444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 17)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Тишина сделалась звонкой.

– Жеребец каурый, – сказал вдруг Савелий Кузьмич. Сказал сам себе, негромко, но услышали все. – А я-то голову ломал, чей жеребец у ольх топчется. Думал, проезжие…

– Конь застоялся! – Мещерский даже не моргнул. – Пасётся где привык, скотина же. Это теперь что, коня моего судить будем? Государь, да что ж это…

– Коня не будем. – Я шагнул ближе. – Пойдём дальше. Ты на Совете лист взял, своею рукой. По листу за тобой – скупка солода и ячменя, весь хлебный корень нашего дела. Срок идёт. Скуплено – ничего. Я спросил тебя нынче утром – ты сказал «погодить решил». А теперь ответь при Государе: чего годил? Чего ждал-то, Аристарх Игнатьич?

– Осторожность хозяйская! – Он уже подрагивал, но держался. – Дело новое, неверное, кто ж знал…

– Врёшь. Ты – знал. Ты один в округе знал наверняка, что годить стоит. – Я загибал пальцы, не торопясь. – Ты годил с солодом. Ты уговаривал хозяина продать медь – за полцены, по-соседски. Ты по всей округе сказывал, что боярин Веверин мёртвый – а откуда бы тебе знать такое наверняка? И всё это вместе, боярин, осторожностью назвать нельзя. Ты ждал. Ждал, что хозяин не вытянет. Что ссуда его задавит к осени, дело помрёт, медь уйдёт тебе за бесценок, а там и двор. Ты на чужую смерть ставку сделал, Аристарх Игнатьич, как на торгу ставят. Вот твоя осторожность, вся.

– Домыслы! – Голос у него сорвался на петуха, и он сам это услышал, и испугался этого больше, чем слов. – Складно плетёшь, боярин, да где свидетель⁈ Кто видел⁈ Кто слышал⁈ Пусть выйдет вот сюда и в глаза мне скажет! Нету такого? То-то же! Слово твоё против моего, а я…

– Свидетель есть, – сказал я. – Только он тебе без надобности. Тебе надобно другое – знать, ЧТО он слышал. Изволь. Третьего дня, в бане, ты говорил вот что. – Я говорил медленно, с расстановкой. – «Потерпи, Грушенька. Недолго осталось. Боярин ихний мёртвый, верные люди сказывают».

Мещерский стоял. Улыбка ещё держалась на нём, но уже отдельно от лица.

– «Ссуда твоего дурня к осени задавит. Медь я у него за полцены возьму. А там, глядишь, и двор весь».

По двору прошёл грозовой гул. Бабы крестились. Клим смотрел на Мещерского, стиснув кулаки.

– Продолжать, Аристарх Игнатьич? – спросил я. – Там дальше есть. Про то, чего ты Грушеньке наказывал – за чем глядеть, чтоб добро не пропало.

– Брехня… – прошелестел он.

– «Гляди только, чтоб дурень твой раньше сроку чего с собой не сотворил. С покойника и взять нечего». – Я дал тишине доесть это до конца. – А потом смеялись вы с этих слов. Веселились.

– Склад… складно, – выговорил Мещерский. Его трясло, но за наглость он держался, как за последнюю жердь над омутом. – Складно сложено, боярин! Только слова это. Голые слова! Грамоты нет, свидетеля нет. Кто слышал – пусть выйдет сюда и в глаза мне скажет! Нет его? То-то. Не было ничего, а под меня копают. Дело моё отнять хотят, государь, вот и вся ихняя правда!

– Откуда ж я тогда слова твои знаю, Аристарх Игнатьич? До буквы, с голоса твоего?

– А у Синдиката, видать, не только глаза и уши. – Он уже юлил зло, в открытую. – У Синдиката, видать, и сочинители добрые!

– Ладно. – Я кивнул. – Свидетеля тебе, стало быть. Только ты не понял, боярин. Я ведь не тебя убеждаю. – И я повернулся к Аграфене. – Я ей пересказываю. Ты вслушайся, хозяйка, там про тебя есть. Медь – за полцены. Двор – весь, следом. Себе считал, до полушки, вслух считал, при тебе. А тебе он что в той бане сулил – за то, что ты ему мужнино добро подносишь? Венец сулил? Терем? – Я помолчал. – Двор он без тебя считал, Аграфена Тихоновна. Ты у него в том счёте не хозяйка будущая. Ты у него отмычка. Отмычку, как замок открыт, знаешь, куда девают?

Аграфена медленно поворачивала голову к Мещерскому.

– Груша. – Голос у того сел. – Груша, не слушай. Стравливает он нас, нарочно стравливает, молчи… молчи, дура!

Вот это слово и стало последним. Так она может и не раскололась бы, а оскорбление добило.

– ДУРА⁈ – Аграфену сорвало, как с привязи. – Это я у тебя дура⁈ Ах ты ж гнида сдобная! Да ты ж мне в уши лил! «Продай его медь, Грушенька, надоумь, да ссуду закрыть не дай, да потерпи, недолго ему»! Кто про полцены считал⁈ Кто про двор⁈ А теперь – дура⁈ Я тебя, кобеля, в дом пустила, а ты меня – под Государя⁈

– Молчи! – Мещерского понесло следом, уже без руля. – Сама молчи! Сама в баню бегала, никто не тащил! Сама про муженька выла – скорей бы, мочи нет с блаженным! Государь, вот! Вот она, слыхал⁈ Её слова, её умысел, она наводила!..

– МОИ⁈ А кто говорил – с покойника взять нечего⁈ Кто⁈

Они грызлись посреди двора, топя друг друга, вываливая сроки, слова и умыслы, и каждое слово было признанием. При Государе, церкви, и при полном дворе свидетелей. Записывать не требовалось. Слышали все. Дворня стояла белая, девки у поварни ревели в голос, Савва смотрел на грызню с лицом человека, который за жизнь навидался всяких грехов.

А Ерёма Гаврилыч смотрел молча – и с каждым их словом делался не серее, а прямее. Тридцать лет он жил с выдуманной женой. Ему сейчас показывали настоящую и её было не жалко.

– Довольно, – сказал Всеволод.

Они заткнулись оба на полуслове.

– Признание слышали все. – Государь обвёл двор глазами. – Суд мой короткий. Ты, Мещерский. За прелюбодеяние с мужней женой и за бесчестье дому платишь Ерёме Гаврилычу Засекину две тысячи серебром. До жатвы, всю. Не заплатишь в срок – возьму вдвое, и возьму сам. И запомни, что скажу. – Всеволод шагнул к нему, и Мещерский вжал голову в плечи. – Вы человечьей смерти ждали и дни считали. За ожидание я не сужу – за него Бог тебе судья, и не завидую я тебе на том суде. Но если б умысел ваш делом стал – висеть бы тебе, боярин, на твоих же воротах. Помни это до самой смерти, она у тебя теперь долгая будет.

Мещерский аж с лица сбледнул. Две тысячи сумма-то немалая. По миру пойдёт.

– А теперь слово Синдиката, – сказал я. – За твои махинации я выгоняю тебя из дела вон и о том нынче же будет отписано всем родам – с причиной, слово в слово. Солодовое дело твоё с нынешнего утра передано. – Я повёл рукой. – Ерёме Гаврилычу Засекину. Будешь теперь через плетень глядеть, как сосед твой подымается – на деле, которое ты хоронил. А всем прочим, кто решит годить, выжидать да чужую смерть высчитывать, я сообщаю: у Синдиката везде есть глаза и уши.

– Радко, – сказал Всеволод. – Двоих ему. Проводить до рубежа его земли. Гостевание кончилось.

Мещерского подняли под руки и повели. Он не оглянулся ни разу – ни на неё, ни на двор.

– Теперь ты.

Аграфена стояла посреди двора, простоволосая, но Всеволод не успел сказать дальше, потому что вперёд шагнул Савва.

– Дозволь, государь, слово церкви.

Он вышел огромный и чёрный, и встал над ней. Она съёжилась под его тенью.

– Блудница в дому – что гниль в срубе, – сказал Савва негромко, только от голоса его стыла кровь. – Сруб ещё стоит, а нутро уже съедено. Тридцать лет ела. Мужа при живом теле отпевала, смерти его ждала, как праздника, и хахаля на мужнино добро наводила. Такое, государь, епитимьёй не выводится. В обитель её на покаяние, до конца дней. Церковь просит пострига.

– По-стри-га?.. – Аграфена вытолкнула это по складам. До неё дошло сразу и всё. – В монастырь⁈ Меня⁈ – Она заозиралась, ища хоть одного человека, кто её поддержит, и не нашла ни одного. – Люди добрые!.. Доченьки! Любаша!

На крыльце стояли дочери.

Они выскочили, видно, на крик, в середине грызни – и слышали всё. Любаша держалась за столб, белая, как её рукоделие. Веруша зажимала рот обеими ладонями. И ни одна не двинулась с места.

– Доченьки… – Голос у Аграфены лопнул.

– Погоди, Савва, – сказал Всеволод. – Просьбу церкви я слышал, и она по грехам. А только в обители грех спрячется. Стены его от людей укроют, и будет она там жить-поживать черницей, и никто ничего не узнает… Нет. – Он повернулся к Аграфене. – Суд мой такой. Брак ваш с Ерёмой Гаврилычем – расторгнуть, на то воля его и право его, церковь подтвердит. Поедешь к родителям своим или к братьям приживалкой, нынче же. В чём стоишь – в том и поедешь. Добро здешнее нажито не тобой, а что отец твой за тобой давал, муж вернёт родственникам до полушки, по закону, он человек честный, не тебе чета. Телегу дам казённую. И при родительском храме будешь нести епитимью – какую церковь положит и сколько положит.

– Положит, – сказал Савва. Он смотрел на неё сверху, и было в его голосе что-то такое, отчего «постриг» задним числом показался милостью. – Церковь положит щедро. А чтоб тамошний батюшка в усердии не ослаб, я ему отпишу сам. Своею рукой. Подробно отпишу, Аграфена Тихоновна. Всё как есть. И про баню, и про сроки, и про то, чего вы с хахалем ждали. Пусть духовный отец знает, кого ему Господь на пастырский труд послал. И родителям твоим то письмо прочтут. При тебе.

Вот тут она и поняла.

Монастырь бы её спрятал, а тут её повезут домой, в село, где она выросла, где её подруги живут. Повезут в одном платье, разведённую, с письмом. И жить ей там до смерти – у всех на глазах, под епитимьёй, ходить в храм на глазах у всех. Каждый день.

– Государь… – прошептала она. – Лучше в монастырь… Христом-богом… в монастырь лучше…

– Знаю, что лучше, – сказал Всеволод. – Потому и нет… Муж! Ерёма Гаврилыч. По Правде за тобой последнее слово. Скажешь что?

Двор повернулся к Ерёме.

Он стоял всё там же и смотрел на женщину посреди двора. Потом сказал – тихо и без единой трещины в голосе:

– Дочери останутся при мне. Это первое. – Он помолчал. – А второе… Иди, Груша. Иди с Богом.

И отвернулся.

Не было в этом ни мести, ни слёз, ни последнего упрёка, которого она, подобравшись, ждала. Он просто повернулся к ней спиной и стал смотреть туда, где у навеса горел огонь и звенела о глину струя. По тому, как обвисла посреди двора Аграфена, я понял, что страшнее этой спины ей сегодня не показали ничего.

Телега выкатилась со двора уже в сумерках.

Аграфена сидела в ней спиной к лошади, в одном платье, простоволосая. Дворня не вышла провожать. У ворот телега поравнялась с крыльцом. Аграфена вскинулась было – «доченьки» – но Любаша отвернулась первой, а Веруша не отвернулась. Веруша сорвалась с крыльца и припустила через весь двор, к отцу. Уткнулась ему в грудь, и заревела в голос.

Ерёма Гаврилыч обхватил её, неловко, гладил по голове, и смотрел поверх – на ворота, за которыми растворялась в сумерках казённая телега.

– Ну буде, буде… – гудел он. – Чего ты. Я ж тут. Я никуда.

А у навеса звенела струя, и слышно было как в людской Гришка рассказывает Фимке про турнир.

Глава 25

– Ну, – сказал дед Велишка. – С Богом, что ли.

Он стоял у вешняка, положив руку на подъёмный рычаг. Утро было ясное, тихое, и у мельницы собралось всё Замошье, принарядившиеся, как к обедне. Никто их не звал. Сами пришли, с рассветом, и стояли теперь полукругом, и молчали так, что слышно было, как возится вода под запрудой.

Тимка кивнул.

Дед потянул рычаг. Вешняк пошёл вверх, вода ударила в лоток, пробежала по нему и легла на колесо.

Колесо охнуло.

Оно стронулось с деревянным стоном, словно с печи встал старик. Плицы зачерпнули воду, слили, зачерпнули снова. Стон перешёл в скрип, скрип – в ровный мокрый гул, и по мельнице, от колеса через вал, через сухое дерево снасти, прокатилась дрожь. Шестерни, веретено, жернова под кожухом, бурат на своём валу стронулись, залязгали, заскрипели и пошло.

Замошье на берегу перекрестилось.

– Пошла-а… – выдохнул кто-то из баб. – Матушка… пошла-а!

А дед Велишка стоял у вешняка, держал руку на рычаге и слушал. Брови его замерли неподвижно, глаз под ними было не разглядеть. Он слушал свою мельницу всем телом, и губы его шевелились. Тимка не стал подходить. За эти три дня он выучил, когда к деду можно, а когда дед разговаривает со снастью, и мешать нельзя.

Три дня эти Тимка потом вспоминал, как одну длинную смену.

Начали работу с камней. Отцов бегун, запасной камень, о котором дед обмолвился в первый вечер, лежал в клети под соломой и весил он пудов сорок. Тимка прикинул и загрустил: вдвоём не взять, хоть лопни. А наутро у мельницы стояли мужики с вагами и катками. Старший из них, кряжистый Данила, сказал, глядя мимо:

– Ты это… Пахом сказывал, камень катать надо. Ну так мы покатаем. Чего стоять-то.

К полудню мужиков было восемь. Отцов бегун выкатили, подняли воротом, уложили на станок. Дед ходил вокруг камня, трогал его ладонью и был почти ласковый. А вечером в дверь мельницы просунулась Лукерья Пахомовна с корзиной:

– Работнички! Вечерять идите, простынет!.. – И тише, Тимке: – Я на всех наварила. Ты мужиков-то корми, они хоть и бесплатно пришли, а брюхо у них платное.

Насечку били два дня, и это была дедова наука.

Насечку нужно было бить по Сашкиной росписи, борозду к борозде. Такое мог сделать только дед, и больше на сто вёрст никто. Он сел к камню с насекальником, примерился, ударил – и Тимка увидел, как из-под инструмента выходит ровная, как по нитке борозда, одна к одной. Руки мастера работали.

– Гляди, – говорил дед, не оборачиваясь. – Угол держи вот этак. Перекосишь – камень рвать будет, а не резать. Мука горелая пойдёт… Да не так держишь! Дай сюда. Вот так. Понял, нет?

– Понял, дед.

– Ни хрена ты не понял, у тебя рука поварская. Ну да ладно. К старости выучишься.

Бурат собирали на третий день, всей артелью, – артель к тому времени завелась сама собой. Приходили мужики – кто с топором, кто просто так, постоять, и оставались. Плотничал дед страшно. Он материл каждую доску, но из-под рук его барабан вышел ровный, лёгкий, ходкий. Привод тянули по-дедовски – шестернёй на промежуточный валок под сходнями, – и когда валок первый раз провернулся от колеса, дед хмыкнул в бороду и сказал «ну то-то». Это была высшая похвала, какую тут слышали.

А шёлк натягивали при всей деревне.

Тимка разворачивал отрез у мельницы, на свету, – и у плетня немедленно собрались бабы. Шёлк шёл по рукам барабана, ложился, светился насквозь, ну а женщины смотрели на это, как на чудо.

– Батюшки… Это ж на сарафаны такой…

– Кому сарафаны, а кому сито, – отвечал дед важно, придерживая ткань. – Понимать надо. Через этакое сито, бабоньки, мука пойдёт – царям на стол. Я сказал.

Тимка тогда спрятал улыбку в ворот. Ещё недавно дед орал ему «в печку твою грамоту». Теперь дед говорил «я сказал» и выходило, что всё это дед лично и придумал. Ну и пусть. Сашка учил: мастеру отдай славу – работу он тебе вернёт вдвое.

Зерно замочили загодя, с вечера второго дня. Рожь и пшеницу – пшеницы три мешка привёз Пахом, и привёз её средь бела дня, в открытую, через всю деревню, с прямой спиной. Десять лет возил затемно, огородами. Теперь ехал и кланялся встречным.

…– Тимофей! – Дед у вешняка обернулся. – Чего встал? Засыпай!

И Тимка понёс первый мешок.

Отлежавшееся зерно текло в ковш и пахло мокрой шкуркой. Дед сам развёл камни на первый помол – на зазор, который они вчера до хрипа мерили щепой, – сам пустил засыпку. Жернова взяли зерно. Звук пошёл мощный. В жёлоб побежала первая рушенка. Была она серая, лоскутная, пополам со слезшей шкуркой. Дед поймал горсть, растёр, понюхал.

– Шкурка как слазит, – доложил он всем сразу и никому. – Мокрая потому что. Соображают в столицах, чего уж…

Рушенка пошла в бурат.

Барабан принял её, повернулся и шелестяще запел. Сквозь него сыпалась в сусек белая крупка, а шкурка бежала по наклонному шёлку дальше и сходила с конца в свой короб, и всё это делалось само – от воды, без единой бабьей руки с решетом.

Деревня в дверях мельницы стояла молча. Слышно было воду, жернова и шёлковое пение бурата.

– Это что ж… – Данила снял шапку, зачем-то поглядел в неё и надел обратно. – Это она сама, что ли?.. И сеет сама⁈

– Сама, – сказал дед Велишка.

Он стоял посреди своей мельницы и держал в горсти белую крупку.

– Десять лет, – сказал он негромко, в шум воды. – Десять лет, Тимофей, мне вся волость в спину смеялась: дурень, мёртвое мажет… – Он разжал горсть, и крупка потекла меж пальцев. – А она вон. Живая. Дождалась.

И отвернулся к засыпке.

– Ну, чего встали⁈ – рявкнул он на дверь, на всю замершую деревню. – Невидаль им! Мешки таскай давай! До вечера всю отлёжку смолоть надо – завтра новую делать будем!

* * *

Камни сводили с утра.

Дед мерил зазор щепой, которую сам же вчера расколол на восемь толщин. Тимка крутил подъёмный винт по четверти оборота. Велишка слушал, командовал пальцем – тоньше, ещё, стой.

– Будет, – сказал наконец дед. – Засыпай.

Вчерашняя крупка потекла из ковша на камни. Белая, чистая, без единой шкурки – бурат своё отработал честно. Жернова взяли её, и звук пошёл новый – тонкий шелест, от которого у Тимки поднялись волоски на руках.

С жерновов потекло в бурат. Барабан запел и у дальнего рукава, над первым сусеком, поднялось белое облачко.

Тимка подошёл первым, но руку в сусек не опустил. Отступил на шаг. Сначала должен был это сделать дед – по всем законам, людским и Божьим, – и дед это понял, глянул на него из-под бровей и сам подошёл. Опустил руку по запястье.

Поднял горсть к свету.

Мука стекала с пальцев дымом. Она была белая – не как снег даже, а такая, что в Замошье этому и сравнения не держали. Свет из оконца проходил сквозь её струйку насквозь.

Дед молчал. Деревня в дверях молчала тоже, и слышно было только воду, жернова да шёлковое пение бурата.

– Отец мой говорил… – начал Велишка и бросил. Пожевал губами. Растёр щепоть у уха, послушал, как скрипит – а скрипела она, как снег в крещенский мороз. Потом повернулся к Тимке и сунул ему горсть под нос. – На. Погляди, повар. Твоя.

– Наша, дед.

– Ну. Наша. – Брови дрогнули и встали на место. – Складно звучит, зараза.

И отвернулся дальше процесс контролировать, а Тимка стоял с белой горстью и думал, что вот ради этой минуты, пожалуй, стоило терпеть и фроловы улыбочки, и степановский ржач, и дорогу.

Потом было то, что Тимка про себя назвал торгом, хотя никто ничего не продавал.

К сусекам пустили деревню – поглядеть, – и у четырёх ларей тут же сделалось толковище. Пахом стоял над крупчаткой и шевелил губами, считая. Данила мял в пальцах второй сорт, нюхал обдирную, совал нос в короб с высевками.

– Это, стало быть, как же, – допытывался он у деда. – Это всё – товар? Всё четыре?

– Всё четыре, – важно отвечал Велишка. – Белая – князьям. Вторая – тебе, дурню, на пироги, она супротив колычевской всё одно царица. Обдирная – на всякий день. А высевки твоей свинье, и свинья тебе спасибо хрюкнет. У нас, брат, отныне ничего не пропадает. Я сказал.

– А белой цена?..

– Втрое против простой, – сказал Тимка. – Для начала. И брать будут в очередь, всю, сколько намелем.

Пахом перекрестился на сусек, как на образа.

Лукерья Пахомовна выпросила горсточку – просто подержать, – держала её в ладонях бережно, как цыплёнка, и отойти от ларя не могла долго.

Молоть кончили к сумеркам. Вешняк опустили, вода ушла с колеса, мельница вздохнула и стала. Деревня разбрелась по дворам, гудя, как улей после роёвки. А Тимка отсыпал белой муки в чистый мешочек, взвесил его на руке и пошёл за дедом в избу – он теперь жил у Велишки, со второго дня, когда дед буркнул «чего по старостам мыкаться, изба большая», и это было высшее доверие, какое тут выдавали.

Изба у деда была прибрана по-мужски. Голо, чисто, пусто. В красном углу теплилась лампадка, под ней на полке стояла прялка без кудели – бабкина, понял Тимка, и спрашивать не стал.

– Опару ставить буду, – сказал он, выкладывая мешочек. – Из нашей. К утру подойдёт, утром испечём. Поглядишь, как я тесто веду, – сам просил.

– Просил. – Дед уже тащил с полки квашню. Квашня была отмыта до белого дерева. Готовился, значит, с обеда ещё. – Ставь. Только гляди у меня, пирожник. Муку не переводи. Она у нас теперь… – он поискал слово, – казённая.

Тимка достал из сундучка горшок с закваской, отвернул холстину. По избе пошёл тот самый дух. Дед потянул носом раз, другой. Наклонился к горшку.

– Это чем же у тебя пахнет? – спросил он подозрительно. – Не нашим чем-то.

– Закваска. Ей сто лет, дед. Мне её мастер подарил, южанин, на турнире. Его прабабка её через горы несла, когда сюда перебирались. С тех пор живёт.

– Сто лет… – Велишка поглядел на горшок с новым выражением. – Это ж она старше меня выходит. – Он помолчал и добавил строго: – Тогда на стол не ставь, на столе сквозит. Вон на припечек её, там ровно. Старых – беречь надо.

Опару Тимка затворил на крупчатке, и дед висел над квашнёй весь замес. Надзирал. Про воду спросил, почему тёплая, а не горячая. Про соль спросил, отчего погодя. Один раз не выдержал, ткнул пальцем в тесто и долго растирал взятое между пальцев.

– Шёлковое, – вынес он. – Ишь ты. Из моей муки – шёлковое… – И тут же спохватился: – Из нашей.

Квашню укрыли, поставили в тепло. Дед покрутился по избе, задул лишнюю лучину, покряхтел на полатях. Потом сказал из темноты, уже сонным голосом:

– Тимофей. А отец-то твой – он каков? Который всё это удумал. Бурат этот, шелка, муку мочёную…

Тимка полежал, глядя в тёмный потолок. Каков Сашка – на это у него слов было много и не было ни одного подходящего.

– Приедет – сам поглядишь, – сказал он наконец. – Он обещал приехать, как дело пойдёт. Он слово держит.

– Приедет, стало быть… – Дед завозился, устраиваясь. – Ну и ладно. Ну и поглядим. Мельницу ему покажу. – Он зевнул со скрипом. – Спи давай, пекарь. Опара – она сон любит, при ней не балабонь.

Скоро дед засопел, ровно и устало.

А Тимка лежал и слушал избу. Потрескивала лампадка. За стеной, у запруды, возилась вода – мельница стояла на ночь. Отдыхала. На припечке, в тепле, ходила под холстиной опара из первой в державе крупчатки.

У печи, прислонённая к загнетке, стояла хлебная решётка. Старая, протёртая, только что вымытая.

Дед поставил корку студить. Чтоб не отмокла.

Тимка улыбнулся в темноту и уснул.

* * *

Проснулся Тимка от жара. Печь уже гудела.

Дед Велишка сидел перед ней на корточках, подкладывал полешки по одному и командовал огнём так же, как командовал мельницей. На Тимку он оглянулся через плечо.

– Дрыхнешь, пекарь. Опара твоя шапку уронит сейчас. Она уж час как просится.

Опара подошла знатно. Под холстиной стояла белая пена, вся в дырочках, кисло-весёлая на дух, – крупчатка за ночь показала характер. Тимка завёл тесто, и с первого оборота ложки понял, что тесто будет особенное. Оно собиралось в ком охотно, шло от стенок само, а под ладонью лежало гладкое, живое, шелковистое. Простая мука так не умела. Простую муку уговаривать надо было.

– Дай-кось. – Дед не выдержал, сунул руку, помял. Лицо его сделалось озадаченным. – Ишь ты. Как девка банная. – Он понюхал ладонь. – Это что ж печь будем? Каравай?

– Калачи, дед. Белой муке – белый калач, так ей положено. Гляди, показываю. Второй сам скатаешь.

Катать калачи дед учился люто. Пальцы его, знавшие камень и железо, тесто давили, как врага. Тесто пищало и липло. Тимка показывал снова. Брюхо калача, губа, ручка дужкой. Дед сопел, матерился шёпотом на собственные руки, но к третьему заходу дужка у него вышла – кривая, зато цельная.

– А ручка на кой? – Он поднял своё изделие, разглядывая. – Лишнее ж тесто. Перевод муки.

– За неё калач держат, когда на ходу едят. Руки у людей на торгу грязные, за ручку взял, калач съел, а ручку – нищим или псам. Кто и ручку сам сгрызает, с голодухи. Про таких говорят – до ручки дошёл.

– Ишь ты. – Дед поглядел на дужку с уважением. – Складно удумано. Сытый, выходит, хлеб, коли от него кус выбрасывать можно.

Печь выстоялась к посадке. Тимка кинул на под щепоть муки – зазолотилась, не сгорела. Калачи сели в жар на лопате, один за другим, шесть штук, и дед задвинул заслонку сам, бережно.

Ждали молча. Дед делал вид, что занят лучиной.

А потом из-за заслонки поплыло.

Дух пошёл не такой, как у Лукерьи с ржаными. Тот был густой, домашний. Этот был праздничный – тонкий, сдобный без всякой сдобы, с медовой нотой от самой муки, и плыл он, судя по всему, далеко. Не прошло получаса, как за окном завозились, у плетня стукнула калитка, и знакомый голос Лукерьи Пахомовны осведомился со двора, не горит ли у них чего, а то дух такой, что вся улица слюной изошла.

Вынимали при зрителях. В избу набилось Замошье, но не всё, а сколько влезло, и калачи выходили из печи на лопате под общий вздох. Румяные, высокие, с тонкой корочкой. Тимка составил их на дедову решётку – та ждала у загнетки, протёртая. Потом объявил страшное:

– Остыть дадим. На решётке, чтоб корка не отмокла.

– Знамо дело, на решётке, – важно подтвердил дед, будто сам эту решётку не ставил молчком вчера в сумерках. – У нас без порядку не пекут.

Полного остывания деревня не пережила бы. Тимка выждал, сколько совесть позволила, взял первый калач и разломил.

Калач вздохнул паром. Мякиш внутри был белый, лёгкий, дырчатый, тянущийся за корочкой тонкими нитями. Тимка отломил горбушку с ручкой и подал деду. Первому, при всех.

Дед взял. Повертел. Понюхал. Откусил.

Жевал он долго, глядя поверх голов, в стену, и изба молчала, глядя на него. Потом дед проглотил, посмотрел на калач в руке, на мельницу за окном, снова на калач.

– Отец мой, – сказал он, – до смерти мечтал белую муку смолоть. Как у южан, говорил, чтоб калач – как облако. Камни, говорил, у нас не те, вода не та, зерно не то… – Велишка откусил ещё, прожевал. – А оно вот чего. Камни те. Вода та. Головы были не те.

Он отломил от своего куска половину, завернул в чистую тряпицу и, не говоря ни слова, ушёл в красный угол, положил свёрток на полку под лампадкой – туда, где стояла прялка без кудели. Постоял там.

– Ну, чего расселись! – рявкнул он на избу. – Хлеб стынет! Пахомиха, режь давай!

Дальше было то, ради чего Сашка, наверное, и говорил своё «испеки и молчи». Тимка молчал – хлеб договаривал сам. Лукерья Пахомовна ела и качала головой. Данила съел свой ломоть в два укуса, посмотрел на ладонь, где осталась одна память, и сказал задумчиво, что за такой хлеб, пожалуй, в уезде будут драться. Пахом ел медленно, по-хозяйски, и жмурился на каждый укус

– Тимофей, – спросил он наконец. – А в столице такой калач – он почём пойдёт?

– Такой – не знаю, – честно сказал Тимка. – Такого там нет. Цену ему Синдикат назначит, а я так скажу – за простой белый на юге втрое против ржаного берут. А наш не простой. Наш…

Договорить он не успел.

С улицы, с угора, нёсся звонкий, во всю глотку мальчишеский крик, которым в Замошье встречали всё новое:

– Обо-оз! Телеги едут! С колычевского тракта – обо-оз, три телеги! Сюда-а!

Изба повернулась к окнам.

– Харчи, видать, – рассудил Пахом. – Аким Захарыч обещал на обзаведение прислать, вот и шлёт. По-хозяйски, в срок…

Тимка вышел на крыльцо.

С угора, по дороге от тракта, в деревню вползали три гружёные телеги. А перед ними, на светлой тонконогой кобылке, ехал верховой – прямой, чистый, в дорожном, но добром кафтане, и даже отсюда, за полверсты, было видно, как он разглядывает деревню, мельницу, запруду. Неторопливо разглядывает. По-хозяйски.

– Это что ещё за гладкий? – спросил из-за плеча дед Велишка.

– Фрол Акимович, – сказал Тимка. – Колычев. Старший сын.

Горбушка в руке была ещё тёплая. Тимка доел её не спеша, глядя, как приближается кобылка, отряхнул ладони и почувствовал под рёбрами старое, знакомое, слободское – то самое, что просыпалось в нём перед каждой дракой.

– Дед, – сказал он. – Калачи в избу унеси. Все.

– Это пошто?

– А пусть сперва муку попросит.

У мельницы он спешился, бросил повод возчику и улыбнулся Тимке – той самой улыбочкой, гладкой снаружи, с зазубриной внутри.

– Жив, наставник. А мы уж гадали. Батюшка велел харчей свезти, по уговору. – Он повёл рукой на телеги. – Ну и меня снарядил. Погляди, говорит, как там человек столичный на новом месте. Не захворал ли. Не заскучал ли… у нас тут глушь, после столицы-то.

– Не заскучал, – сказал Тимка. – Дела.

– Дела-а, – протянул Фрол с удовольствием и потянул носом. Нос уже поймал то, чего глаза ещё не нашли, и на лице Фрола Акимовича проступило лёгкое недоумение. – Сдобой у вас тут пахнет, что ли… Праздник какой?

Ответить Тимка не успел. Ответило Замошье.

– Дык калачи же! – радостно доложил Данила, таскавший мешки с телеги. – Белые! Из нашей муки! Тимофей с дедом вчера смололи, а нынче напекли. Этакого хлеба, боярич, в уезде не видали! Да что в уезде…

– Муки, – повторил Фрол.

– Крупчатки! – Данилу несло, он был горд, как вся деревня разом. – Бела – как снег, через шёлк сеяна! Мельница сама сеет, вот те крест, колесом! Поглядел бы ты, боярич, как она поёт…

Фрол Акимович слушал. Улыбка на его лице цвела по-прежнему, но Тимка видел, что улыбка теперь висит отдельно, сама по себе. А за ней идёт отцовской выучки счёт.

– Покажешь? – спросил Фрол. Уже без растяжечки.

– А ты попроси, – сказал Тимка.

Секунду они смотрели друг на друга. У плетня притихли.

– Покажи муку, Тимофей, – ровно сказал Фрол Акимович. – Прошу.

В мельнице он молчал долго. Запустил руку в сусек, поднял горсть, растёр щепоть. Посмотрел струйку на свет, против оконца. Потряс на ладони второй сорт. Заглянул в короб с высевками. Потрогал шёлк на барабане двумя пальцами. Счёты за его глазами щёлкали не переставая. Выход с пуда. Цена втрое. Четыре товара с одного зерна. Очередь из уезда.

– Быстро вы, – сказал наконец Фрол. В голосе его было искреннее, почти против воли, уважение – так торговый человек уважает чужой барыш. – Недели не прошло… Батюшка не поверит.

– Поверит, – сказал Тимка. – Я ему обещал муку на стол. Повезёшь с харчевыми телегами, первый мешок – дарёный. Пусть пробует. А с ним и разговор будет, по листу, что он на Совете подписал. Синдикат берёт всю крупчатку, сколько намелем.

– По листу. – Фрол отряхнул ладони – аккуратно, над сусеком, чтоб ни пылинки мимо. – Лист, наставник, батюшка подписывал про мельницы. А про эту мельницу в листе – ничего. Эту тебе батюшка не отдавал. Он тебе её попробовать дал, при мне сказано. – Улыбочка вернулась на место, и зазубрина в ней теперь глядела наружу. – Ну вот и попробовал. Вышло. Благодарствуем, обучил, Синдикату твоему так и отпишем – справился наставник, хвалим. А дальше уж мы сами, по-хозяйски. Мельница колычевская, мука колычевская. Куда её везти и почём – батюшка решит… ну, или я ему присоветую. Тебе же, Тимофей, – он развёл руками, сама щедрость, – жалованье положим. Оставайся при камнях, человек ты, вижу, дельный. Чего тебе тот Синдикат.

Вот оно. Тимка даже не удивился.

Он набрал воздуху ответить – и не успел.

– Мельница, – сказали от дверей, – дедова.

Дед Велишка вошёл в свою мельницу. Встал против Фрола, сложил на груди руки.

– Дедова, – повторил он. – Деда моего, отца моего и моя. Батюшке твоему я это уже сказывал, десять лет тому, на торгу, при народе. Он тогда закрывать её приезжал. Теперь, вишь, забирать прислал. – Дед усмехнулся в бороду, страшновато. – Ты езжай, гладкий. Харчи сгрузи, мешок дарёный возьми – и езжай. И батюшке слово в слово передай. Покуда я жив – жёрнов мой, и мука с него пойдёт туда, куда я с Тимофеем решу. А помру… – он кивнул на Тимку, – вот наследник стоит. Я сказал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю