Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
– Дальше, – велел он.
– Дальше рушенка идёт в бурат. Бурат делит: шелуха – крупная, катится по шёлку и выходит вон, в свой сусек. Крупка белая – мельче, проходит. И вот эту чистую крупку, без шкурки, сыплем на жернова второй раз. Камни уже сведены, насечка мелкая. И мелем набело. – Тимка положил ладонь на последний лист. – А после второго помола – опять в бурат, и он раскладывает по сортам. Самое тонкое, что сквозь шёлк прошло, – крупчатка. Белая, как снег, дед. Из неё калачи выходят как пух, они неделю не черствеют. За неё Синдикат платит втрое против любой муки, и берёт всю, сколько есть.
– А остальное? – Дед смотрел на четыре сусека в чертеже. – Вот эти три куда?
– А вот за этот вопрос тебе спасибо, потому что тут вся хитрость и сидит. – Тимка загнул палец. – Второй сорт: что покрупнее, посерее. Обычная добрая мука, лучше колычевской, – её в лавки, на всякий день. Третий: обдирная, тёмная – та дешевле, но и её берут. А шелуха с высевками – на корм, ведь скотина с отрубей жиреет, их свинари с руками оторвут. Понимаешь, дед? Ничего не выбрасываем. Ни горсти. Из пуда зерна прежде выходил пуд серой муки за медяк. А теперь из того же пуда – четыре товара, и каждый со своей ценой, и вместе они стоят вдвое, а то и втрое против прежнего. Та же вода, те же камни, то же зерно. Только теперь оно разложено по уму.
Дед молчал.
Он стоял над листами, упершись кулаками в верстак, и глаза его ходили по чертежу – от ковша к жерновам, от жерновов к барабану, от барабана к сусекам, и обратно, и снова, проверяя каждый узел: а тут? а здесь? а вот тут не соврёт? Тимка не мешал. Сашка так же молчал, когда человек думал, – говорил: не лезь, дай мысли доехать.
– Погоди, – сказал дед наконец. – Погоди… Это что ж выходит. Это выходит, мельник муку не мелет. Мельник муку… делает. Какую задумал – такую и сделал. Захотел белую – белую. Захотел простую – простую. Это ж… – он поискал слово, не нашёл и посмотрел на Тимку почти с испугом: – Это кто ж такое удумал? Ты, что ль?
– Не. Я бы не додумался, я честно скажу. – Тимка качнул головой. – Отец мой. Александр Веверин. Он, дед, много такого знает, чего никто не знает. Он это всё, – Тимка повёл рукой над листами, – сам рисовал, для этой вот мельницы. Ну, не для этой… для какой дадут. А дали твою.
Дед снова уставился в чертежи. Провёл пальцем по линии желоба – от жерновов к барабану. Палец был тёмный, узловатый, в старых шрамах от насекальника.
– Всю жизнь мелю, – сказал он то ли Тимке, то ли листам. – Отец молол, дед молол. Все одно мололи: засыпал – стёр – ссыпал. И я думал, всё уже про это знаю, до дна. А оно вон чего… Оно, выходит, только начинается.
Он выпрямился. Поглядел на Тимку из-под бровей. Это был взгляд мастера, который прикидывает, годится ли инструмент.
– Насечку под первый помол – какую? – спросил дед. – Показывай роспись. И бегун отцов поглядим, я его смолоду берёг, там камень – звон. И это… – он замялся, впервые за утро, и закончил ворчливо, глядя в сторону: – Хлеб у тебя правильный. Закваска добрая, а вот под холстом ты его передержал. Корка отмокла. В другой раз на решётке студи.
– Учту, – серьёзно сказал Тимка.
И разложил перед дедом роспись насечки.
Глава 19
– Пап. А зачем мы целый воз еды купили?
Гришка выдержал от силы версту. Я ждал этого вопроса раньше – он зрел в нём аж с села, как тесто под рушником, и вот подошёл.
– Купили и купили. Пригодится.
– Целый воз? – Гришка загнул пальцы и пошёл перечислять, бухгалтер маленький: – Муки восемь мешков. Солонины два бочонка. Сала круг… нет, два круга! Крупы, соли нашей три пуда, масла горшок… – пальцы кончились, он перешёл на вторую руку, – лука пара мешков, рыбы сушёной кучища, и пряников ты купил. Сахарных. Цельных два короба! Мы столько не съедим, пап. Даже я не съем.
– Даже ты. Страшно подумать.
– Ну па-ап!
Вчера в селе я и правда подчистил торг. Обошёл ряды с Саввой и двумя владычниками, тыкал пальцем, а за нами шёл сельский староста и всё пытался понять, к чему готовиться – к войне или к свадьбе. Муку я брал простую, добрую, солонину проверял сам – вскрывал бочонки, нюхал рассол. А у пряничного лотка застрял. Пряники были твёрдые, с сахарной поливой, торговка пекла их к ярмарке. Я забрал оба короба не торгуясь, и торговка перекрестила меня вслед.
– К знакомым моим едем, – сказал я. – В гости. А в гости с пустыми руками не ходят, ты сам знаешь.
– К знакомым… – Гришка наморщил лоб, соображая, кто из знакомых живёт в стороне от тракта, в лесах, и сжуёт восемь мешков муки. И вдруг подскочил на облучке: – С выселок⁈ Пап! Мы к выселковским едем, да⁈ К деду Пахому⁈ К Ерошке и Ульке⁈
– Тихо ты. – Я покосился на него. – Ну, к ним.
– УРА-А!
Восторг понёсся по каравану, как пожар: Гришка свесился с телеги и проорал новость девчонкам в возок, из возка высунулись три головы, от головной подводы обернулся Савва, и даже Всеволод, ехавший рядом верхом, поднял бровь.
– Выселки? – Всеволод повернулся в седле. – Погоди. Это те самые? Меркуловские беглые, которые тебя… – он повёл рукой, изображая не то сеть, не то дерюгу.
– Те самые, государь.
– Так. – Всеволод помолчал. – То есть воз еды – им. Оболенский мне про это болото все уши прожужжал: дознание, цепочка, человечишко торговый… На бумаге читал, со слов слушал. – Он покосился на меня. – А ты меня, стало быть, решил носом ткнуть. Живьём показать.
– Решил, государь. Бумага – она без запаха. А там… – я поискал слово, – там пахнет. Тебе понюхать надо, раз мы с тобой про людей решать собрались.
– «Понюхать». – Всеволод хмыкнул без веселья. – Ты хоть понимаешь, сказочник, что по Правде я этих твоих знакомцев должен Меркулову вернуть? Всех, с приплодом? Что я, туда войдя, закон свой собственный об колено ломаю – одним тем, что вошёл и смолчал?
– Понимаю. Потому и веду.
Всеволод посмотрел на меня. Потом отвернулся и стал смотреть на дорогу, напряжённо сопя.
– Змей ты, Веверин, – сказал он наконец. – Тебя Анна правильно обозвала, донесли мне… Ладно. Едем. Только уговор: я там – человек при тебе. Не князь. Погляжу без чинов, что там за жизнь такая, за которую ты глотку рвёшь.
– Слово в слово мои мысли, государь.
– И не подлизывайся.
К полудню дорога кончилась.
То есть она шла и дальше, но нам было с ней не по пути. Савва остановил караван у неприметного распадка, где в лес уходила тропа – если знать, что она тропа. Дальше телеги не провезти. Только ногами.
– Привал! – объявил я на весь караван. – Разгружаемся. Телеги и кони остаются здесь, при них охрана. Часть припаса тоже оставим. Потом придём с местными и они заберут остальное. Часть берём с собой, потому что с пустыми руками не ходят в гости.
Народ зашевелился. Владычники Саввы завьючивались привычно, молча, как делали всё. Гришка немедленно потребовал себе мешок побольше и получил котомку по росту – с пряниками, чем был утешен совершенно.
А потом я подошёл к возку девчонок и постучал в дверцу.
– Барышни. Выходим, приехали. И вот ещё что… – Я положил на приступок возка свёрток, приготовленный заранее. – Это вам. Переодеваться.
Наташа развернула свёрток первой.
Из свёртка явились: три пары портов, три рубахи, тёплые накидки, три пояска и сапоги.
Повисла тишина.
– Это… что? – спросила Наташа страшным шёпотом.
– Это порты, Наталья Сергеевна. Мужская одежда для ходьбы. Впереди пять вёрст болотной гати. Юбка на гати – это смерть. Там грязь, ветки, топляки. Так что – порты, рубаха, сапоги. Возок дальше не идёт.
– Я. Не надену. Штаны, – раздельно сказала Наташа.
– Тогда останешься при телегах с охраной.
– Но там же… там же выселки! Гришка сказал, там дети, и вы всем пряники, и вообще самое интересное!..
– Всё так.
– Это шантаж!
– Это гать, – сказал я. – С ней не поспоришь, я пробовал.
Наташа набрала воздуху для боя – и тут из возка прозвучал голос Ольги. Ольга смотрела не на меня. Она держала порты на вытянутых руках и разглядывала их спокойно и внимательно, как разглядывала всё на свете.
– А знаете, что самое смешное, – сказала она задумчиво. – Мужики в этом ходят всю жизнь. Пашут, воюют, по лесам лазят. А мы в юбках через лужи скачем и думаем, что так и надо. – Она перевела взгляд на Наташу. – Наташ. Там болото, поэтому Александр прав. Ты в своем платье уже через версту будешь выглядеть как драная кошка.
– Но это же… это же срам!
– Срам – это утонуть в юбке в пяти верстах от интересного.
Марфа всё это время молчала, прижав свою пару к груди, и наконец высказалась с глубоким крестьянским здравомыслием, которое в ней просыпалось всегда некстати для боярышни:
– А у нас в вотчине бабы на покос порты под юбку поддевают. Юбку потом снимают, и ничего. Никто ещё не помер.
– МАРФА!
– А чего? Удобно же…
Через четверть часа из возка, как из бани, по одной, вышли три барышни в портах и рубахах – и встали у дверцы, не зная, куда девать руки, ноги и всё остальное. Владычники Саввы дружно и очень старательно изучали верхушки сосен. Глашка, вышедшая следом – ей тоже досталась пара, и она единственная надела её без единого слова, – одёргивала на барышне рубаху и шептала «да хорошо, хорошо всё».
Хуже всех было Наташе. Наташа, которая не боялась орать на всю Арену, стояла с лицом свекольного цвета и держалась за поясок, как утопающий за соломину.
– Все смотрят, – прошипела она.
– Никто не смотрит, – сказал я. – Всем некогда. Вьючиться идите: ваши котомки у третьей телеги.
– Ещё и котомки⁈
– А ты думала, припасы сами дойдут?
И тут Всеволод, уже завьюченный – он взял себе пол мешка муки, как рядовой, и увязал его по-походному, привычнее иного обозного, – проходя мимо, оглядел наше воинство и сказал девчонкам чистую правду:
– Не красней, красавица. По болоту в портах ходить – ума палата супротив юбки. Я вон тоже не в горностаях иду. – Он поддёрнул лямки и добавил, подмигнув: – А кому срам – тот пусть сперва гать пройдёт, потом рассуждает.
– Вот, – сказала Ольга. – Умный человек сказал.
Умный человек крякнул и пошёл в голову колонны, а я последний раз оглядел хозяйство: два десятка вьюков, Савва с владычниками, Гришка с пряниками, три барышни в портах, Глашка.
Всего мы, конечно, не подняли.
Воз есть воз. Два десятка спин против сорока пудов – арифметика не в нашу пользу. Взяли самое нужное – муку, соль, сало, пряники, – а остальное осталось при телегах, под охраной.
– Завтра выселковые мужики выйдут и заберут, – сказал я Савве. – С волокушами. Твои пусть покажут, где стоим.
– Покажут. – Савва оглядел мой навьюченный отряд с высоты своего роста и хмыкнул в бороду. – Ну что, войско. Пошли, что ли. Я первым, боярин, – я эту тропу с закрытыми глазами теперь.
Первые время шли посуху, и шли весело.
Лес стоял майский, прозрачный, весь в птичьем гвалте, тропа вилась по сухим гривам, и девчонки, освоившись с портами, открывали для себя новый мир. Открытия сыпались из них каждые сто шагов.
– Ой. Ой! Это что за цветы? Синие которые?
– Пролеска это, барышня.
– А почему у нас в саду таких нет⁈ Глашка, запомни: про-лес-ка… А это кто стучит? Дятел⁈ Где⁈ Я никогда не видела дятла!
Наташа, только что умиравшая от срама, шла теперь впереди девичьего отряда и трещала без умолку. Порты были забыты. В портах, как выяснилось, можно было перешагивать через валежины, не путаясь, перепрыгивать ручьи и даже – она попробовала, воровато оглянувшись, – идти по бревну, раскинув руки. Мир, в котором всё это было можно, оказался ошеломительно велик.
Ольга шла молча, но глаза у неё работали. Она смотрела, как лежит свет между стволами, как поворачивается тропа, как Савва впереди читает лес, не глядя под ноги, – и время от времени останавливалась на два удара сердца, будто что-то про себя записывала.
Марфа шла ровно, по-крестьянски, экономя шаг, и единственная из троих несла котомку так, будто носила их всю жизнь. Городская барышня слезала с неё, как позолота, – под позолотой обнаруживалась добрая вотчинная порода, и порода эта в лесу была как дома.
– Грибы пойдут через месяц, – сообщила она мечтательно. – Тут белым быть, вон под теми ёлками. Место грибное.
– Ты-то откуда знаешь? – поразилась Наташа.
– Так видно же.
А потом лес кончился, и началась падь.
Она открылась сразу, за грядой. Рыжая, ржавая, до горизонта, – мхи, чахлые сосенки, чёрные окна воды. И через всю эту ржавь, теряясь вдали, шла гать. Две жерди, местами три, местами одна, на вбитых в топь козлах.
Разговоры кончились сами.
– Значит, так, – сказал Савва, оборачиваясь. – Идём по одному, след в след, дистанция три шага. С жерди не сходить, за руки не хвататься – только за шест, шесты сейчас раздам. Провалился – не барахтайся, ложись на мох и жди, вытянут. Бабы… – он глянул на девчонок и поправился: – Барышни – в середину колонны. Пошли с Богом.
Жерди пружинили, ходили под ногой, местами уходили под воду на ладонь, и чёрная вода при каждом шаге выдыхала из мха прелый болотный дух. Шли молча, слышно было только чавканье, скрип жердей и дыхание. Гришку я поставил перед собой и держал глазами каждый его шаг, но Гришка шёл, как белка, – ему-то что, в нём веса всего ничего даже вместе с пряниками.
На третьей версте случилось то, что должно было случиться.
Марфа – вот кто удивил: не Наташа, а именно основательная Марфа – ступила на кривую жердь, жердь повернулась, и Марфа с коротким «ой» ушла правым сапогом в окно между кочек. По колено, потом глубже – топь взяла сапог и повела, всерьёз, с тем спокойным чмоканьем, с каким болото делает всё.
– Стоять! Не дёргайся! – Савва обернулся через всю колонну. – Лечь ей помогите!
Дальше было быстро. Марфу распластали на мху, я и Всеволод – он оказался ближе всех – тянули её за руки, Глашка держала котомку, Наташа честно вцепилась в поясок и тянула тоже, болото чавкало и не пускало, а потом пустило – с горестным всхлипом, – и Марфа выехала на жерди, мокрая по пояс с одного бока.
Без сапога.
Все посмотрели на чёрное окно, где только что был сапог. Окно затянулось и стояло гладкое, как ни в чём не бывало.
– Сапог… – потерянно сказала Марфа. – Новый же…
– Считай, заплатила болотнику за проход, – утешил Всеволод, отдуваясь. – Есть такая примета: кого болото разуло, того признало. Дальше не тронет.
– Правда такая примета есть?
– Теперь есть, – сказал Всеволод.
Запасных сапог не было, зато у запасливого Саввы нашлись лапти – и последние две версты боярышня Голубцова шла в одном сапоге и одном лапте. Сначала девчонки давились смехом, потом смеялись в голос. Марфа и сама смеялась громче всех, и легче этого смеха на гати ничего не было.
А потом мхи пошли на подъём, под ногами затвердело, из ржави поднялась сухая грива с ельником – и Савва остановился.
– Пришли, – сказал он негромко. – Вон дозор ихний на ели сидит, Никишка вроде. Сейчас свистнет.
И точно – с ели ударил свист: два коротких, один длинный. Свой.
За гривой, на пологом склоне у ручья, лежали выселки.
Сначала нас встретил запах дыма, потом – Никишка.
Он ссыпался с ели, как куница, и понёсся к нам, на бегу теряя шапку, и орал он при этом так, что весь его дозор был уже без надобности:
– Боярин! Боярин приехал! Дядька Пахом! БОЯРИН!
Доорав до меня, он встал как вкопанный, вытянулся и попытался сделать серьёзное лицо – не вышло. Лицо расползалось в улыбке.
– Здорово, Никишка. Гонец ты знатный, слыхал я тебя версты за две.
– Дык я это… дозор же… – Он сиял и разглядывал нас всех разом. Савву, вьюки, девчонок в портах – на девчонках глаза у него слегка зависли, – Гришку. – А мы вас не ждали! А у нас всё хорошо! А Ждан ходит уже, во как ходит!
Выселки высыпали навстречу.
Они стекались от землянок, а я смотрел на них, и внутри у меня отпускало узел, который я, оказывается, таскал с самого отъезда. Люди уже были другие. Не те серые тени, что качались от ветра. Лица разгладились, глаза ожили. Мужики шли крепким шагом. Бабы – бабы шли любопытствовать, а не выживать, это разница, которую видно за сто шагов. И ребятня неслась впереди всех – и у ребятни уже проглядывались щёки. Настоящие круглые щёки, отъеденные на каше.
– Батюшка!.. Боярин!.. Живой, вернулся!..
Дед Пахом шёл последним – по чину. Высокий, белобородый, прямой, он подошёл, оглядел меня всего, от макушки до сапог, и сказал так, будто мы расстались вчера:
– Отощал в столице-то. Кормят там плохо, видать.
– Плохо, дед. Всё сам да сам.
– Оно и видно. – Он усмехнулся в бороду, и мы обнялись – коротко, по-мужски, под общий гомон.
А потом гомон стих, потому что народ разглядел, СКОЛЬКО мы принесли.
Вьюки складывали у большой землянки, и гора росла. Мешки с мукой, сало, соль, солоина… Выселковые стояли вокруг этой горы молча, и в молчании этом было что-то такое, от чего Наташа перестала улыбаться и тихо взяла Ольгу за рукав. Эти люди ещё помнили кору. Гора еды посреди выселок была чудом, и на чудо не галдят.
– Это чего же… это нам? – спросила наконец Дарья, моя первая помощница по раздаче.
– Вам, Дарья. И это не всё. При телегах ещё больше. Завтра мужики с волокушами сходят. – Я развязал верхний мешок. – А это вот – особая статья. Ну-ка, мелкота, строиться!
И достал короб с пряниками.
Ребятня выстроилась мгновенно – они у меня учёные, они порядок раздачи знают. Я пошёл вдоль строя, и в каждую пару ладоней ложился пряник. Твёрдый такой, глазированный, с петухом. Дети держали их двумя руками. Ерошка, первый мой знакомец, на пряник сначала долго смотрел, потом понюхал, потом лизнул глазурь и зажмурился. Улька рядом повторила и расплылась в счастливой улыбке.
– Сладкий, – сообщил он строю потрясённо. – Слаще ягоды!
Строй загудел и рассыпался. Гришка, раздававший со мной рядом, был немедленно окружён и утащен ребятнёй показывать, где у них теперь качели, – Фотий смастерил. Сам Фотий, кстати, уже тискался с владычниками и гудел Савве в ухо доклад.
Всеволод стоял у края толпы.
Он, как уговорено, был человек при боярине. Его никто не замечал, и это его устраивало. Он смотрел. Я видел, как его глаза бегают по землянкам, по многократно чиненной одёжке и единственному на все выселки железному котлу. Он смотрел, как Дарья бережно, горстями, пересыпает муку из мешка в берестяной короб – и как у неё дрожат руки. Он всё это видел, Государь всея Севера, и лицо у него делалось всё неподвижнее.
– Батюшка-боярин, – Пахом тронул меня за плечо. – Пошли в тень, что ли. Обед соберём, какой есть. Небогато у нас, не обессудь – да теперь хоть не стыдно: твоими же харчами кормить будем.
– Твоими, дед. Что на вашей земле сварено – то ваше.
– Земля-то не наша, – сказал Пахом без жалобы. – В том и всё горе, боярин. Ну, пошли, пошли. Ушицу бабы с утра ладили, будто чуяли.
Обед накрыли на воздухе, у большой землянки. Стол был сытный и нищий разом. Уха из плотвы и окунька, густая, с моими брикетами – я узнал свой «Железный запас», разведённый в котле по всем правилам. Молодец Дарья, научилась. Каша полбяная, щедро сдобренная – салом уже нашим, с воза. Хлеб – ржаной, тяжёлый, но настоящий хлеб, не кора. Лук зелёный с огорода. Да и всё.
Для них это был пир.
Девчонок усадили как дорогих гостей, и Наташа – умница, ни словом, ни бровью не повела – нахваливала уху так, что бабы за дальним концом рдели. Марфа в своём лапте была среди выселковых уже своя. Она успела и про грибные места спросить, и про огород. Ольга ела молча и внимательно всех рассматривала.
А Всеволода посадили с мужиками.
Так вышло само. Человек при боярине, значит место ему по чину среди простых. Он сел, и ел ушицу деревянной ложкой, молчал, и слушал. А разговор за столом шёл своим ходом, и я его чуть-чуть подталкивал.
– Ну что, дед, – сказал я Пахому. – Спрашивай. Вижу же, что спросить хочешь.
– Хочу. – Пахом отложил ложку. – Как оно там, в столице, боярин? Ты говорил, что закон ломать пойдёшь. Про нас, про тяглых. Сходил?
Стол затих. Ложки легли. Все смотрели на меня. Все, кроме Всеволода, который смотрел в ушицу.
– Сходил, дед. Скажу как есть. Стену эту я расковырял, но не сломал. Дело сдвинулось, но поспорил я с боярами жёстко. Государь наш слово про людей услышал и, я так понимаю, услышал крепко…
– Государь-то, может, и услышал, – вздохнул Пахом. – Государь у нас, сказывают, не злой. Да только где Государь, а где Меркулов. До Бога высоко, до Князя далеко, а меркуловские ловчие – вот они, за падью. Князь, он что ж… он один, а бояр вон сколько. Сожрут они его с этим законом, помяни моё слово.
– Не сожрут, – сказал я. – Подавятся.
– Твоими бы устами. – Пахом покачал головой. – Ты не серчай, боярин. Мы тебе верим, ты за нас глотку рвёшь, это мы поняли… А только сидим-то мы всё одно в болоте. Третий год. И покуда в столице законы пишут, у нас тут двое прошлой зимой…
Всеволод ел ушицу, не поднимая глаз, и только желваки у него ходили – я видел, я один за ним и следил.
И тут к нему подошёл Ерошка.
Ерошка свой пряник не съел. Он его берёг. Держал двумя руками, обгрызенный с одного угла, и слонялся вдоль стола, потому что уже наелся и делать ему стало разу нечего. Он вдруг встал напротив хмурого бородатого дядьки, который один за всем столом молчал. Постоял, посопел. И протянул пряник.
– На, – сказал Ерошка. – Кусай.
Всеволод поднял глаза.
– Это чего это ты, – сказал он не своим голосом.
– Кусай, – твёрдо повторил Ерошка. – Ты грустный сидишь. А он сладкий. Слаще ягоды! Я с того боку кусал, а ты с этого кусай, там петух целый.
Государь всея Севера смотрел на пряник в тощих детских руках. На обгрызенный угол. На целого петуха – горсть медяков за всё детское счастье этих выселок. И протягивал его Всеволоду ребёнок, которого по закону его державы полагалось изловить и вернуть Меркулову. С приплодом – так это писалось в грамотах. Приплод – вот он, стоял на майской земле и делился самым сладким, что ел за свои пять лет.
Всеволод наклонился и откусил. С того боку, где петух.
– Сладкий, – сказал он хрипло.
– А я что говорил! – просиял Ерошка и умчался.
Всеволод сидел с куском пряника за щекой, ну а я смотрел, как у Государя всея Севера ходит кадык – вверх-вниз, вверх-вниз, – и понимал, что до взрыва осталось недолго.
Грех на мне, потому что я его и взорвал. Я видел, что человек кипит, и вместо того, чтобы снять котёл с огня, я подкинул дров. Повар я в конце концов или кто.
– Ты, дед, на Государя-то зря грешишь, – сказал я Пахому через стол, ложкой этак поводя. – Государь у нас мужик что надо. Умный, злой в работе, людей видит насквозь. Одна беда – мягковат с боярами. Меркуловы всякие ему на шею сели, ноги свесили, а он терпит. Добрый потому что. Сожрать, говоришь, могут? Могут. Доброго – отчего не сожрать…
Ложка государя легла на стол. Очень аккуратно легла.
– Да мы что ж, – вздохнул Пахом, – мы разве в укор. Оно понятно. Где ж ему одному супротив всех. Царство большое, до всякого болота рук не дотянешь. Мы уж тут как-нибудь. Притерпелись…
– Притерпелись они, – сказал я. – Слыхал, мил человек? – Это я уже Всеволоду хмурому, с пряником за щекой. – Люди третий год в болоте сидят, детей хоронят, а на Государя не ропщут. Понимают, что занят человек. Бояре у него, Дума у него. До людей ли тут…
– Веверин, – сказал он тихо.
– Чего?
– Ты знаешь чего.
– Не знаю. Я говорю: хорошо, что люди у нас терпеливые. Другие бы на их месте…
– ХВАТИТ.
Он будто вырос из-за стола. Лавка под ним отъехала, стол дрогнул, миска с ухой плеснула через край, и над выселками, над всем этим тихим обедом, поднялся во весь рост злой, широкий, бородатый мужик, которого до этой секунды здесь не замечал никто.
– Хватит, – повторил Всеволод уже тише, и от этого «тише» стало только страшнее. – Наслушался. Ты, Веверин, своего добился, – умолкни теперь. А вы… – он повёл глазами по столу, по замершим лицам, – вы слушайте меня. Я – Всеволод. Князь ваш. Тот самый, до которого далеко.
Стало так тихо, что слышно было ручей за землянками.
Первым сломался Никишка – он просто сполз с лавки вниз, под стол, как в окоп. Бабы у дальнего конца закрестились. Дарья прижала ко рту угол платка. Мужики окаменели кто с ложкой, кто с хлебом, и лица у них были такие, будто посреди обеда с неба сошла гроза и села за стол – а она, собственно, и сошла, и сидела тут с самого начала, ела ушицу.
Дед Пахом поднялся первым.
Он встал, вышел из-за стола и опустился на колени. За ним, ломаясь, как трава под ветром, пошли вниз все выселки: мужики, бабы, ребятня, не понимающая, но повторяющая за большими. Стоял только Ерошка – он смотрел на грустного дядьку, который оказался грозой, и хлопал глазами.
– Государь… – Голос у Пахома сел. – Прости, Государь. Не признали. Говорили при тебе… лишнее говорили, дурное…
– Правду вы говорили. – Всеволод вышел из-за стола. – Встань, старик. Встань, кому сказано, не для того я сюда болотом шёл, чтобы вы мне тут коленями грязь месили. ВСТАТЬ ВСЕМ!
Выселки поднялись.
– Правду говорили, – повторил Всеволод, и пошёл вдоль стола, как ходил, наверное, по своим полкам. – До Князя далеко. Верно. Три года вы тут гниёте – а я в столице законы блюду. Хорошие законы, старые. По этим законам вас, – он ткнул пальцем в Пахома, – надо Меркулову вернуть. – Палец пошёл дальше и остановился на Ерошке. – Вот с этим приплодом, который меня пряником кормил. По зако-о-ну.
Он выговорил это слово так, что оно хрустнуло.
– Я это болото ваше на бумаге сто раз читал. Бумага – она гладкая. А сюда пришёл – тут, вишь ты, дети. Тут пряник мне дали, с петухом. – Всеволод остановился против Пахома и договорил глухо: – Закон, старик, который вот его, – кивок на Ерошку, – велит с собаками ловить, как зайца, – это не закон. Это грех, в грамоту переписанный. И я его перепишу. Слово моё княжье, при всех: перепишу. Дума ляжет поперёк – через Думу перешагну.
– Государь… – Пахом смотрел на него снизу вверх, и по щеке старика, по белой бороде, ползло мокрое. – Государь, да разве ж мы…
– Но это – потом, – отрезал Всеволод. – Закон переписывать время нужно, а у вас его нет. Вас за год либо ловчие сыщут, либо болото доест. Потому слушай мою волю, староста. – Он выпрямился. – Собирайтесь. Все, до последней души. Забираю вас отсюда – сам, своей властью, под свою руку. Поедете на земли Соколовых, к Святозару Игоревичу. Земля у него добрая, работы вдосталь, и туда ни один меркуловский ловчий носа не сунет. Гридней пришлю с подводами – они вас и выведут, и довезут.
– А… – Пахом задохнулся. – А Меркулов? Он же… челобитную же… сманивание…
– Что – Меркулов? – Всеволод повернул голову, и вот тут я увидел на лице Государя всея Севера такую улыбку, что я уже Меркулову сочувствовал. Хотя вру. не сочувствовал ни капли. – Пусть пишет челобитную. На меня. Я его сам вызову – потолковать. Про порубки его потолковать, про батоги… Про то, отчего это у доброго хозяина люди в болото бегут и кору едят. Большой разговор у нас выйдет, у меня уж и Оболенский к нему готов. – Он обвёл глазами выселки. – Не он с вас – я с него спрошу. Всё. Сказано.
И тогда выселки заплакали в голос. Бабы выли, обнявшись, мужики отворачивались и давили глаза кулаками, Дарья сползла на лавку и качалась, прижав платок, Никишка ревел под столом, уже не прячась. Три года болота выходили из них этим воем и остановить это было нельзя, да и не нужно.
Девчонки плакали все три, не скрываясь. Глашка – в голос. Гришка стоял рядом со мной, шмыгал и держал меня за рукав.
А Ерошка подошёл к Всеволоду, держа притихшую Ульку за руку, и дёрнул его за полу:
– Дядь. А дядь. Ты чего всех напугал? Ты не бойся, они добрые. Хочешь, я тебе ещё откусить дам?
– Хочу, – сказал Государь всея Севера и сел перед ним на корточки.
Вечером, у малого костра, когда выселки угомонились и в землянках догорал последний шум сборов, Всеволод сидел рядом со мной, смотрел в огонь и молчал.
– Ну, – сказал он наконец. – Доволен, змей?
– Доволен, государь.
– Специально ведь вёз. На детей рассчитывал, на землянки эти… – Он покатал в пальцах уголёк, как Первуша когда-то. – Знал, что не выдержу.
– Знал, – сказал я. – Ты прости, государь. По-другому было нельзя. Ты от земли оторвался. не видишь что происходит. Теперь вот увидел. И это только одни из…
Всеволод помолчал.
– Не проси прощения, – сказал он. – За такое – не проси. Ты мне сегодня показал, зачем я вообще князь. Я, веришь, забывать начал – за Думой, за грамотами… – Он бросил уголёк в костёр и поднялся. – Всё. Спать. Завтра дел много: гонца к Соколову, гридней сюда, Оболенскому депешу… И вот ещё что, Веверин.
– Да, государь?
– Пряники эти. Возьмёшь мне таких в столицу. Короб. – Он помолчал и добавил совершенно серьёзно: – Буду Думе раздавать. Может, хоть слаще станут.




























