444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 8)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Я варил эликсир, составив рецепт на коленке. Трудный рецепт, опасный. Я такие еще не варил никогда, но и вариантов других у нас нет. Двадцать пять воинов, да крестьяне против пятидесяти. Счёт сильно не в нашу пользу и его нужно уравнять.

Прежде чем варить, я нашел местную знахарку.

Знахарка жила при поместье, в крайней избе у самого тына, – сухая, маленькая бабка Улита. Лет ей было столько, что и дед Спиридон звал её бабкой. В избе у неё пахло так, что у меня Дар проснулся сам, без спросу. Пучки по стенам, связки под потолком, мешочки в сенях, и на каждом углём – корявые пометки.

Она не спросила, зачем мне травы. Просто посмотрела и стала показывать.

– Это чего у тебя? – Я взял чёрный узловатый корень, и Дар отозвался сразу, тревожным, горячим пульсом в ладони.

– Громовик. – Бабка глянула из-под платка. – По крупице режу, сонному даю, у кого сердце встало-еле ходит. Крупицу дашь – побежит сердце. Две дашь – побежит и не остановится. На смерть корень, боярин. Ты с ним не шути.

Я и не думал шутить. Я прикрыл глаза, пуская силу в пальцы.

Анализ ингредиента: Корень Громовика

Тип: Растительный стимулятор (Смертельно опасный)

Свойства: Экстремальный разгон кровообращения. Кратковременное увеличение взрывной силы и скорости мышечных сокращений.

Токсичность: Критическая. Приём в чистом виде или незначительное превышение дозы вызывает разрыв сердца.

Дикая лошадь, а не корень. В чистом виде он просто убьёт моих мужиков ещё до того, как они добегут до врага.

– А это?

На ладони перекатывались мелкие красные горошины, твёрдые, как дробь.

– Искрянка. Разжуй одну – поймёшь.

Я разжевал. По языку ударило сухим щелчком, десну повело онемением, и по жилам толкнулось тепло – кровь пошла быстрей.

Анализ ингредиента: Искрянка (Ягода Онемения)

Тип: Нейротоксин / Природный анальгетик

Свойства: Блокировка болевых рецепторов, повышение болевого порога. Локальное и общее расширение сосудов.

Токсичность: Высокая. При передозировке – потеря тактильной чувствительности, паралич дыхания.

Обезболит и разгонит. В драке такая ягода – это удары, которых не чувствуешь, и раны, которые не валят с ног. Но вместе с громовиком она разгонит кровь так, что от первого же пореза человек истечёт кровью за минуту, если не сойдёт с ума от боевого бешенства. Мне нужен тормоз. Жёсткий поводок для этой дури.

– И вот ещё. – Бабка развязала последний мешочек бережно, как развязывают ладанку. Внутри лежали бледно-голубые сухие лепестки. – Холодная Слеза. У ледяных ручьёв беру, по одному цветку за лето. Кто умом тронулся от горя или страху – тому завариваю. Голову студит. Любую дурь из головы выносит, оставляет одну ясность.

Система мгновенно вцепилась в лепестки.

Анализ ингредиента: Холодная Слеза

Тип: Ментальный стабилизатор

Свойства: Абсолютное подавление эмоций (страх, паника, агрессия). Кристальная концентрация.

Скрытое свойство: Идеальный алхимический катализатор-связка для агрессивных компонентов.

Вот оно. Третье, чего мне не хватало. Громовик даст телу бурю, искрянка – глухоту к боли, а слеза свяжет их вместе и удержит голову холодной посреди этой бури, чтобы люди дрались слаженно, а не бесились, бросаясь на копья. Страх она тоже вынесет – а страха за телегами будет много.

– Беру всё, – сказал я, сгребая мешочки. – Что за них хочешь?

Бабка Улита пожевала губами.

– Уж не знаю зачем тебе эти корешки и травки, боярин, но чую я, что в них ты понимаешь поболее моего, – сказала она. – Мужиков сохрани. О большем и просить не стану.

И стала собирать пустые короба, готовясь в дорогу, ну а я пошёл варить.

Громовой корень сопротивлялся.

Чёрный, похожий на сушёного паука, он лежал в ступке и не давался пестику. Крошился по крупице. Из-под камня тянулся сизый дымок, и пахло от него почему-то грозой.

– Дядька Александр, – шёпотом сказал Митька. – А он у вас дымится.

– Вижу, что дымится. Ему положено, он так злится. Ты не на него смотри, ты овёс мели, у тебя треть короба ещё.

– Так я ж мелю. Я только спросить хотел: он же сухой, чего ему дымить-то?

– Того, что в нём силы больше, чем в тебе, во мне и в этой печи разом. Пока я его не уговорю, к ступке ближе трёх шагов не подходи. Понял?

Митька кивнул и на всякий случай отступил на четыре.

Мы работали у печи втроём – я, Митька и дед Спиридон. Печь держала полный жар с самого утра, разгонять не пришлось, и на её листах теперь грелись котлы. Соль лежала в стороне под холстиной. До неё сегодня никому не было дела.

До боя оставалось меньше двух часов.

Дед толок вяленое мясо. Работал он молча и зло, наваливаясь на пестик всем своим весом, и только косился через плечо на мой дымок.

– Боярин, – не выдержал он. – А оно у тебя там шипит чего?

– Корень шипит. Норовистый попался.

– Норовистый. – Дед крякнул и навалился снова. – Народился же корень с норовом. У меня бабка покойная такая была. Пока не уговоришь, каши не даст.

– И как уговаривал?

– А никак. Терпел. Она сама отходила к вечеру.

– Вот и я терплю.

Митька нервно хихикнул над своим коробом. Уже в третий раз за час. Это нервное у него выходило как пузыри воздуха.

На чистой холстине росли три кучи: мясная пыль, грибная, овсяная мука из прокалённого зерна. В кипятке эта пыль заварится за две минуты, и желудок возьмёт её сразу, без работы – времени переваривать сегодня никому не дадут.

Нейтрализация токсинов – активна

Строка висела в углу зрения тусклым огоньком, и Дар тянул из меня силу безостановочно, как хорошая пиявка. Громовой корень в сыром виде останавливал сердце. Крошка за крошкой корень поддавался, и каждая крошка отщёлкивала в пальцы сухой искрой.

– Дед, мясо где у тебя?

– В пыль стёрто. Хоть в глаза сыпь, не поцарапает.

– Тогда бери грибы. Митька, что овёс?

– Домалываю!

– Домалывай и неси сюда, ссыпем всё в одно.

Час сорок до боя, если Фрол не соврал в счёте.

А началось всё два часа назад, у ворот, когда егерь ещё сидел на земле, привалившись к колесу, и пил третий ковш кваса.

* * *

Два часа назад

Фрол допивал третий ковш, и руки у него уже не тряслись.

– Сколько их, ещё раз, – сказал я. – Не спеши. Вспоминай, как считал.

– По кострам считал, боярин. Три костра, а у костров… – Егерь прикрыл глаза. – По два десятка на костёр выходило, да дозоры. Полсотни, может, поболе. Я до конца не досчитал, меня приметили.

– Как шли дозоры – парой, тройкой?

– Парой. И сменялись, я две смены видал. Не тати, боярин, вот те крест. Тати так не стоят.

– Бронь на них какая?

– На ком кожа, на ком железо. Тюки у них, много тюков – я так думаю, железо в тюках и есть. Несут, не надевают.

Значит, идут быстро и налегке, а оденутся у поля. Грамотно. Часа два у нас есть, от силы три.

Савва стоял рядом и слушал молча. За всё время он спросил у Фрола только видел ли тот луки и сколько. Фрол видел – не меньше дюжины, а там кто их знает.

– В усадьбу, – сказал Пётр Игнатьевич. Он был бледный, но голос держал. – Всех в усадьбу, за тын. Ворота завалим, мужиков на стены…

– Нет, – сказал я.

– Александр Владимирович, тын у меня, конечно, стар, но…

– Тын у тебя рубится топором в минуту. Сколько хочешь проломов столько и делай, а нас на всё не хватит. Но дело даже не в тыне. – Я повернулся к нему. – У тебя все крыши под соломой кроме дома. Одна горящая стрела – и мы тушим пожар, а не воюем. Твоя усадьба, Пётр Игнатьевич, – печка с дровами.

Пётр Игнатьевич открыл рот и закрыл.

– Тогда в деревню? – сказал Фрол. – Там дворов…

– Там то же самое, только хуже. В улочках нас разобьют на кучки и задавят числом, и видеть друг друга мы не будем. – Я посмотрел на Савву. – Что думаешь, Савва? Я думаю надо в поле.

Савва не удивился. Савва вообще, по-моему, разучился удивляться.

– В поле – это как? – осторожно спросил Пётр Игнатьевич. – В чистом поле, против полусотни, строем встанем? Нас же…

– Не строем. – Я взял прут и начертил на земле круг. – Телеги ставим кольцом, колесо к колесу. Я у купцов видел, на ночёвках – они возами от лихих людей огораживаются. Нам надо то же, только крепче.

Савва присел над моим кругом на корточки.

Смотрел он долго, с полминуты.

– Место – луг перед усадьбой, – сказал он наконец. – Шестьсот шагов чистого пространства от леса. Стрела оттуда не достанет, скрытно не подойти. Спиной к оврагу не встанем – от оврага сто шагов всего, оттуда добросят. Встанем на самой середине, чтоб со всех сторон было голо.

– Согласен.

– Телег сколько у нас?

– Восемь моих, три возка… возки нет, возки уходят. Восемь.

– Мало. – Савва поднялся. – Пётр Игнатьевич, во дворе твои сани видел, дровни, ещё телега без колеса. Всё выкатываем. Колесо не нужно, на бок её. Бочек – сколько есть, и землю копать всем, кто не на телегах. Жерди – вон, строевые лежат. И холсты мне нужны. Все, что в доме есть, и мешковина. Мочить в ключе и вешать на борта.

– Холсты-то зачем? – не понял Пётр Игнатьевич.

– Затем, что стрелу с огнём они всё равно пустят, – сказал Савва. – Хоть в поле, хоть где. По мокрому огонь не возьмётся.

Пётр Игнатьевич посмотрел на него, потом на меня, потом на круг, нацарапанный на земле.

– Господи, – сказал он тихо. – Вы это всерьёз сейчас всё. Вот это всё – всерьёз.

– Пётр Игнатьевич. – Я положил ему руку на плечо. – У тебя два часа, чтобы помочь нам это построить. Бояться времени нет. Драка на носу.

Он сглотнул. Кивнул. И вдруг развернулся к мужикам, которые стояли поодаль всей толпой и слушали:

– Ну⁈ Чего встали⁈ Слыхали, что боярин сказал⁈ Телеги выкатывай! Никита – бочки! Лопаты сюда, землю копать!

И двор побежал.

Вот тогда, глядя, как Никита с мужиками разворачивает первую телегу, а Савва меряет луг шагами, я и понял, что оборону мы, пожалуй, построим.

Оставалось всё остальное. А именно отправить отсюда женщин и детей.

* * *

Возки грузили тут же, у крыльца, и грузили быстро, потому что это единственное, что имело значение.

Настасья Фёдоровна не голосила. Я ждал, что будет голосить, – а она молча, с белым лицом, носила из дома узлы и не слышала ничего.

– Аглаша, – говорила она страшным голосом. – Записи свои возьми. Дуня, где короб с… неважно, беги за Глашей. Митя. Митя, где ты, я кому…

– Я не поеду, матушка.

Митька встал у крыльца, набычившись, и по тому, как он расставил ноги, было видно, что его теперь лошадьми не сдвинешь.

– Митя…

– Не поеду. – Он мотнул головой в мою сторону. – Я при Александре Владимировиче. Мне велено при котлах. Кто ему поможет будет, дед один?

– Тебе шестнадцать лет!

– Фролу вон под пятьдесят, и что?

Настасья Фёдоровна повернулась ко мне. В глазах у неё стояла и мольба, и ненависть. Я даже бровью на это не повёл.

– Он будет при кухне, – сказал я. – В середине кольца, за всеми спинами. Ближе к бою я его не пущу.

– Слово даёшь?

– Слово.

Она посмотрела на меня ещё секунду, рванула с себя платок, зачем-то повязала Митьке на шею – тот застыл, не смея сдёрнуть, – и пошла к возку.

А у возка стоял Игнат.

Он стоял уже одетый в дорогу – с самого утра одетый, ещё с той, мирной жизни, где его ссылали к Вяземскому, – и держался за дверцу возка, словно за перила перед обрывом.

Я видел его лицо.

Страшно ему было так, как бывает страшно в первый раз. Он смотрел, как мужики катят бочки, как Савва раскладывает на холстине бердыши, как отец его, задыхаясь, тащит вдвоём с Никитой жердь, – а рука его лежала на дверце возка. Дверца была открыта. Внутри сидела Аглая и смотрела на брата.

Никто ему ничего не говорил.

Ни мать, ни отец. Тот не оборачивался от телег. Двор бегал вокруг него и старался не замечать так старательно, что даже слов не требовалось.

Он мог сесть в возок. Его посадили бы и увезли, и никто бы слова не сказал – вслух.

Я не стал ему помогать. Есть пороги, через которые человека нельзя переносить на руках, – потом всю жизнь будет ходить только там, где носят.

Игнат стоял у открытой дверцы, наверное, с минуту.

Потом закрыл её и пошёл через двор к куче лопат у амбара. Взял одну, встал рядом с мужиками, копавшими землю для бочек, и начал неумело копать. Никто ему ничего не сказал, только Никита молча показал: держи ниже.

Аглая в возке отвернулась и заплакала.

У второго возка меня перехватила Наташа.

– Саш. – Она встала на дороге, руки в кулаках. – Мы остаёмся. Я всё придумала: мы не будем лезть, мы будем воду носить, перевязывать, я умею, меня Глашка научила, она телёнку ногу…

– Наташа.

– Ну что «Наташа»⁈ Что «Наташа»⁈ Вы тут все, а мы поедем, как… как сундуки!

– Как сундуки, – согласился я. – Ровно так. Погрузят и увезут.

Она задохнулась от возмущения, набрала воздуха – и тут из-за её плеча возникла Ольга. Спокойная, с папкой под мышкой, только белая совсем.

– Наташа, – сказала она ровно. – Посмотри на него.

– Что?

– На него посмотри. Он сейчас держит в голове весь этот бой. Каждого человека. А ты просишь его держать ещё и нас троих.

Наташа посмотрела на меня. Что-то у неё в лице дрогнуло.

– Мы уедем, – сказала Ольга мне. – Только одно, Александр. Одна просьба, и мы садимся сами.

– Говори.

– Не умри. – Она сказала это тем же ровным голосом, каким говорила про рисунки. – Я ещё тебя не нарисовала. Ты мне должен натуру.

Развернулась и пошла к возку, и Наташа за ней – оглядываясь на каждом шагу.

Марфа не подошла вовсе. Она стояла у третьего возка, держала за руку зарёванную Глашку и смотрела на меня оттуда, издали. Потом вдруг поклонилась в пояс, забралась в возок и утянула Глашку за собой.

А ко мне через двор уже шёл Гришка – деловым шагом, с шумовкой за поясом, и по лицу его я понял, что разговор предстоит тяжёлый.

– Пап, – сказал он издалека. – Я всё решил. Я остаюсь.

– Нет, – я вздохнул и потрепал его по макушке.

– Я маленький, в меня не попадут.

– Гриша.

– Я буду под телегой сидеть! Меня вообще видно не будет! А если кто полезет, я его шумовкой, я умею, мне Савва показывал, куда бить надо!..

Я присел перед ним.

Он замолчал и засопел, потому что понял, что сейчас будет, – и заранее с этим не соглашался.

– Григорий Александрович, – сказал я. – Слушай боевой приказ.

Сопение прервалось.

– В возках едут женщины. Дети. Аглая вон плачет уже. Дорога дальняя и всякое может случиться – колесо, брод, мало ли. Прохор со своими будет смотреть за дорогой, и смотреть за людьми ему будет некогда. – Я взял его за плечи. – Мне нужен в обозе старший. Свой человек. Который на каждой остановке пересчитает всех по головам, проверит, кто пил, кто поел, у кого нога затекла. Который заметит, если что не так, раньше взрослых. Ты людей считать умеешь лучше всех, кого я знаю.

Гришка смотрел на меня, и в нём шла тяжёлая внутренняя война.

– Это настоящий приказ? – спросил он подозрительно. – Или как тогда, когда меня спать отправили, а сами варили?

– Настоящий. Боевой. С докладом.

– С каким докладом?

– Приедете на место – пересчитаешь всех и передашь потом мне список. Кто доехал, как доехал. Это первое, что я захочу знать после боя.

Гришка думал.

– А шумовку взять можно? – спросил он наконец.

– Нужно.

– Ладно, – сказал он с тяжёлым вздохом человека, принявшего командование. – Только ты это. Пап. Ты дерись хорошо.

– Обещаю.

– Нет, ты по-настоящему обещай. Как мне тогда.

– По-настоящему обещаю, – сказал я. – Я буду драться хорошо.

Он кивнул, шмыгнул носом, обнял меня за шею и побежал к возкам, на ходу уже командуя, кому куда садиться.

Возки тронулись, когда солнце перевалило за полдень.

Я стоял и смотрел им вслед, пока они не втянулись за рощу. В заднем окошке торчала черноволосая голова и смотрела на нас. Я помахал, и голова исчезла – начальству не положено махать, начальство село считать людей.

* * *

Я вынырнул из утренних воспоминаний.

Корень был стёрт весь. На дне ступки лежала горка чёрной пыли, и она уже не дымила.

– Боярин? – Дед смотрел из-под бровей. – Ты бы поел, что ли. Серый весь.

– Потом. Воду.

Котёл с водой уже исходил белым ключом. Я всыпал в малый котелок две трети чёрной пыли. Остаток завязал в тряпицу и убрал за пазуху.

Вода вздрогнула всей своей массой.

– Свят-свят, – сказал дед и на всякий случай отодвинул свой короб.

– Митька. Красный мешочек.

Искрянка пошла следом – горсть мелких красных горошин. Каждая, падая, щёлкала о воду, как искра о сухую бересту, и варево начало темнеть. По поверхности пошли злые бурые разводы. Жар корня и жгучесть ягоды сцепились там, внутри, и я чувствовал через пар, как они жрут друг друга, теряя силу.

Разнимать нужно именно сейчас.

– Голубой мешочек. Быстро.

«Холодная Слеза» легла в кипяток бледными лепестками – и котелок выдохнул. Другого слова подобрать невозможно. Он именно выдохнул, словно от облегчения. Пар над варевом встал столбом.

Алхимическая Интуиция – активна

И начался мой поход на канате над пропастью.

Жар корня тянул в одну сторону, холод цветка – в другую, и между ними надо было держать варево. Ощущение будто балансируешь на мокром бревне. Капля винного уксуса – кислота осадила муть. Капля мёда – связала. Ещё капля уксуса, теперь ждать. Крупинка соли. Виски сдавило и я задрал голову, не отпуская ложки, – не хватало ещё кровью в котёл плеснуть.

– Дядька Александр… – начал Митька испуганно.

– Не мешай ему! – шикнул дед. – Не видишь – уговаривает.

Жидкость посветлела.

Она светлела от дна, слой за слоем, и на исходе сороковой минуты в котелке стояло что-то текучее, тяжёлое, отливающее серым металлом. Там будто плескалась расплавленная сталь. Я поднял ложку, и эссенция стекла с неё тягучей нитью, ни капли в сторону.

– Готово, – сказал я, и собственный голос дошёл до меня как сквозь воду.

– Это что ж такое будет? – шёпотом спросил дед.

– Это будет буря, дед. Митька – пыль в большие котлы, всю. Мешать, не останавливаясь.

Мясная, грибная и овсяная пыль ухнула в кипяток трёх больших котлов, и вода на глазах свернулась в густую бурую взвесь. Пахнуло костром и грибной сыростью.

Я прошёл вдоль ряда и влил в каждое варево по чаше стальной эссенции. Ровно по чаше, ни каплей больше. Варево зашипело, выплёвывая белесый пар. Я встал у последнего котла и положил ладони прямо на раскалённый чугунный край. Металл обжёг кожу, но я не отдёрнул рук.

Целевая Настройка – активна

Перед глазами развернулись призрачные строки. Я нащупал тёплую нить «Сытости» и безжалостно выкрутил её в ноль. Высвобожденная энергия ударила в руки, попыталась вырваться, но я перехватил её, вжимая в другие русла. В «Скорость». В «Ясность». В «Стойкость к урону».

Струны чужой природы натянулись со скрипом. Череп сдавило так, словно его сунули под кузнечный пресс. Я давил дальше. Ещё. Ещё. В висках застучало, в носу влажно хлюпнуло, и по губам поползло горячее и солёное. Я слизнул кровь, не отрывая ладоней от чугуна.

Котлы вздрогнули, варево задрожало и осело.

Бурая жижа потеряла цвет, подёрнулась хищным свинцовым глянцем, как расплавленный металл. Запах крестьянской еды исчез напрочь – из котлов ударило запахом железа и злой, ледяной мятой, от которой резало ноздри.

И перед глазами вспыхнуло золотом:

Создан уникальный рецепт: Боевой взвар «Эпицентр Шторма»

Качество: Шедевр (Массовое применение)

Эффекты (длительность: 1 час 30 минут): Ускорение восприятия +40%. Взрывная скорость +30%.

Абсолютная Ясность: полное подавление паники и страха.

Каменная Кожа: болевой порог +50%, сниженный шок от ран.

Негативный эффект: критическое истощение по окончании действия. Требуется 12 часов сна.

Получено опыта: 3000

Я стоял, навалившись на край котла, тяжело дышал через рот и умещал в голове то, что у меня получилось.

Полтора часа. Система отмерила нам ровно девяносто минут. На полтора часа люди за телегами превратятся в бесстрашных, не чувствующих боли берсерков, способных двигаться очень быстро. А потом время выйдет. И все, кто выпил, просто рухнут там, где стояли. Если через полтора часа за телегами останется хоть один живой враг, он сможет перерезать нам глотки тупым ножом.

Значит, пить – в самый последний миг. Когда они уже пойдут на приступ.

– Дед. – Я с трудом оторвался от котла. Голос прозвучал хрипло. – Второй котёл, ивовый… как там?

– Рубиновый стоит, как ты велел, – быстро отозвался Спиридон, глядя на меня с суеверным ужасом. – Багровый аж, как кровь.

– Митька себе его возьми. В середину кольца, к перевязкам. Возьмёшь черпак и чистые холсты. Лить только на рану. В рот не давать. В рот – только если человек совсем отходит. Понял?

– Понял. – Митька сглотнул. – Дядька Александр, у тебя кровь…

– Знаю.

Я вытер лицо рукавом, размазав красное по щеке, и посмотрел на солнце, прикидывая время. По всему выходило – пора.

И словно в ответ на мои мысли, от дальнего края телег долетел голос Саввы.

– Александр Владимирович, – сказал владычник. – Лес зашевелился.

* * *

Сундук вытащили прямо на крыльцо. Пётр Игнатьевич откинул кованую крышку, и во двор пахнуло старым салом, мышами и слежавшейся овчиной. Дедово и прадедово наследство.

Мужики подходили робко, вытирая руки о порты, будто боялись испачкать. Саввины владычники и десяток Вяземского давно стояли у телег в своём, тяжёлом и привычном, а дворовым раздавали то, что осталось от прошлых войн.

Фрол вытянул толстую, простёганную в несколько слоёв пенькой стёганку, натянул через голову – рукава едва дотянулись до локтей.

– Прям на покос, – нервно хохотнул егерь, одёргивая подол. – Жарко не будет. Я ж там делянку за оврагом не докосил, Пётр Игнатьич, ты уж не взыщи, если что…

Смех подхватили судорожно и слишком громко. Люди ещё не верили. Они держали в руках плотницкие топоры, вилы, пешни, и всё это казалось дурной шуткой. Сейчас барин скажет, что пошутил, и все пойдут докашивать делянку.

Я запустил руки в сундук и вытащил кольчугу. Ржавая, тяжёлая, как смертный грех. Натянул её прямо поверх сажной рубахи. Она лязгнула и легла на плечи. Отродясь я такого не носил.

– Пётр Игнатьевич, – я похлопал себя по груди, вызвав железный звон, и улыбнулся. – Дед твой пошире меня в плечах был. Зато пузо у нас, кажется, одно на двоих, сошлась впритык.

Мужики снова заржали, уже легче. Напряжение чуть отпустило. Только Игнат стоял в стороне, потерянно сжимая свою лёгкую, парадную сабельку, с которой тут было нечего делать. Ему сунули в руки топор и кожанку с набойками. Одоевский молча натянул кожаный тегиляй с потемневшими железными бляхами и взял короткий боевой топор.

– Понесли котлы, – скомандовал я, словно мы шли варить уху на всю артель. – На жерди их. Осторожно, мужики, не расплескайте.

Мы вышли в поле.

Кольцо телег стояло крепко. Савва грамотно расставил своих и дружинников на стыках – образовалась стена щитов и копий. Мы со своим ржавым железом и вилами встали вторым рядом. В центре, прямо на истоптанную траву, опустили три котла. Над ними всё ещё поднимался сизый, пахнущий ледяной мятой пар.

Пока расставлялись и готовились, пока я показывал нехорошие жесты лесу, враги решили атаковать. Сначала повозились, а потом начали выходить ровными рядами, уже облаченные в доспех.

Шли вражины не торопясь и явно не планировали кидаться на нас очертя голову, несмотря на мои провокации.

Это ожидание выматывало хуже драки. Тишина становилась невыносимой. Кто-то за моей спиной судорожно сглотнул. Игнат часто-часто дышал, рука его ходила ходуном. Мужики начали переминаться с ноги на ногу, оглядываться на спасительную, но пустую усадьбу. Страх начал жрать их изнутри.

– Дед. Митька, – я не повышал голоса, но в этой тишине меня услышали все. – Кружки.

Они пошли вдоль котлов, зачерпывая густую, свинцовую жижу. Кольцо принимало кружки.

– Александр, – Фрол понюхал пар над своей, и его передёрнуло. – Воняет-то как… железом. Это что ж такое? Мы с этого не ляжем до срока?

– Если не выпьешь – точно ляжешь, Фрол, – я посмотрел ему прямо в глаза, не переставая улыбаться краешком губ. – Это поварская тайна. Выпьешь – и ни одна стрела тебя не возьмёт, и рука не дрогнет. Пейте все, когда я скажу. Не раньше.

Мужики переглядывались. Никита мелко перекрестил кружку. Игнат вцепился в свою двумя дрожащими руками, чтобы не расплескать. Я стоял прямо у борта, держа спину ровно. Все смотрели на лес, а краем глаза – на меня.

Приближающиеся враги начали уплотнять строй. Уже слышался мерный шорох травы под десятками сапог. Лучники рассыпались по флангам, забирая луг в подкову.

Пятьсот шагов. Четыреста.

Я поднял свою кружку высоко над головой.

– Пей!

Наши выпили разом.

Мятный лёд ударил в нёбо. Следом по пищеводу прокатился мощный жар, на языке защёлкали сухие искры.

Мир треснул и стал пугающе подробным. Я услышал, как скрипят ремни на щитах у тех, кто шёл на нас, увидел, как ветер колышет перья на их стрелах.

Ледяная, абсолютная Ясность вымела из головы всё. Страх пропал. Тяжесть чужой ржавой кольчуги исчезла. Удары сердца превратились в редкий, гулкий метроном.

Рядом со мной с влажным хрипом выдохнул Игнат. Его трясущиеся плечи вдруг распрямились с резким щелчком, глаза потемнели. Пальцы до белизны костяшек вросли в рукоять топора, и мандраж ушёл без следа. Трус исчез, за телегой стоял воин.

Савва медленно повернул голову, оглядывая замерших, превратившихся в изваяния мужиков.

– К бортам, – негромко сказал владычник.

– Ну что, братцы, постукаемся⁈ – рявкнул я, занимая позицию на передке. – Кто меньше всех убьет, тот потом их убирать будет!

Мне ответил дружный хохот.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю