444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 4)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Я закончил!

– Тогда скажу. – Веверин чуть подался вперёд, поставив локти на колени. Игнат вдруг отметил с ужасом, что они с его старшим сыном одного возраста. Но какая разница… – Ты прав, я приехал ради своего дела. И людьми твоего отца я распорядился, с его согласия. И скоро я уеду. Всё верно.

Игнат моргнул.

Он ждал спора, готовился к спору, и Пётр Игнатьевич увидел по его лицу, как он проваливается в пустоту.

– И это… это всё?

– Всё.

– Ты даже спорить не станешь?

– С тобой? – Веверин пожал плечами. – А ты кто?

Тишина легла такая, что стало слышно ключ.

– Я наследник, – сказал Игнат.

– Наследник чего? – Веверин обвёл рукой двор, печь, лари, сруб. – Вот это стоит потому, что я это привёз, а твой отец полтора дня таскал вместе со всеми. Ты сегодня где был?

– Я…

– Ты стоял у рощи и смотрел. – Веверин наконец поднялся с бревна, отряхнул руки. – Наследство, парень, это не то, что тебе оставят. Это то, что при тебе стоять будет. А при тебе пока ничего не стоит.

Игнат стал белым.

– Батюшка! – крикнул он, не оборачиваясь. – Ты слышишь, как со мной говорят на твоей земле⁈

Пётр Игнатьевич открыл рот.

Сказать надо было сейчас, немедленно, что-то большое и правильное, отцовское, – и он это чувствовал и понимал, и не мог найти ни одного слова, потому что все слова были не те. Сын стоял перед ним прямой и жалкий, и Пётр Игнатьевич вдруг с ужасом понял, что жалеет его словно чужого.

– Игнат, – сказал он. – Пойдём в дом.

– В дом.

– Пойдём, сынок.

– В дом, – повторил Игнат.

И коротко, страшно засмеялся.

Он стянул с руки перчатку.

– Не смей, – сказал Пётр Игнатьевич. – Игнат. Не смей!

– Ты меня обесчестил, – сказал Игнат Веверину. Голос у него сорвался и упал в хрип. – При моих людях. На моей земле. Ты и мой отец.

– Игнат!

– Я, Игнат Петрович Одоевский, вызываю тебя.

Перчатка упала в грязь у сапог Веверина.

Глава 4

Дядя в синем кафтане вышел из дома, когда все уже устали.

Гриша сидел на бревне рядом с печкой и качал ногами. Ноги гудели. Он с утра носил воду, потом сторожил лари, чтоб туда не залезла собака, потом опять носил воду, и один дядька сказал ему, что он молодец, и Гришка это запомнил, чтобы вечером рассказать папке.

Печка получилась хорошая. Длинная, как лежачая корова, и тёплая с одного бока, потому что Демьян сегодня уже подтапливал внутри маленьким огнём – сушил. Гришка её потрогал восемь раз. Она сохла.

Завтра будут варить соль. Гриша ждал этого больше всего на свете, потому что соль он любил. Не есть – смотреть. Когда её вынимаешь лопатой из кипятка, она белая, мокрая и блестит, а потом на солнце высыхает и делается как снег.

И вот из дома вышел дядя.

Гриша сразу понял, что дядя нарядился. Утром на нём был один кафтан, а теперь другой, синий, с серебром по вороту, и сабля на боку. И шёл он не как ходят по своему двору, а прямо, будто его сзади за шиворот держали.

Мужики расступались. Дядька Никита посмотрел ему вслед и сплюнул в сторону.

Гриша слез с бревна и подошёл поближе.

Он этого дядю за день посмотрел со всех сторон и вывод сделал давно. Дядя был сын хозяина, звали Игнат, и он весь день ничего не делал. Совсем. Стоял у рощи и смотрел, как работают. Потом уехал, приехал чистый и опять стоял.

Так себя ведут маленькие, которых не берут в дело. Такие стоят в стороне и делают вид, что им не очень-то и хотелось.

Только маленьким шесть, а этому вон сколько.

Даже Ерошка на выселках работал. Ерошке было пять, и он помогал готовить и собирать, хотя его никто не заставлял. Папка первым делом всех накормил, и детей отдельно, и добавки давали, сколько попросят. А Ерошка всё равно помогал, потому что все работали. И Улька тоже помогала, хотя ей было тяжело.

Гришка тогда сказал ей, что тяжело не надо. надо помогать чем можешь.

А этот стоял.

– Ты, – сказал дядя Игнат.

Он остановился перед бревном, на котором сидел папка.

Папка отдыхал. Он сегодня работал с самого рассвета. Тягал вёдра из колодца, ставил жёлоб, лазил в печку, ругался с Демьяном про трубу. Рубаха у него была мокрая на спине, а руки чёрные до локтя.

– Я, – сказал папка и не встал.

Гриша подошёл ещё ближе и встал за спиной у Кузьмы, откуда всё видно.

Ему было интересно.

Он совершенно не боялся, потому что бояться было нечего. Взрослые иногда этого не понимали, а Гришка понимал давно.

Папку никто не сможет победить.

Это не потому, что он так хочет, а потому что так устроено, как-то, что зимой холодно. В Слободке был дядя Угрюмый, страшный, здоровый, вся Слободка от него по домам пряталась. Так вот дядя Угрюмый с папкой разговаривал вежливо. Гриша сам видел, как Угрюмый один раз чуть-чуть не то сказал, а папка на него посмотрел – и Угрюмый переменил слова. Целый Угрюмый.

А ещё папку не смогли убить, хотя очень старались. Его украли и увезли в болото, и все взрослые ходили серые, а Тимка плакал за конюшней и думал, что никто не видит. А папка взял и вернулся. И потом ещё всех обманул: сказали, что он умер, и вся столица поверила, и служили по нему в церквях, а он в это время сидел живой и завтракал.

Гриша тогда тоже играл. Он ходил грустный и один раз даже поплакал при чужих людях. Получилось так хорошо, что тётка в лавке дала ему пряник. Потом он потребовал у папки вкусняшек за работу, и папка дал, потому что уговор.

Так что нет. Этот в синем кафтане ничего папке не сделает. Тут даже думать не о чем.

Интересно было другое: что папка с ним сделает?

– Я – Игнат Петрович Одоевский, – сказал дядя. – Старший сын. Наследник.

– Я помню. Ты у рощи стоял.

Кто-то хмыкнул. Гриша тоже хмыкнул, потому что это была правда.

Дальше дядя стал кричать.

Гриша слушал вполуха, потому что слова были взрослые и неинтересные: честь, род, наследство, воля, холопы. Такие слова говорят, когда на самом деле хотят сказать что-то простое, но стесняются.

А простое было вот какое: дяде обидно, что все работали, а он нет. И что его никто не звал. И что папку слушались, а его не слушались.

Гриша это знал, потому что сам так делал. Один раз на подворье все таскали мешки, а его не взяли, сказали – маленький. И он тогда ходил и говорил всем гадости, пока Матвей не дал ему мешок. Мешок оказался тяжёлый, но Гриша его донёс, и гадости говорить сразу расхотелось.

Вот и этому надо было дать мешок. С утра. Сейчас поздно.

– Мой отец не в себе! – крикнул дядя.

Двор ахнул. Тётя Настасья у амбара прижала руку ко рту.

Гриша нахмурился.

Вот это уже было плохо. Про папку своего так кричать нельзя, тем более при чужих. Даже Тимка так не делает, а Тимка иногда очень злится.

– Он вам волю раздал, а вы завтра ему в лицо плюнете! – кричал дядя. – Ты приехал в чужой дом! Ты чужими людьми распорядился! Тебе плевать на нас, ты уедешь!

Папка молчал.

Он сидел на бревне, положив локти на колени, и смотрел на дядю Игната снизу вверх. Гриша знал этот взгляд. Так папка смотрит на пригоревшую кашу, решая, можно ещё спасти или уже нет.

– Что ты молчишь⁈ – заорал дядя.

– Жду, когда ты закончишь.

– Я закончил!

– Тогда скажу. Ты прав, я приехал ради своего дела. Людьми твоего отца я распорядился, с его согласия. И скоро уеду. Всё верно.

Дядя моргнул.

Гриша чуть не засмеялся, потому что лицо у дяди сделалось точно как у Тимки, когда тот разбегается на спор боднуть дверь, а дверь открывают.

– И это… это всё?

– Всё.

– Ты даже спорить не станешь?

– С тобой? – папка пожал плечами. – А ты кто?

Стало тихо-тихо. Слышно было, как в роще птица поёт.

– Я наследник, – сказал дядя.

– Наследник чего? – Папка повёл рукой на печку, на лари, на сруб. – Вот это стоит потому, что я привёз, а твой отец полтора дня таскал вместе со всеми. Ты сегодня где был?

– Я…

– Ты стоял у рощи и смотрел. Наследство, парень, это не то, что тебе оставят. Это то, что при тебе стоять будет. А при тебе пока ничего не стоит.

Дядя стал белый.

– Батюшка! – крикнул он, не оборачиваясь. – Ты слышишь, как со мной говорят на твоей земле⁈

Хозяин, дядя Пётр, стоял в двух шагах и молчал. Гришке стало его жалко. Он весь день хорошо работал, хоть и неправильно, а теперь стоял с открытым ртом и не знал, что сказать. Такое бывает, Гриша видел.

– Игнат, – сказал дядя Пётр. – Пойдём в дом.

– В дом.

– Пойдём, сынок.

– В дом! – Дядя Игнат засмеялся коротко и нехорошо.

Он стянул с руки перчатку.

– Не смей, – сказал дядя Пётр. – Игнат! Не смей!

– Ты меня обесчестил. При моих людях. На моей земле. Ты и мой отец.

– Игнат!

– Я, Игнат Петрович Одоевский, вызываю тебя.

Перчатка упала в грязь у папкиных сапог.

Двор не издал ни звука.

Гриша вытянул шею и посмотрел на перчатку. Хорошая была перчатка, из мягкой кожи, и теперь лежала в грязи прямо у лужи.

Он посмотрел на папку.

Папка глядел на перчатку и молчал. И Гриша вдруг обрадовался, потому что он это лицо знал: так папка выглядит, когда решает, стоит ли переделывать блюдо или проще выкинуть.

Значит, будет учить.

– Гриша! – одна из женщин схватила его за плечи сзади. – Пойдём-ка, дитятко, в дом. Пойдём, я тебе молочка…

– Не, – сказал Гриша вежливо и выкрутился. – Мне тут надо.

Он подошёл на два шага ближе и сел на корточки, чтоб не мешать.

Потому что сейчас будет самое интересное. Папка редко кого учит по-настоящему.

Перчатка лежала в грязи. Папка на неё даже не посмотрел.

Он сидел на бревне и молчал, а во дворе стояла такая тишина, что Гришка слышал, как в роще возится все та же птица.

– Александр Владимирович. – Хозяин, дядя Пётр, шагнул вперёд. Голос у него был не свой. – Не надо. Он мальчишка ещё. Я его сам выпорю, я его…

– Батюшка! – крикнул дядя Игнат.

– Молчи! Дурак, молчи!

– Игнатушка!

Тётя Настасья бежала от амбара, и корзина у неё осталась лежать где стояла.

– Игнатушка, ты чего? Ты чего удумал-то⁈ – Она добежала и вцепилась сыну в рукав обеими руками. – Пойдём. Пойдём домой, слышишь? Мать послушай.

– Матушка, уйди.

– Не уйду! – Она держала его и тянула, и голос у неё лез вверх. – Пётр! Пётр, ну что ты стоишь, ты ж отец! Скажи ему!

– Настасья, – сказал дядя Пётр. – Отойди.

– Ты в своём уме⁈ Он же дитя моё!

Она обернулась к папке. Она его не боялась совсем, и Гриша это понял сразу: мать, которая тянет своего, не боится вообще ничего.

– Александр Владимирович, батюшка, – заговорила она быстро. – Ты его прости. Он глупый, он молодой, не понимает. Он сейчас перчатку эту заберёт и прощения попросит. Игнат! Проси!

– Матушка, отойди.

– Игнат!

Дядя Игнат выдернул рукав.

– Не позорь меня, – сказал он.

И тётя Настасья вдруг замолчала. Так замолчала, что Грише стало не по себе – она стояла с пустыми руками и смотрела на сына, и по лицу у неё было видно, что она его сейчас первый раз в жизни увидела чужим.

Аглая подошла сзади и увела её на два шага. Тётя Настасья не сопротивлялась.

Папка встал.

Он встал не спеша, отряхнул ладони о штаны, и тут от ворот отделился дядя Савва.

Гриша обрадовался. Дядя Савва всегда стоял так, будто ничего не происходит, а потом вдруг оказывался там, где надо. Он подошёл, держа в руке чекан.

– Александр Владимирович, – сказал Савва и протянул чекан.

Папка взял.

– Может, я? – спросил Савва.

Он спросил это спокойно, будто предлагал донести мешок.

Дядя Игнат дёрнулся.

– Не надо, – сказал папка. – Ты его убьёшь.

– Ну так, а я о чём.

Савва отошёл обратно к воротам, но встал уже ближе, и Гриша заметил, что теперь он смотрит не на папку, а на людей вокруг, будто их пересчитывает.

Мужики зашептались.

Гриша стоял между Кузьмой и дядькой Никитой и слышал всё, потому что шептались плохо.

– Погубит парня.

– Не погубит. Погубил бы – Савву пустил.

– Игнат-то что творит, а? При отце.

– Да при отце-то и обидно. Пётр Игнатьич нынче в кровь руки стёр, я видал, он тряпку менял.

– Меняли ему. Дочка меняла.

– Вот то-то и оно.

Дядя Игнат выхватил саблю.

Она вышла с таким звуком, будто рванули холстину, и заблестела в низком солнце. Красиво. Гриша даже подумал, что зря она такая красивая, потому что толку всё равно не будет.

Папка посмотрел на саблю. Потом взвесил свой страшный чекан в руке и переложил поудобнее.

– Дедова? – спросил он.

– Дедова.

– Жаль деда твоего.

Дядя Игнат ударил.

Ударил он хорошо, Шагнул как надо и рукой повёл широко, с потягом. Его кто-то учил, и учил не плохо.

Только папки в этом месте уже не было.

Он сошёл в сторону – просто отошёл на полшага, как в поварне, чтоб не мешать носильщику, – и когда дядя Игнат пронёсся мимо, рукоять чекана мазнула его по спине пониже лопаток.

Хлопок вышел как по мешку с крупой.

Дядя Игнат влетел в кучу земли, вынутой из колодца, взмахнул руками и рухнул на четвереньки.

Двор выдохнул.

– Ох ты, – сказал кто-то из мужиков. – Вколотят сейчас ума через задние ворота.

– Вставай, – сказал папка.

Дядя вскочил. Лицо у него было в грязи. Он ударил снова, безо всякой красоты, наотмашь, и папка опять сошёл в сторону, и опять хлопнуло – теперь по хребту.

– Это тебе за сегодня, – сказал папка.

Дядя Игнат развернулся.

– Что⁈

– За сегодня. Ты весь день у рощи простоял. – Папка говорил спокойно и со скукой. – Отец твой доски таскал, а ты смотрел. Мать твоя обед на ключ носила, а ты смотрел. Дед семидесяти лет по кладке ползал, а ты смотрел.

– Не твоё дело!

– Уже моё.

Дядя ударил в третий раз, и Гриша снова не успел понять, как это вышло.

Папка не отходил. Он вошёл внутрь – оказался у дяди Игната под рукой, вплотную, – и сабля махнула где-то сзади и мимо, а обух ткнул дядю в живот. Дядя сложился. Папка подставил ногу и толкнул плечом.

Мужики зашумели.

– Ох, – сказал Никита. – Ох ты…

– Так ему.

– Тише!

– А чего тише-то? – Мужик рядом с Гришкой утёр рот. – Он ныне про нас чего сказал? Что мы Петру Игнатьичу в лицо плюнем. Это мы-то.

– Он и не такое говорил.

– Дык кто ж не знает. Он Гаврилу чуть конём стоптал и не глянул.

– Тише вы. Пётр Игнатьич услышит.

Все замолчали и оглянулись на хозяина.

– Жалко его, – сказал Никита совсем тихо. – Отца жалко.

– Вставай, – сказал папка.

Дядя Игнат ползал, искал саблю. Нашёл, взял, поднялся.

– Молодец, – сказал папка. – Встаёшь. Это в тебе есть, я запомню.

И хлопнул его по плечу так, что дядя снова сел.

Тётя Настасья закричала. Она рванулась, но её поймала Аглая. Они стояли вдвоём, и Аглая держала мать и что-то ей говорила, а сама смотрела на брата сухими злыми глазами.

Дядя Пётр не двигался. Гриша на него глянул и подумал, что дядя Пётр сейчас старый-старый, старше деда Спиридона.

– Ты давеча кричал, что ты наследник, – сказал папка. – Хорошее слово. Гордое. А теперь скажи мне: что ты сделал?

Дядя Игнат сидел и дышал.

– Не слышу.

– Я…

– Ничего. – Папка обошёл его. – Ты родился. Больше за тобой пока ничего нет. У тебя за спиной твой дед, твой прадед, сабля вон дедова – а сам ты пустой, Игнат Петрович. Гордость есть, а под гордостью пусто. Гремит зато красиво.

Дядя вскочил и кинулся, уже без всякого умения, просто чтобы достать.

Папка ушёл, и хлопнуло по заду.

Двор охнул и загудел, и кто-то не выдержал – засмеялся, и на него зашикали.

– Это за отца, – сказал папка.

Дядя Игнат обернулся, и Гришка увидел, что он плачет. Не от боли, наверное. Просто течёт, а он не замечает.

– Ты при его людях сказал, что он не в себе, – продолжал папка тем же ровным голосом. – Он тебя вырастил, кормил, наследство твоё берёг, а ты его при людях дураком выставил. Знаешь, что теперь будет? Я уеду, а ему тут жить. И каждый из этих мужиков будет помнить, что сын его так сказал.

– Я не…

– Ты сказал.

Хлопок.

– Хватит! – крикнул дядя Пётр.

– Не хватит.

– Он же…

– Пётр Игнатьевич. – Папка не обернулся. – Тут уговорами уже не поможешь. Тут воспитывать надо. Я не успею так хоть начну.

Дядя Игнат стоял на коленях. Сабля лежала рядом, он до неё дотянулся и попробовал поднять, и рука не послушалась.

– Возьми, – сказал папка. – Бери, бери. Я подожду.

Дядя взял. Поднялся. Пошёл.

Папка выбил саблю на втором взмахе – просто ударил обухом по кисти, и железка улетела в грязь.

– А это, – сказал он, – тебе за меня.

Дядя Игнат зашипел от боли схватился за руку.

– За тебя?

– За меня. – Папка наконец подошёл к нему вплотную, и Гриша вытянул шею. – Ты, парень, бросил перчатку боярину. Знаешь, что делает боярин, когда ему бросают перчатку? Он берёт саблю и убивает того, кто бросил. Твой отец пошёл бы тебя хоронить, а мать выла бы вон там, где сейчас стоит.

Стало очень тихо.

– Я нынче третий раз за день перекладываю дела, – сказал папка. – Мне ехать надо. А я тут с тобой вожусь.

Он повернулся и пошёл к бревну.

Дядя Игнат стоял, качаясь, держась за кисть.

– Сядь, – сказал папка через плечо. – Ты сейчас упадёшь и голову разобьёшь. Хватит с тебя на сегодня.

Дядя сел. Прямо в грязь, где стоял.

Тётя Настасья вырвалась и побежала к сыну, на бегу заголосив, и Аглая побежала за ней с полотенцем.

А Гриша обошёл кучу земли и подошёл к дяде Игнату сбоку.

Тот сидел, свесив голову, и с волос у него капало. Гришка присел рядом на корточки, чтобы вровень, и посмотрел внимательно.

Ему стало его жалко.

Не сильно – так жалеют щенка, который лезет на большую собаку, потому что не знает, что бывают большие собаки.

– Эх, дядя, – сказал Гриша. – Не жил ты на улице.

Дядя Игнат медленно поднял голову.

– Чего?

– На улице, говорю, не жил. Оно сразу видно. – Гришка пожал плечами. – Ты как маленький совсем. Меньше меня даже.

– Гриша! – сказала тётя Настасья.

– А что? Я правду говорю.

Гриша встал и отряхнул колени.

– Ты, дядя, весь день стоял и смотрел, как люди работают. Так только маленькие делают, которых в дело не берут. – Он подумал. – А тебя, наверное, никогда и не звали. Вот ты и не умеешь. Тебя учить надо.

Двор молчал. Потом сзади кто-то не выдержал.

– Устами младенца, – сказал мужик и тут же осёкся, поймав чей-то локоть в бок.

– Так ведь верно говорит малóй.

– Верно-то верно. – Никита смотрел не на Игната, а на хозяина. – Только вслух-то каково слушать.

Гриша обернулся к папке – посмотреть, правильно ли он сказал.

Папка смотрел на него.

Потом он перевёл взгляд на дядю Игната, сидящего в грязи, и Гришка увидел, как у папки в глазах что-то щёлкнуло.

– Пётр Игнатьевич.

– Да? – Хозяин подошёл, спотыкаясь.

– Собирай его в дорогу. Утром поедет в столицу.

– Куда?..

– К Вяземскому Глебу Дмитриевичу. Воеводе. Он под столицей лагерь ставит.

Дядя Пётр побледнел.

– В войско? Старшего наследника?

– В науку. – Папка посмотрел на дядю Игната сверху вниз. – Слышишь, Игнат Петрович? У Вяземского две сотни человек, и каждый из них воевал, когда тебя ещё на свете не было. Они тебя жизни научат.

– Я боярский сын, – сказал дядя Игнат хрипло.

– Вот они и оценят. Вместе потом посмеётесь.

Папка бросил чекан Савве, и Савва поймал его, не глядя.

– Полгода, – сказал папка. – Вернёшься – поговорим как со взрослым. Сбежишь – так и живи дальше.

Он пошёл к колодцу воды хлебнуть.

Гриша постоял немножко возле дяди Игната, решил, что всё уже кончилось, и побежал догонять.

Догнал и пошёл рядом.

– Пап.

– Что?

– А завтра соль варим?

– Варим.

– А мне лопату дадут?

– Дадут. Только маленькую.

Гришка вздохнул. Ему всегда всё давали маленькое.

Но соль-то была настоящая.

Глава 5

Наталья Воронцова снова умирала. От той самой скуки, от которой в прошлый раз она чуть не начала вышивать и была спасена только чудом и Марфой.

Она лежала на лавке у окна, свесив ноги, и смотрела в потолок. Потолок в столичном доме был расписной, с виноградными листьями, и трещин на нём не было ни одной. В Вольном Граде была трещина в виде зайца, и его звали Кузьма, и с ним хотя бы можно было разговаривать. А тут – виноград. С виноградом не поговоришь.

– Наталья Сергеевна.

В дверях стояла Глашка с подносом.

– Обедать будете?

– Что там?

– Уха. И пирог с визигой, маменька велела вам отнести.

– Уха, – сказала Наталья трагически. – Глаша, я третий день ем и сплю. Я скоро стану как тётушка Пелагея, меня будут выносить из возка вчетвером.

– Так вы ж почти не едите, барышня.

– Это неважно. Важно направление.

Глашка поставила поднос на стол и на всякий случай отступила к двери. Она выучила, что барышня, лежащая молча, – это ещё ничего, а барышня, лежащая и рассуждающая, – это уже начало.

– Глаша.

– Да, барышня?

– Скажи мне честно. Что ты делала вчера?

– Дык… – Глашка подумала. – Постель вам стелила. Потом бельё в стирку носила. Потом…

– Нет, ты не поняла. – Наталья села. – Я тебя не про работу спрашиваю. Вчера мы стояли у ворот и провожали. Помнишь?

– Помню. Вы ещё платок обронили и не заметили, я подобрала.

– И вот они уехали. Все. Александр Владимирович уехал. Матвей уехал. Макар уехал. Тимофей уехал. – Наталья загибала пальцы. – Даже Гриша уехал, а ему шесть лет, Глашка. Шесть! И он при деле, а я нет.

– Так вы ж боярышня.

– Вот именно, – мрачно сказала Наталья. – Вот именно, Глаша. Это самое обидное и есть.

Внизу хлопнула дверь, и по лестнице загрохотало.

Марфа Голубцова не входила в комнаты. Она в них вливалась, как весенняя вода в подпол, – шумно, мокро и не спрашивая.

– Натусик! – заорала она с порога. – Ты не поверишь!

– Поверю.

– Не поверишь! Я от Салтыковой!

– Верю всему, что от Салтыковой.

Марфа рухнула на лавку, сбив половину подушек, и стала отдирать промокший подол.

– У Фёклы очередь до угла, – сообщила она. – Я мимо ехала, я считала. Двадцать два человека, Наташ. Стоят на улице. Ждут, когда их запишут в очередь, чтобы потом стоять в очереди.

– Ну и хорошо.

– Что значит «ну и хорошо»? Мы с тобой это платье… то есть костюм… ну мы же там были! Мы это придумывали!

– Мы придумывали, а стоят они, – сказала Наталья и легла обратно.

Марфа посмотрела на неё внимательно.

– Ты чего такая?

– Никакая.

– Ты с утра никакая. Глаша, она ела?

– Плохо ела, – доложила Глашка от двери.

– Глаша!

– А что? Правду говорю.

Марфа отобрала у Натальи подушку и села рядом.

– Из-за Тимки, что ли?

– Нет.

– Точно?

– Марфа, он уехал по делу. – Наталья почувствовала, что краснеет, и разозлилась. – На мельницы. Он мне сам сказал, что привезёт муки. Это не то чтобы… это же не значит…

– Ага, – сказала Марфа. – Понятно. А из-за чего тогда?

Наталья помолчала.

– Анька уехала, – сказала она.

Марфа перестала отряхивать подол.

– Как уехала?

– Так. Совсем. – Наталья села и обхватила колени. – Мне Глаша сказала, а Глаше – их дворовый. Понимаешь? Мне про Аньку рассказала моя служанка.

– Так а куда уехала-то?

– А я откуда знаю! – Наталья всплеснула руками. – Вот в том и дело, Марфа! Никто не знает! Уехала работать к Веверину – куда, к кому, надолго ли, – ничего! Я вчера к ним посылала, мне сказали: Анна Мстиславовна отбыли. Отбыли, Марфа! Как покойница!

– Ну, может, она…

– Она мне подруга! Я ей всё рассказываю, вообще всё, я ей даже… – Наталья осеклась. – Неважно. А она собралась и уехала, и не пришла, и не написала ни строчки. У меня в доме нет ни одной её строчки.

В дверях кто-то деликатно кашлянул.

Ольга Шереметева стояла на пороге в дорожной накидке, в руках у неё была плоская кожаная папка, с которой она не расставалась.

– Я стучала, – сказала она. – Никто не открыл, потому что все слушали, как Марфа поднимается по лестнице.

– Оля! – Марфа обрадовалась. – Мы тут про Аньку.

– Я слышала снизу. – Ольга сняла накидку, отдала Глаше и села в кресло у окна, где был лучший свет. – Она не написала, потому что ей стыдно.

– Стыдно⁈ – Наталья подскочила. – Ей стыдно, а я тут…

– Ей стыдно, Наташа, а не тебе. Недавно она говорила, что ноги её у Веверина не будет. А потом собралась и поехала к нему работать. – Ольга раскрыла папку, достала лист. – И она знает, что ты об этом узнаешь и начнёшь радоваться.

– Я бы не начала!

– Ты бы завизжала.

Наталья открыла рот и закрыла его.

– Я бы недолго визжала, – пробормотала она.

– Вот поэтому она и уехала молча.

Марфа хихикнула. Ольга уже рисовала и было понятно, что разговор для неё закончен.

Наталья походила по горнице.

Она подошла к окну, посмотрела на улицу, вернулась, села, встала снова. Внутри у неё было нехорошо и мутно, и она никак не могла разобрать, отчего именно.

А потом разобрала.

– Знаете, что самое обидное? – сказала она. – Все при деле. Анька при деле. Фёкла при деле, у неё очередь до угла. Мадам Фёкла, Марфа! Она вредная старуха, которая всю жизнь шила боярыням платья, – и та теперь при большом деле, потому что ей лекала оставили.

– Ну так и хорошо.

– Хорошо. А мы что?

– А мы боярышни, – сказала Марфа. – Мы должны ездить в гости и ждать, пока нас сосватают.

– Вот! – Наталья ткнула в неё пальцем. – Вот именно! И вот я лежу и жду, пока меня кто-нибудь позовёт. А меня никто не позовёт, Марфа, потому что все уехали, и Александр Владимирович думает про своё дело и зовёт тех, кто полезен, а про меня он вспомнит… – Она махнула рукой. – Никогда он про меня не вспомнит. И правильно, потому что зачем я ему.

– Он тебя звал, – сказала Ольга, не отрываясь от листа.

– Когда?

– Три раза. На отбор, потом на турнир, потом к Фёкле.

– Так то когда было!

– То и было. – Ольга подняла голову. – Я к тому, что тебя зовут, когда ты нужна. А сейчас ты не нужна. Придумай, зачем ты нужна, – и позовут.

Наталья застыла посреди комнаты.

– Оля, – сказала Марфа. – Ты иногда такая гадина.

– Я наблюдательная.

Наталья не ответила. Она стояла и смотрела в стену, и в голове у неё сдвинулось что-то тяжёлое, а потом вроде бы даже щёлкнуло.

Потом она развернулась и пошла к сундуку.

– Наташ? – сказала Марфа.

Наталья откинула крышку и начала копаться.

В сундуке лежало всё, что она привезла из Вольного Града и не отдала Глашке разбирать, потому что Глаша выбросила бы половину. Лента с турнира. Щепка от помоста, которую она отломила на память и потом стеснялась в этом признаться. Сушёный цветок неизвестного происхождения. Счёт от мадам Фёклы, зачем-то сохранённый.

И на самом дне, между свёрнутым платком и коробочкой из-под пастилы, – сложенный вчетверо, мятый, потёртый на сгибах лист бумаги.

Наталья достала его и развернула.

Буквы оттиснуты неровно, местами бледно, кое-где чернила смазались. Бумага дешёвая, серая, с соринками. Кто-то – наверное, тот, кто это оттискивал, – посадил в углу жирный отпечаток пальца.

«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены…»

– Ой, – сказала Марфа, заглянув через плечо. – Ты его сохранила?

– Я всё сохраняю.

– Ты сохранила щепку от помоста!

– Это была особенная щепка.

Наталья села на крышку сундука и разгладила лист на коленях.

Она смотрела на него и вспоминала, как Марфа влетела тогда в горницу, вся мокрая, и сунула ей эту бумажку под нос. Как она прочитала и села. Как весь вечер орала про мясо перед зеркалом, а Глашка крестилась у стены.

Вся её настоящая жизнь за последнее время началась с этого мятого листка.

– Марфа, – сказала Наталья медленно. – А откуда у тебя вообще это взялось?

– Так на воротах висело. Я мимо шла и сорвала.

– На воротах.

– Ну да. Их там штук пять висело, на разных. И в лавках лежали, и на торгу мальчишки раздавали.

– А кто их делал?

– Откуда я знаю? Веверин и делал, наверное.

– Он их не рисовал, – сказала Ольга.

Обе обернулись.

Ольга смотрела на листок из своего кресла, прищурившись.

– Дай сюда.

Она взяла лист, поднесла к свету, повернула, поскребла ногтем угол.

– Оттиск, – сказала она. – Тут доска резаная. Видишь, буквы вдавлены, а не написаны? Их вырезали на дереве зеркально, намазали краской и прижали бумагу. Одну доску вырезал – и делай хоть сотню.

– Сотню⁈ – Марфа вытаращилась.

– Сколько бумаги хватит, столько и рисуй. – Ольга вернула лист Наталье. – Работа грубая, резчик спешил. Но сделано толково.

Наталья держала бумажку двумя руками.

Сердце у неё стучало так, как стучало тогда, у ограждения в Управе, за секунду до того, как она через него перелезла.

– Девочки, – сказала она. – Девочки. Стойте.

– Опять начинается, – сказала Марфа с удовольствием.

– Стойте, стойте. – Наталья вскочила. – Вот смотрите. Вот эта бумажка. Она страшная, косая, тут палец чей-то отпечатался. Правда?

– Правда.

– И что она сделала? – Наталья потрясла листком. – Она подняла меня с лавки. Я из-за неё через ограждение перелезла при всём городе. Я из-за неё орала про мясо перед сотней человек! Из-за вот этой вот бумажки!

Глаша у двери на всякий случай перекрестилась.

– И это он просто про отбор писал, – сказала Наталья. – Одну строчку. А теперь думайте. Через месяц у него будет соль. Сыр. Мясо это сушёное для войска. Соус какой-то из рыбы. И паста.

– А что такое паста? – спросила Марфа.

– Вот!! – Наталья хлопнула в ладоши так, что Глаша подпрыгнула. – Вот, Марфа! Ты не знаешь! Я не знаю! Оля, ты знаешь?

– Нет.

– И никто в столице не знает! А он это сделает и привезёт сюда, и что? Поставит горшок на прилавок. Человек подойдёт, спросит – что это? Ему скажут – паста. Он спросит – а это что? А ему никто не ответит, потому что никто не видел! И он уйдёт и купит то, что знает.

В горнице стало тихо.

Ольга медленно отложила уголёк.

– Пятнадцать родов с ним, – сказала она.

– Что?

– На Совете за него было пятнадцать родов. Мне отец говорил. – Ольга смотрела в окно. – Пятнадцать хозяйств, и каждое что-нибудь делает. И всё это надо кому-то продать.

– Вот! – Наталья села рядом с ней на подлокотник. – Оля! Вот именно! Он про это не подумал! Он думает, как сварить, и не думает, как рассказать! А я умею рассказывать, я это делала при сотнях людей, у меня после турнира три дня голоса не было!

– И что ты предлагаешь? – спросила Марфа.

Наталья подняла мятый листок над головой.

– Делать вот это, – сказала она. – Только по-настоящему. Много. Для всего Синдиката. Чтобы вся столица знала, что такое паста, ещё до того, как она сюда приедет.

Марфа медленно поставила на лавку то, что жевала.

– Наташ, – сказала она. – А доски-то кто резать будет?

– А у тебя батюшка чем занимается?

– Ну… – Марфа моргнула. – Лес возит. И мастерская у него, мебель режут, мне поставец делали, я три месяца ждала…

– Значит, есть резчики.

– Есть, – сказала Марфа неуверенно. – Наташ, они мебель режут. Дубовую.

– А доску с буквами не смогут?

Марфа открыла рот. Закрыла.

– Смогут, – сказала она. – Наверное, смогут. Там же плоское.

– Бумага, – сказала Ольга.

– Бумага дорогая, – согласилась Наталья. – Но она есть. У моего батюшки в приказе её сундуками возят.

– Твой батюшка тебе казённой бумаги не даст.

– А я и не у батюшки просить буду.

Ольга подняла бровь.

– А у кого?

– У Синдиката, – сказала Наталья. – Это же им нужно. Пусть и платят.

Марфа засмеялась, потом перестала.

– Погоди, – сказала она. – А клеить-то мы их куда будем?

– На стены.

– На чьи стены⁈

– На все, – сказала Наталья. – На ворота, на заборы, на стены. Где люди ходят, там и клеить.

Марфа посмотрела на Ольгу. Ольга смотрела на Наталью.

– Наташ, – сказала Марфа осторожно. – У нас так не делают.

– У нас и пасты не делают.

Ольга откинулась в кресле и вдруг улыбнулась одними уголками рта.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю