь – точно ляжешь, Фрол, – я посмотрел ему прямо в глаза, не переставая улыбаться краешком губ. – Это поварская тайна. Выпьешь – и ни одна стрела тебя не возьмёт, и рука не дрогнет. Пейте все, когда я скажу. Не раньше.
Мужики переглядывались. Никита мелко перекрестил кружку. Игнат вцепился в свою двумя дрожащими руками, чтобы не расплескать. Я стоял прямо у борта, держа спину ровно. Все смотрели на лес, а краем глаза – на меня.
Приближающиеся враги начали уплотнять строй. Уже слышался мерный шорох травы под десятками сапог. Лучники рассыпались по флангам, забирая луг в подкову.
Пятьсот шагов. Четыреста.
Я поднял свою кружку высоко над головой.
– Пей!
Наши выпили разом.
Мятный лёд ударил в нёбо. Следом по пищеводу прокатился мощный жар, на языке защёлкали сухие искры.
Мир треснул и стал пугающе подробным. Я услышал, как скрипят ремни на щитах у тех, кто шёл на нас, увидел, как ветер колышет перья на их стрелах.
Ледяная, абсолютная Ясность вымела из головы всё. Страх пропал. Тяжесть чужой ржавой кольчуги исчезла. Удары сердца превратились в редкий, гулкий метроном.
Рядом со мной с влажным хрипом выдохнул Игнат. Его трясущиеся плечи вдруг распрямились с резким щелчком, глаза потемнели. Пальцы до белизны костяшек вросли в рукоять топора, и мандраж ушёл без следа. Трус исчез, за телегой стоял воин.
Савва медленно повернул голову, оглядывая замерших, превратившихся в изваяния мужиков.
– К бортам, – негромко сказал владычник.
– Ну что, братцы, постукаемся⁈ – рявкнул я, занимая позицию на передке. – Кто меньше всех убьет, тот потом их убирать будет!
Мне ответил дружный хохот.




























