444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 16)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Худые из тебя весы, хозяйка, – сказал я.

Аграфена обернулась, набирая воздух, но я не дал ей и полвздоха:

– Взвесила ты громко, да гири у тебя краденые. Муж твой один поднимал дело, какого в державе нет. И там, где моя роспись молчала, он решил своей головой, и решил верно – на это не всякий мастер годен. А ты ему за всё это – плевок под ноги. Так запомни, Аграфена Тихоновна. Это дело казённое, государем одобренное, и людей, что его умеют делать, в державе двое – я да твой муж. До жатвы сюда встанут купеческие обозы в очередь, и приданое твоим дочерям пойдёт вот с этой самой «срамоты». Вот тогда нынешний свой плевок и вспомнишь. И дай тебе Бог сгореть со стыда – потому что больше, гляжу, гореть в тебе нечему.

Аграфена Тихоновна побелела, пошла красными пятнами от шеи, открыла рот – и тут от ворот пропел ласковый голос:

– Ба-а! Да у вас никак праздник, соседушки! А я думаю – что за народ у Засекиных, не пожар ли, дай, думаю, заверну…

В распахнутые с утра ворота въезжал на каурой кобылке Мещерский – свежий, в добром кафтане, с улыбкой на всё лицо. Взгляд его плыл поверх толпы благодушно, а сам цеплял всё подряд: куб, корчагу, гридней у телег, меня.

И Аграфену Тихоновну как подменили.

Красные пятна сошли в одно мгновение. Она оправила повойник, всплеснула руками – и поплыла навстречу гостю через весь двор, радушная, помолодевшая лет на десять:

– Аристарх Игнатьич! Батюшка! Вот радость, вот гость дорогой! – И через плечо, мужу, звонко, на всю толпу, с торжеством человека, предъявляющего последний довод: – Вот, Ерёма Гаврилыч! Гляди, коли глаза есть! Вот как хозяева живут! Человек – хоть сейчас в столицу: и двор в достатке, и себя блюдёт, и в саже по сараям не возится! Вот с кого пример брать!..

Мещерский спешивался, кланялся, рассыпал что-то про хозяюшку-красавицу и про то, что мимо такого двора грех проехать. Ерёма у трубки стоял серый.

А я вдруг поймал взглядом Фимку.

Фимка стоял у бочек, на посту своей огневой службы, – только на огонь он не смотрел. Он смотрел на Аграфену Тихоновну и Мещерского – как она плывёт к нему через двор, как он кланяется ей с седла, – и лицо у пацана было испуганное.

Так смотрят на вещь, которую уже видели однажды – и очень хотели бы развидеть. Поймав мой взгляд, Фимка вздрогнул, побелел и нырнул за бочки.

Так.

А вот это уже интересно.

Глава 23

Первым делом я убрал с пожара Ерёму.

Испуганные глаза Фимки подождут немного – а вот хозяин ждать не мог. Он стоял у трубки серый, смотрел, как его жена милуется с гостем, и что-то в нём доходило до края. Такое я видел на кухнях. Человек у края опасен прежде всего для себя.

– Савва. – Я сказал это тихо, не поворачивая головы. – Забери хозяина. Чаны поглядеть, снасть, что хочешь. Займи руки и не отпускай от себя.

Савва понял с полуслова – он всегда понимал с полуслова. Подошёл к Ерёме, накрыл его плечо лапой и загудел о втором чане, о завтрашней заправке, о том, что брагу пора цедить. Ерёма моргнул, ожил и дал себя увести. У сарая к ним пристроились двое владычников – как бы подсобить, а на деле стеной отгородить. Савва это лучшее решение в данной ситуации. Он монах хоть и боевой.

Теперь гость.

Мещерский уже отлип от хозяйки. Он шёл к навесу лёгким прогулочным шагом, и глаза его работали, потому что так и шныряли по чанам, навесу и всему остальному. У самого куба он потянул носом, заулыбался и протянул руку к шелому – потрогать.

– Руку убери, – сказал я.

Он обернулся. Между ним и кубом уже стояли двое гридней – я заранее повёл подбородком, и Радко поставил их раньше, чем Мещерский договорил своё «ба-а». Стояли они скучно, по-служебному, и от этой скуки веяло холодом.

– Александр Владимирыч! – Мещерский развёл руками, сама сердечность ты гляди. – Не признал сразу, богатым будешь! А я гляжу – что за диво у соседа на дворе…

– Диво, – согласился я. – Только ты, Аристарх Игнатьич, в гости приехал. Вот и гостюй. К столу, на крыльцо, куда хозяйка усадит. А сюда не ходи. Тут дело, и дело не твоё.

Улыбка у него дрогнула, но устояла.

– Как же не моё, батюшка? – Голос стал масленее. – Я же в деле! Я на Совете лист брал, своею рукой. Мы же, почитай, товарищи по Синдикату, мне и поглядеть невместно, что ли…

– Товарищи. – Я подошёл ближе, на шаг. – Тогда ответь товарищу: солод твой где?

– Что?

– Солод. По листу твоему за тобой скупка ячменя, весь запас округи. К этому вот самому делу ты уже должен был начать его готовить. Сколько скупил?

Мещерский моргнул. Раз, другой. Весы в его глазах закрутились в обратную сторону – он пытался придумать, что можно соврать, но быстро понял, что проверить его враньё можно одним гонцом.

– Так я это… – Он хохотнул. – Я, Александр Владимирыч, погодить решил, по-хозяйски. Дело-то новое. Кто ж знал, что у тебя выйдет? Вот теперь-то, своими глазами увидавши, я, конечно, со всей душой…

– Вот, – сказал я. – Об этом и поговорим. О том, где ты годил и с кем. В дом иди, Аристарх Игнатьич. Сядь и жди. Разберёмся.

Отчеканил я жёстко, и именно от этого тона Мещерский начал бледнеть. Он был мужик не глупый. Уже чуял, что приехал не туда, куда собирался, и лихорадочно перебирал в голове, где именно у него горит.

– Да что ж такое… – Он оглянулся на хозяйку, ища опоры. – Аграфена Тихоновна, что ж это гость у вас на дворе, а его этак…

И Аграфену прорвало.

– А это я и спросить хочу! – Она надвинулась на меня грудью, подбоченясь, набирая свою дальнобойную высоту. – Ты кто таков есть в моём дому распоряжаться⁈ Приехал на всё готовое, сарай ему выделили – так он уже и гостей моих строит, и стражу свою расставил, ты глянь на него! Да я тебя!.. Да ты у меня!..

– Рот закрой, – сказал я.

Во дворе стало тихо.

– Рот закрой и в дом иди. Своими ногами, пока провожатых не дал. Гостя своего забери, самовар ему поставь – и сидите оба тихо. Придёт час – позовут.

Аграфена задохнулась.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове с треском рушится картина мира. Проходимец. Прощелыга столичный, охмуривший её дурня. Человек, которого она селила в сарай и кормила пустой кашей, – этот человек стоял посреди её двора и командовал. И толпа оружных слушалась беспрекословно. И владычники – Божьи люди! – ходили у него по слову. Страшнее всего было то, что никто – ни один человек на всём дворе – не удивился и не вступился.

– Радко, – сказал я, не сводя с неё глаз. – Проводи гостей в дом. У крыльца поставь двоих. Со двора никому не выходить, гонцов не слать, девок с записками не пускать.

– Понял, боярин.

– Да что ж это… – Голос у Аграфены сел до сипа. – Да по какому праву…

– Узнаешь по какому. – Я уже отворачивался. – Иди, хозяйка. И Богу помолись по дороге. Тебе пригодится.

Радко повёл их через двор – Мещерского, растерявшего всю сдобность, и Аграфену, спотыкающуюся на ровном месте, У крыльца встали двое гридней, и двор затих так, как затихает лес перед грозой.

Сева стоял у телег, где стоял всё это время. Его так и не заметили. Мимо него Мещерский прошёл в трёх шагах и не поглядел: не до челяди ему было.

Я поймал Севин взгляд. Сева чуть заметно кивнул на бочки: давай, мол. Я и сам знал, что давай.

У навеса застыл Савелий Кузьмич – с поленом в руке, донести до топки не успел. Рядом Клим держал пустое ведро. У поварни сбились в кучку дворовые девки, и по глазам их было видно, что такого представления Засекино не видало со дня основания. Хозяйку. В дом. Под стражу. Гостя туда же. И всё это – постоялец из сарая.

– Так, – сказал я, и двор вздрогнул. – Девицы – по своим делам, бегом. Что видели – про то языками не месть. Узнаете всё, придёт час. Кто до часу наперёд болтать станет – с тем сам поговорю.

Девок сдуло.

– Савелий Кузьмич, Клим. А у вас, мужики, дело не кончилось. – Я кивнул на куб, где из трубки, никого не спрашивая, ровно бежало в корчагу. – Струя идёт, огонь горит, вода греется. За всем этим глаз нужен, и нынче он ваш. Савелий Кузьмич – жар держи, как держал. Клим – следи за струёй. Справитесь?

– Дык… – Печник поглядел на дом, на гридней у крыльца, на меня. Вопросов в нём стояло на неделю вперёд. Он их проглотил и полено в топку всё-таки донёс. – Справимся, чего ж. Дело – оно дело и есть.

– Вот и я так думаю.

Теперь Фимка.

Спугнуть пацана было проще простого. Он сидел там, за водой, как мышь под веником, и наверняка уже прикидывал, куда сигать – до плетня три прыжка, а бегает он так, что догонять устанешь. Поэтому я сперва зашёл в людскую, взял с полки припас и шепнул два слова девчонкам. А уж потом двинулся к бочкам.

– Фимка. Вода греется. Служба спит.

За бочками завозились. Потом настала тишина особого рода – тишина человека, который решает, бежать ему или нет.

– Да не прячься ты. Я один. – Я сел на чурбак у крайней бочки, спиной к его укрытию, и развернул тряпицу. – Пряник вот нашёл. С выселок ещё, из короба остался, последний. Один я его не осилю, а делить не с кем. Беда.

Полминуты шла борьба. Пряник победил – как побеждал всегда, сколько я знал пацанов, а знал я их порядочно. Фимка вылез бочком, сел на землю в шаге от меня и взял свою половину. Ел он без обычного аппетита, косясь на ворота, на дом, на крыльцо с гриднями.

– Служба у тебя нынче была справная, – сказал я. – Воду менял вовремя, глядел зорко. Всё видел.

Фимка перестал жевать.

– Я ничего не видел, – сказал он быстро. – Я на огонь глядел. Как велено.

– На огонь. – Я кивнул. – А побелел тогда с чего? Как гость въехал.

– Я не белел. Я… это… живот у меня. С пряников.

– С пряников, – согласился я. – Бывает.

И замолчал. Молчать я умею – это первая наука, дожимать человека словами нельзя, пережмёшь. Фимка сидел рядом, крутил в пальцах недоеденное, и его распирало. Я видел, как распирает, потому что пацан носил в себе что-то не по размеру, носил давно, и оно в нём не помещалось.

От людской, как бы гуляючи, подошли девчонки.

Наташа несла кружку молока – и будто бы шла мимо, так надо же было куда-то деть кружку, вот она и сунула её Фимке. Марфа села на соседний чурбак со своим шитьём. Ольга встала у бочки и стала смотреть на воду, на отражённое небо в ней, по своему обыкновению.

– А мы Саньку твоего видели, – сказала Наташа как ни в чём не бывало. – Стадо гнал к ручью. Серьёзный у тебя брат. Кивнул нам, как воевода.

– Он такой, – пробормотал Фимка в кружку.

– Телка, говорят, из омута вытащил, – вставила Марфа, не поднимая глаз от шитья. – Сам чуть не потоп, а телка вытащил. Это ж какой характер надо.

– Ага. Он у меня… – Фимка засопел. – Он у меня знаете какой.

– Знаем, – сказала Ольга от бочки, глядя на воду. – Такой же, как ты. Который видит и молчит, потому что боится хуже сделать.

Фимка дёрнулся, как от щипка.

Вот теперь пора. Я повернулся к нему.

– Фимка. Слушай меня, и слушай спокойно. Тебе ничего не будет. Ни тебе, ни Саньке, ни мамке вашей – никому и ничего, это я тебе говорю, а моё слово ты видел, какое. Никто тебя не выдаст и на тебя не покажет. Но ты что-то знаешь. Ты это знаешь давно, оно в тебе сидит, как заноза, и нынче, как гость въехал, оно тебя за горло взяло. Я же видел твоё лицо, брат. Такое лицо не с пряников бывает.

Фимка молчал. Пальцы его мяли шапку.

– Я не могу, – выдавил он наконец, еле слышно. – Санька сказал – молчи. Не нашего ума. Скажешь, говорит, – кто пастуху поверит супротив хозяйки? Со двора погонят, и всё. А у нас мамка, у нас стадо это… кормимся с него…

– Санька рассудил верно, – сказал я. – Для того дня, когда некому было верить. А нынче день другой. Нынче тут я. И ты одно только реши для себя, а больше ничего решать не надо. – Я помолчал и спросил в лоб: – Ты дядьку Ерёму любишь?

Фимка поднял на меня глаза.

– Он нас подкармливает всегда. Он нам с Санькой валенки… – начал он, и голос у него сорвался. – Он молчком принёс и молчком ушёл. Зимой. У нас прохудились, а он… Его же обманывают, дядька боярин! – Его наконец прорвало, и слова хлынули, толкаясь и налезая друг на друга. – Его все обманывают, а он добрый, он не видит! Я видел! Я давно видел, ещё по снегу! Гость этот – он же не в гости ездит! Он как приедет, посидит в дому, а после хозяйка на зады уходит, к старой бане, что у ручья, – а там и он! Я со стадом там всегда, за ольхами, меня не видать, а мне всё видать! Они там… – Фимка мучительно покраснел. – Они там обнимаются. И целуются. Не по-родственному! Я сперва думал, может, родня у них, кума там… А Санька сказал – дурак ты, Фимка, какая кума. И велел молчать.

Девчонки застыли. Наташа – с открытым ртом, Марфа – с иглой на весу. Ольга не шелохнулась, только глаза её сузились.

– Сколько раз видел? – спросил я ровно.

– Ой, да раз десять! Он же зачастил с осени. А по весне – так через седмицу… А третьего дня – вот когда он приезжал, перед вами, – они опять там были, а я за ольхами, и слыхать было! Ветер от них шёл. – Фимка сглотнул. – Он ей говорит: потерпи, мол, Грушенька, недолго осталось. Боярин ихний, говорит, мёртвый, верные люди сказывают. Ссуда твоего дурня к осени задавит. Медь я, говорит, у него за полцены возьму, а там, глядишь, и двор весь… А она смеётся. Говорит: скорей бы уж, мочи нет с блаженным. А он ей: гляди только, чтоб дурень твой раньше сроку не удавился, а то с покойника и взять нечего… И оба смеются.

Он выдохнул это всё разом и сжался, будто ждал, что ударят.

Стояла тишина. У крыльца скучали гридни, из дома не доносилось ни звука. Наташа была белая. Марфа медленно, очень аккуратно воткнула иглу в шитьё, и по её лицу я впервые понял, какой она будет лет через двадцать – и не позавидовал тому, кто попадётся.

– «С покойника взять нечего», – повторила Ольга тихо. Она повернулась от бочки, и глаза у неё были прозрачные и страшные. – Они не просто блудят, Александр. Они ждут. Сидят и ждут, когда человек кончится.

– Я всё, да? – Фимка смотрел на меня снизу, и губы у него прыгали. – Я всё сказал. Дядька боярин, а дядьке Ерёме теперь чего будет? Его же… его же не прогонят? Он же не виноватый!

– Ему, – сказал я и поднялся с чурбака и положил ему руку на макушку, – теперь будет правда. Она горькая, брат, но она лечит. А ты сделал самое трудное мужское дело. Сказал то, что сказать страшно. Запомни этот день – ты нынче Ерёму Гаврилыча, может, и спас.

– Я?..

– Ты. А теперь служба. Ступай к кубу, бери Гришку – стоите оба при струе, глядите и воду меняете. Савелий Кузьмич при огне, Клим при посуде, а вы у меня глаза. Ты старший.

Фимку с чурбака как ветром сняло. Служба при струе, да ещё старшим – после такого разговора это было ровно то, что ему требовалось. Это дело, в котором он опять человек, а не доносчик.

– Марфа, Оля, Наташа – в людскую. Разговор будет.

– А ты куда? – спросила Наташа.

Я посмотрел на телеги, где у колеса, невидный и незаметный, ждал человек в простой шапке.

– А я – будить грозу.

* * *

В людской нас собралось пятеро, и дверь я прикрыл плотно.

Всеволод сел на лавку у чиненого стола. Девчонки встали у печи и молчали. Я встал напротив Всеволода и рассказал про старую баню у ручья. Ездит с осени, по весне зачастил. Третьего дня были там опять, и пацан за ольхами слышал каждое слово. Про мёртвого боярина. Про ссуду, что задавит к осени. Про медь за полцены и про двор следом. И про то, чтобы дурень раньше сроку не удавился, потому что с покойника взять нечего.

В людской стало тихо. За стеной ровно гудел огонь, звенела струя, и слышно было, как Гришка солидно выспрашивает у Савелия про тягу.

Всеволод сидел неподвижно. Он смотрел на столешницу, на свою же плотницкую работу, и вёл по ней большим пальцем – туда, обратно, по волокну. Лицо его не менялось.

– Пацан не соврал, – сказал он наконец. – Такое не выдумывают. Такое пересказывают, слово в слово, потому что оно в голове застревает, как заноза… – Палец остановился. – А ведь я этому мужику у колодца сказку рассказал. Помнишь, Саня? Напуганная она. Крепкого слова тридцать лет ждёт. Скажи ей три слова – и наладится. Он их нынче сказал, я с телег видал. Как перед строем шёл. – Всеволод усмехнулся одним углом рта. – И получил плевок под ноги. По моей науке – плевок. Хорош учитель.

– Ты по-доброму мерил, – сказал я. – Этой меркой гнилое не берётся.

– Этим дорого ошибаться, – сказал Всеволод. – Добрым глазом гнилое не увидишь, на то злые люди и рассчитывают… Ты ведь увидел. Ещё тогда, у колодца, носом повёл. Что учуял?

– Напуганный человек суетится. А она наш обоз оглядывала сыто. Как хозяйка кладовую, из которой ей выбирать. Страхом там не пахло, государь. Пахло скукой и привычкой к безнаказанности.

– Скукой… – Всеволод покатал слово и кивнул своему. – Ладно. Что есть, то есть. Теперь о деле.

И тут прорвало Наташу. Она держалась дольше, чем я ждал.

– О деле⁈ – Голос у неё зазвенел на всю людскую, и она сама его придушила до свистящего шёпота. – Да какое тут ещё дело, они же его хоронили! Живого! Сидели в этой их бане и высчитывали, когда он… когда его ссуда доест! Да её надо… её надо…

– Наташ, – сказала Ольга.

– Что «Наташ»! Что «Наташ»-то!

– То, что сейчас не про неё. – Ольга говорила тихо и смотрела на Всеволода. – Про него надо. Государь, ему ведь сказать придётся. Всё сказать. А он и без того нынче стоял серый, я видела. Человек три дня как распрямился, первый раз в жизни. И тут такое, сверху. Тут ведь как сказать, так и… – Она не договорила и договаривать не стала, только сжала губы.

– Дочери ещё, – подала голос Марфа. Она стояла, сложив руки, и говорила медленно, взвешивая каждое слово. – Девки дуры и матери подпевали, это правда. Но про баню они, поди, не знают. Осудят мать при всех, а им жить. Невесты. Про них тоже подумать надо, государь, они Ерёме Гаврилычу родные, других у него нет.

Всеволод слушал всех троих, не перебивая. Потом поднялся с лавки.

– Всё верно говорите. – Он прошёл до двери и обратно, два шага туда, два назад. – Значит, так, и слушайте меня. Тянуть нельзя. Гость под стражей, хозяйка тоже, дом гудит, и к утру тут такого напридумывают, что правда покажется милостью. Суд будет нынче. Здесь, на этом дворе, при своих, по чину и по Правде. А что кому за что причтётся, то суд и скажет, наперёд болтать не стану. – Он остановился напротив меня. – Но прежде суда мужику надо сказать правду.

Я кивнул.

– Тогда ты ему и скажи, государь. Ты у колодца советовал – твоё слово он примет и теперь. От меня не то выйдет. Я ему дело ставил, про дело мы с ним ещё наговоримся.

– Да, – согласился Всеволод без улыбки. – И не по ранам тебе с ним об этом говорить. Про такое мужику должен говорить ломаный. Который сам через чёрное прошёл и стоит живой. Чтобы он видел: с ним говорит не жалельщик сверху, а свой. Я – ломаный, Саша. На том и порешим. – Он одёрнул кафтан, и из Севы, старшого сопровождения, по вершку стал выходить наружу Государь. – Скажу я. А ты пойдёшь со мной и будешь стоять молча. Ему нынче надо, чтобы рядом стояли те, кто в него верит. Таких у него, окромя нас, пока не густо.

– Пойду.

– А нам что делать? – тихо спросила Наташа.

– А вам ждать здесь и на двор ни ногой, пока не позову. – Всеволод оглядел всех трёх, и голос его смягчился на полтона. – И вот ещё что, девицы. Придёт час суда – стойте там с теми же лицами, что сейчас. Мужику вашу злость видеть полезно. Она ему скажет лучше всяких слов, на чьей стороне люди.

Он толкнул дверь, и мы вышли во двор.

Вечерело. У навеса гудел огонь, Фимка с Гришкой стояли у корчаги, серьёзные, как караул у знамени. За крыльцом скучали гридни. Мы прошли мимо куба и телег к дальнему сараю, где Савва держал при себе человека, который ещё не знал, что у него нынче судный день.

Глава 24

Савва встретил нас у дверей – понял всё по нашим лицам и вышел молча, только тронул Ерёму за плечо на прощание. Тот и не заметил.

Ерёма Гаврилыч был при деле. Он цедил брагу через холст, и обернулся к нам с ковшом в руке, довольный, пахнущий брагой и работой.

– А, Сева!.. Боярин! Вот, гляди, пятый дошёл, я цежу помаленьку. Дух-то какой ровный, а? Этот почище четвёртого будет…

– Поставь ковш, Ерёма Гаврилыч, – сказал Всеволод. – Сядь.

Ерёма посмотрел на него. Потом на меня. Голос он услышал раньше, чем слова, – таким голосом про брагу не говорят. Он медленно отставил ковш, вытер руки о полы и сел на чурбак у чана. Ссутулился сильно.

– Стряслось чего… государь?

– Стряслось. Давно стряслось, Ерёма. Нынче только наружу вышло. – Всеволод взял второй чурбак, сел напротив, вздохнул тяжело и посмотрел в глаза. – Скажу прямо, потому что кривая правда хуже лжи, а тебе сегодня и прямой хватит с лихвой. Жена твоя тебе неверна. С Мещерским она. Не первый месяц – с осени ещё.

Стало тихо. Брага в чанах дышала, побулькивая.

– Это… – Ерёма качнул головой, как от мошки отмахнулся. – Это кто ж такое… Это наговор, государь. Груша – она языкатая, она злая бывает, но чтоб… Она ж мать, у нас дочери-невесты, какой Мещерский, он же гость, он же по-соседски…

– Старая баня у ручья, – сказал Всеволод. – Там они. Видели их там.

И Ерёма замолчал.

Я стоял у двери и смотрел, как это происходит. Как слова «баня у ручья» падают в человека и пробивают последнюю защиту. Он не закричал и не заплакал. Только глядел мимо нас, в стену, и глаза его двигались – влево, вправо. Я вдруг понял, что он вспоминает все те мелочи, которые предпочитал не замечать и, которым он не давал сложиться в одну картину, потому что картина эта была непереносима. Теперь они против воли складывались сами, одна к одной. Так бывает.

– Третьего дня, – сказал он вдруг не своим голосом. – Он же приезжал третьего дня. Отобедал и уехал… а она после к куме пошла, до сумерек. Я ещё, дурак, вечерять один сел и рад был, что тихо… – Он поднял на Всеволода глаза. – Государь. А вы почём знаете? Может, брешут люди. Люди – они злые, они чего хочешь…

– У Синдиката есть глаза и уши, Ерёма Гаврилыч, – сказал я от двери. – Везде. И они не брешут. Их слышали, не раз. И слова их слышали, и слова эти я тебе, прости, перескажу, потому что без них ты правды не примешь до конца, а принять надо, чтобы не жалеть. – Я пересказал. Про мёртвого боярина, про ссуду, что задавит к осени. Про медь за полцены и про двор следом. И про то, что с покойника взять нечего, – и как оба смеялись.

Вот тут его и добило. Именно этим и добило. А по-другому никак. Нельзя сглаживать, он ведь её потом жалеть начнет, оправдания придумывать. Такому нет оправданий.

Он сидел на чурбаке, большой, тяжёлый мужик, и делался меньше на глазах. Плечи сошлись, спина согнулась в дугу, руки повисли между колен. Измену он бы, может, ещё уложил в голове – по-всякому, мол, бывает, бес попутал, – но это было не по-всякому. Это они сидели в его бане, на его дворе, ели его хлеб – и ждали, когда он кончится. Считали сроки. Смеялись.

– Стало быть, вот как, – сказал он тихо. – Стало быть, я у них… покойник был. Ходячий. Они уж и медь поделили, и двор… А я ей мёд к чаю… я ж ей летось платок из уезда вёз, выбирал полдня, чтоб к глазам… – Он посмотрел на свои руки. – Тридцать лет, государь. Я всегда думал: ну, злая она у меня, ну, языкатая – так ведь жена. Своя. Стерпится, отойдёт, вот дело подниму – отойдёт… А она не злая была. Она меня просто… не было меня для неё. Пустое место было, с которого взять – и то нечего, пока не помрёт… – Голос у него не сорвался. Хуже: он выцвел. – И на что оно теперь всё. Чаны эти, медь… Для кого я его подымал-то, дело это. Смешно. Дурень с ведром. Права она была, выходит…

– А вот тут стой, – сказал Всеволод.

Он сказал это негромко, но так, что Ерёма поднял голову.

– Стой и слушай меня, Ерёма, сын Гаврилы. Ты сейчас думаешь, что у тебя нынче всё отняли. А ты погляди трезво, солдатским глазом: что у тебя отняли-то? Любовь? Не было давно уж, а может и никогда – сегодня только бирку правильную привесили. Дом? Вон он стоит. Дочери? Твои, при тебе останутся, их вины тут нет, и суд их не тронет, моё слово. Дело? – Он кивнул на чаны, на дверь, за которой звенела струя. – Дело твоё нынче первый товар дало… У тебя, Ерёма, сегодня не отняли. Тебе вернули. Правду вернули и жизнь твою собственную – которую ты по чужому суду жил, поедом едомый, и думал, что так у всех. Не так у всех. Горько тебе будет, и долго будет горько, врать не стану. Но горевать ты будешь по бабе, которой не было. А жить – уже без камня на шее. Многим ли так везёт в твоём возрасте?

Ерёма слушал. Что-то в нём происходило – медленно, туго, но происходило: спина, ушедшая было в дугу, остановилась на полпути.

– Государь… а с ними что теперь? С ней… с этим?

– Суд, – сказал Всеволод. – Нынче же, на твоём дворе, при тебе. По Правде и по чину, всё скажу там. Одно знай наперёд: спускать я такого не спускаю никому. – Он поднялся с чурбака. – Посиди. Соберись. Как готов будешь – выйдешь, и начнём. Торопить не стану.

Ерёма кивнул Всеволоду и тяжко вздохнул, глядя на свои чаны.

И тогда от двери шагнул я – потому что теперь был мой черёд.

– А пока собираешься, Ерёма Гаврилыч, послушай ещё меня. Про завтра.

– Про… завтра? – Он посмотрел на меня, как сквозь воду.

– Про завтра, – повторил я и сел на всеволодов чурбак, напротив него. – Тебе сейчас худо, и завтра будет худо, и седмицу будет. Это правда, и от неё не спрячешься. Но у худа, хозяин, есть одно лекарство, я его знаю верно, сам им лечился. Это работа. Такая работа, чтоб от зари и до темна, чтоб рукам больно и голове некогда. И я тебе её припас. – Я выдержал его взгляд. – Солодовое дело. Всё, что было за Мещерским по росписи – скупка ячменя, солодовни, весь хлебный корень нашего дела, – с нынешнего дня твоё. Мещерский из Синдиката вылетел, сам догадаешься почему. Потянешь два дела разом?

Ерёма моргнул. Раз, другой.

– Солод… Погоди, боярин. Какой мне солод, ты что… Я ж только куб освоил, у меня… – И осёкся, потому что руки его – я видел – уже сами прикидывали: солодовни, ток, проращивание, сушка… Руки соображали быстрее горя. На то и был расчёт.

– Потянешь, – сказал я за него. – С Фимкой, с Санькой, с Климом – людей тебе наберём. А теперь главное, Ерёма Гаврилыч, гляди на меня и запоминай, потому что повторять не буду. Тебе нынче охота лечь и помереть – вижу. А ты вместо этого разозлись. Они тебя покойником считали? Они твою медь делили? Так покажи им, паскудам, какой ты покойник. Не топором покажи – топор дурное дело, для того суд есть. Ты им хуже сделай: стань таким, чтоб им до конца дней икалось. Чтоб через год про «Засекинский медовый» вся столица говорила. Чтоб рода великие, которые нынче про тебя шутки шутят, к тебе в ворота стучались и в очередь стояли. Чтоб она где бы ни была, каждый день слышала, как поднялся тот, кого она в грош не ставила, – и локти грызла до костей. Вот твоя месть, хозяин. Самая сладкая из всех, какие бывают, и самая законная. Злость свою не глотай – она тебе теперь дрова. Клади её под котёл и гони товар.

В сарае стояла тишина. Брага дышала. За стеной, далеко, тонко звенела о глину струя.

Ерёма Гаврилыч сидел и смотрел на меня, а в глазах его, на самом дне, где только что было пусто и темно, что-то занималось. Слабо ещё, с дымком. Но занималось.

– Королём, значит, в столицу… – проговорил он медленно, будто пробуя слова на зуб, мои и свои разом. – Чтоб локти грызла…

Он поднялся с чурбака. Постоял. Одёрнул рубаху, как солдат перед строем.

– Веди, государь, – сказал Ерёма Гаврилыч. – Отсужусь – и за солод.

* * *

К суду двор собрали быстро.

Пацанов я отослал в людскую, поставил чайник, вручил пряники и велел не выходить на улицу, что бы ни услышали. Гришке – потому что мал. Фимке – потому что этим двоим даже взгляда его видеть было не нужно. Савелий с Климом встали там же, у навеса, и шапки держали в руках. Девчонки вышли из людской и встали рядом со мной. Лица у них были ровно такие, как велел Государь. На Наташу было страшно смотреть даже мне.

– Веди, – сказал Всеволод Радко.

Их вывели с крыльца вдвоём. Мещерский шёл первым и ещё с порога начал – голосом сдобным, но уже с трещиной:

– Это что ж такое деется, люди добрые! Гостя – под замок! Боярина – стражей, как татя! Да я с этого самоуправства до самой Думы дойду, да у меня…

Он увидел Всеволода и подавился словом.

Всеволод стоял посреди двора в простом кафтане, без шапки, и ничего в нём не переменилось с утра. Переменилось всё вокруг. Гридни встали за его плечами строем, Савва с владычниками – по правую руку, и стоял он теперь так, как стоит человек, за которым держава. Не узнать этого мог только слепой.

Мещерский слепым не был. Мещерский сидел на Большом Совете в двадцати малых родах и кланялся этому человеку.

– Г-государь…

Ноги подломились сами. Он осел в пыль, и следом, немного погодя, осел весь двор. Дворовые девки повалились на колени с визгом, зажимая рты. Савелий Кузьмич сдёрнул шапку, уронил, поднял и застыл в полупоклоне, не зная, куда девать ни шапку, ни себя. Клим опустился молча. Кто-то из баб у поварни заголосил было «батюшки-светы», и на неё зашикали со всех сторон. Один Ерёма Гаврилыч остался на ногах и теперь он стоял впереди двора, прямой, на виду у всех. Дворня глядела снизу то на Государя, то на своего хозяина, и в головах у неё со скрипом перестраивался мир.

– Встаньте все, – сказал Всеволод. – В ногах правды нет. Её тут нынче по-другому искать будут.

Двор поднимался не спеша.

– Слушайте. – Всеволод не повышал голоса, двор и так не дышал. – Я, Всеволод, Государь всея Севера, волею своей ставлю здесь суд. По Правде и по чину. Дело – о прелюбодеянии и о бесчестье дому Засекиных. Обвиняет боярин Веверин. Говори, боярин.

Я вышел на два шага.

Мещерский уже встал с колен и уже собрался. Надо отдать ему должное – собрался быстро. Пока я выходил, он успел отряхнуть полы, вернуть лицу соседскую сдобность и даже скорбно покачать головой, всем видом говоря: экая напраслина на честного человека, ну да разберёмся, чай не звери.

– Старая баня у ручья, за огородами, – сказал я. – Ездишь туда с осени, Аристарх Игнатьич. По весне зачастил – через седмицу, как на службу.

– Я? – Мещерский поднял брови высоко и честно. – В баню? Соседскую? Государь, помилуй, да что ж это за обвинение такое – банное! Я к Засекиным езжу, верно, не таюсь, потому что дела соседские. Отобедаю, потолкую с хозяином про виды на рожь – и домой. А что уж там кому в бане привиделось… – Он развёл руками и обернулся к дворне, ища поддержки. – Люди! Вы ж меня не первый год знаете! Злые языки чего не наплетут, на то они и языки!

Дворня молчала. Но молчала она нехорошо для него – я видел, как переглянулись девки у поварни, как конюх опустил глаза. Эти люди жили здесь, а значит что-то видели краем глаза и не давали себе складывать.

– Злые языки, – согласился я. – Тогда помоги мне, Аристарх Игнатьич, добрыми. Растолкуй двору простую вещь. Сосед ты открытый, ездишь не таясь. Отчего ж тогда конь твой по полдня стоит не у ворот, а за ольшаником у ручья, с той стороны, откуда двора не видать?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю