444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Шеф с системой. Синдикат (СИ) » Текст книги (страница 3)
Шеф с системой. Синдикат (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Она кивнула и пошла к дверям. Там обернулась, посмотрела на меня:

– Змеюка, – буркнула Анна и захлопнула дверь.

Я расхохотался.

Тимка, сидевший всё это время носом в пустую тарелку, поднял голову.

– Саш, – сказал он. – А чего она?

– Ничего. – Я собрал со стола кружки. – Пошли по спискам всё проверять. Дел невпроворот.

Во дворе Гришка наконец добился своего: возчик перекладывал ящики на его телеге, а Гришка стоял рядом с шумовкой наперевес и руководил.

Глава 3

Кашу подали в шестом часу, и Пётр Игнатьевич знал, что съесть её спокойно ему не дадут.

Он и не ел толком. Сидел во главе стола, крошил хлеб и слушал, как за окном мужики стаскивают к ключу лес. Стучали топоры, кто-то ругался у колодца. Двор поднялся затемно, второй день подряд, и от этих звуков у Петра Игнатьевича делалось на душе тревожно и хорошо.

– Батюшка, – сказал Игнат.

Началось.

– Ешь, – сказал Пётр Игнатьевич.

– Я поел. Батюшка, я который день пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё «после» да «после». Он сегодня приедет. После будет поздно.

Настасья Фёдоровна поставила перед мужем сметану и молча села на своё место. Митька, шестнадцати лет, сидел напротив брата и смотрел в тарелку, но уши у него были красные. Аглая с другого конца стола глядела на Игната так, как смотрят на прокисшее молоко.

– Ну говори, – сказал Пётр Игнатьевич.

– Я про вчерашнее. Ты холопам что сказал? Что придёт человек и всё переменит. – Игнат отодвинул миску. – Батюшка, ты понимаешь, как это выглядит? Ты у себя на дворе объявляешь, что придёт чужой и всё переменит. Не ты. Чужой.

– Он не чужой. Он в Синдикате первый, а я в Синдикате.

– Вот именно! – Игнат хлопнул ладонью по столу. – Ты в Синдикате. А что такое этот Синдикат, ты хоть сам понял? Ты мне вчера объяснял – я слушал, я честно слушал. Выходит, что ты обязан делать то, что тебе распишут. Продавать через того, кого тебе назовут. Охрану брать у него и платить за неё. Спорить не в княжеском суде, а за его столом. Батюшка, это не товарищество. Это ты в холопы записался, только с бумагой и печатью.

За столом стало тихо.

– Игнат, – сказала Настасья Фёдоровна.

– Матушка, я отцу говорю.

– Ты отцу гадость сказал, а не говоришь.

– Я правду сказал.

Пётр Игнатьевич положил ложку.

Он подбирал ответ и чувствовал, как ответ этот выходит вялым. Сын смотрел на него в упор, молодой, уверенный, и Пётр Игнатьевич в который раз подумал, что вот ведь: и умный парень, и говорит складно, а слушать его тяжело, как тяжело слушать человека, который никогда не ошибался, потому что ничего не делал.

– Ключ у нас есть? – спросил он.

– Есть.

– Соль с него идёт?

– Идёт помаленьку.

– Не идёт она, Игнат. – Пётр Игнатьевич повысил голос ровно настолько, чтобы было слышно, что он старается. – Варница стоит с позапрошлой зимы. Цирен прогорел. Сруб покосился. Дед Спиридон один там ковыряется, для дому варит, и всё. Тридцать лет назад с этого ключа твой прадед три деревни держал, а мы с тобой южную покупаем на торгу. Знаешь, почём нынче южная?

– Знаю.

– Ни хрена ты не знаешь, ты счета не смотришь.

– Батюшка!

– Не смотришь, – сказал Пётр Игнатьевич, и ему стало чуть легче. – Аглая смотрит. Аглая, скажи ему.

– Втрое против позапрошлого года, – сказала Аглая, не поднимая головы. – И это ещё до блокады. Сейчас четверо.

– Слышал? Четверо. Мы соль покупаем, сидя на соляном ключе. Вот что я такое, Игнат. Вот кто мы есть.

Игнат помолчал, и Пётр Игнатьевич понадеялся, что на этом кончится.

– Тем более, – сказал сын. – Тем более, батюшка. Раз ключ наш, так и варить надо самим. Взять денег в рост, поставить варницу, нанять людей. Наше будет, целиком. А ты идёшь и отдаёшь долю чужому человеку за то, что он тебе печку сложит.

– Он не печку складывает.

– А что он складывает?

– Он знает как сделать, – сказал Пётр Игнатьевич. – Я на Совете эту соль в руках держал, Игнат. Белую. Чище южной, а он её тут же и сварил, и сказал, что дров на неё уходит вчетверо меньше дедовского. Вчетверо! Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, что тебе так сказали.

– Я в руках держал!

– Тебе показали белую соль, батюшка, – сказал Игнат спокойно. – Кто её варил, где, из чего? Ты этого не видел. Тебе показали чудо и повели за руку, а ты пошёл, потому что тебе стыдно, что варница стоит.

Вот тут он попал.

Пётр Игнатьевич почувствовал, как у него краснеет шея, и понял, что сейчас скажет что-нибудь не то.

– Ты дядю моего вспомни, – продолжал Игнат, не давая ему вставить. – Он тоже в товарищество вошёл. Тоже всё было расписано и с печатью. Через два года без вотчины остался, а жену его наши же холопы у ворот жалели. Батюшка, я не против дела. Я против того, чтобы наше дело было не наше.

– Наговорился? – спросил Пётр Игнатьевич.

– Нет. Есть ещё.

– Ну.

– Мужики. – Игнат подался вперёд. – Ты им что вчера сказал?

– Я сказал, что будет разговор.

– Ты сказал: будет вам послабление. При всех сказал, у крыльца.

– Ну сказал.

– Батюшка. – Голос у сына стал почти ласковый, и Пётр Игнатьевич от этой ласковости заскрипел зубами. – Тебе не понравится, что я скажу, но кто-то должен. Ты холопам пообещал волю, не зная какую. Они теперь эту волю ждут. И когда придёт этот твой Веверин и начнёт им объявлять, то объявлять будет он. Не ты. И дальше, батюшка, у нас во дворе будет два хозяина.

Митька поднял голову.

– А ты работать когда начнёшь? – сказал он.

Игнат обернулся к нему.

– Что?

– Ничего. – Митька ковырнул кашу. – Вчера все на ключе были. Батюшка был, я был, мамка обед носила, Аглая с дедом считала брёвна. Тебя не было.

– Я в Дубровки ездил.

– Ты в Дубровки третий раз за неделю ездишь.

– У меня там дело!

– Ага, – сказал Митька. – Дело.

– Ты, сопляк, ещё меня будешь…

– Всё, – сказала Настасья.

Она сказала это не громко, но сыновья замолчали оба, и Пётр Игнатьевич в очередной раз позавидовал жене.

– Ешьте, – сказала она. – Оба. Пётр, ты хлеб раскрошил и не съел ничего, а тебе сегодня целый день на ногах.

Пётр Игнатьевич посмотрел на свои руки.

Руки были странные. Ладони саднило, на правой вздулся волдырь у большого пальца – вчера он взялся тесать и не подумал взять рукавицы. Сорок шесть лет прожил и ни разу не тесал. Оказалось, это тяжелее, чем выглядит, и что через час у тебя дрожат плечи, а мужики вокруг работают ровно, как дышат, и смотрят на тебя не насмешливо, а с интересом – вроде как барин, а вроде и человек.

Ему было стыдно за этот волдырь и одновременно очень хотелось его кому-нибудь показать.

– Батюшка, – сказал Игнат. – Ты хоть меня услышал?

– Услышал.

– И что?

– И то, что варница будет.

Игнат откинулся назад.

– Знаешь, что мне вчера в Дубровках сказали? – проговорил он. – Что Одоевский с ума сошёл. Что он с топором на своём же дворе стоял, при мужиках, и его видели.

– Видели, – сказал Пётр Игнатьевич.

– И тебе не стыдно?

– Стыдно.

– Ну так…

– Стыдно, что я до сорока шести лет топора в руках не держал, – сказал Пётр Игнатьевич.

И вот тут он попал. Он это увидел по лицу сына и вдруг ощутил дурацкую детскую радость, будто выиграл в бабки.

Игнат открыл рот.

За окном ударил колокол, что висел на воротах, в который били, когда кто-то ехал. Ударили дважды, потом ещё, потом во дворе закричали в несколько голосов, и по крыльцу застучали ноги.

Дверь распахнулась, и в горницу влетел дворовый мальчишка, красный, без шапки.

– Едут! Пётр Игнатьич! Едут! Восемь телег! И конные с ними, в чёрном все!

Настасья Фёдоровна перекрестилась.

Пётр Игнатьевич встал так резко, что лавка проехала по полу.

– Восемь? – переспросил он. – Он говорил – четыре.

– Восемь, батюшка! Я считал! И там железо везут, целые листы, и печь везут, разобранную!

– Как это – печь везут?

– А так! По кирпичику сложена в телеге, соломой переложена! Дядька один усатый рядом идёт и орёт на всех, чтоб не тряслось!

Митька уже был у дверей. Аглая поднялась. Настасья Фёдоровна принялась быстро собирать со стола, приговаривая, что не готово ничего, что баню не топили, что у неё пироги только к обеду.

Пётр Игнатьевич пошёл к двери и на пороге обернулся.

Игнат сидел за столом один. Не встал.

– Ты идёшь? – спросил Пётр Игнатьевич.

– Схожу посмотрю, – сказал Игнат. – На чудо.

– Сходи, – сказал Пётр Игнатьевич и вышел на крыльцо.

По дороге от рощи, поднимая пыль, шёл караван. Восемь телег, гружёных доверху и увязанных на совесть. Впереди и по бокам – конные в чёрном, шестеро, и по посадке было видно, что это не купеческая охрана. Помимо них были еще дружинники Вяземского, надо думать.

А на второй телеге, свесив ноги, сидел Гриша и махал ему обеими руками, зажав в одной шумовку.

Ворота открыли настежь, и двор перестал быть двором.

Восемь телег вошли одна за другой. Возчики соскочили, не дожидаясь команды. Конные в чёрном разъехались вдоль стены и спешились без суеты, и от этого молчания дворовые притихли и сбились в кучу у амбара.

С первой телеги слез Веверин.

Пётр Игнатьевич видел его на Совете и запомнил в чёрном костюме. Сейчас на нём была простая рубаха, штаны заправлены в сапоги, и выглядел он как приказчик, только приказчики так не смотрят.

– Пётр Игнатьевич. Здравствуй. Всю ночь шли, принимай гостей.

– Здравствуй, Александр Владимирович. – Пётр Игнатьевич взял его руку обеими, как хотел взять ещё на Совете. – Я тебя к обеду ждал. Баню бы истопили.

– Баню потом. – Веверин уже смотрел мимо него, на двор, на людей, на дальний край за рощей. – Где ключ?

– Дык вон, за рощей. Шагов триста.

– Хорошо, близко. – Он повернулся к телегам. – Разгружать не здесь. Всё туда, к варнице, чтоб потом не таскать дважды.

С телеги за его спиной спрыгнул Гриша и первым делом оглядел двор, как хозяин, приехавший принимать имение.

– Здравствуйте, – сказал он громко. – Я Гриша. Веверин.

– Ох ты господи, – сказала Настасья Фёдоровна с крыльца. – Маленький какой. Ты ел, дитятко?

– Ел. Но давно.

– Аглаша, неси молока!

– У меня всё нутро в телеге тряслось, – сообщил Гришка, направляясь к крыльцу. – Я думал, вырвет. А не вырвало.

С третьей телеги слезал сухой вертлявый мужичок и, ещё не коснувшись земли, начал орать:

– Куда⁈ Куда берёшь! Я тебе сказал – с торца! С торца, дубина, там кладка встык шла!

– Демьян, печник, – сказал Веверин. – Не спорь с ним, он всегда прав и всегда невыносим.

– Я слышу.

– Я и не шептал.

Следом сошёл кряжистый плотник, поклонился степенно и молча пошёл смотреть телеги с досками.

Пётр Игнатьевич подошёл ближе к третьей телеге и увидел, что мальчишка на воротах не соврал.

Там лежали кирпичи. Уложенные рядами, переложенные соломой, и на каждом углём стояла цифра. Рядом, увязанные в холст, три железных листа. Такого Пётр Игнатьевич не видывал: дедовский цирен был втрое меньше и вдвое глубже.

– Это что же, печь? Готовая?

– Разобранная, – сказал Веверин. – Мы её в столице сложили, для пробы. Там она больше не нужна.

– Я её сам разбирал, – сказал Демьян, проходя мимо с кирпичами в руках. – Каждый кирпичик пометил, Пётр Игнатьич. Я эту печку ночь не спамши клал. Я бы её с собой в гроб взял, да не влезет.

– Так вы её что, за день сложите?

– За день. – Веверин уже закатывал рукав. – Топить только на следующий день, когда кладка подсохнет, раньше топить нельзя, разорвёт. Пойдём, показывай ключ. Дальше по месту решим.

Двинулись всем двором.

Пётр Игнатьевич шёл впереди, за ним Веверин с мастерами, следом Митька, потом мужики, потом бабы – не потому, что звали, а потому, что усидеть было невозможно. Гришка бежал сбоку с кружкой молока в одной руке и с шумовкой в другой и ухитрялся не расплескать.

Варница открылась за рощей, и Пётр Игнатьевич первый раз в жизни посмотрел на неё чужими глазами.

Сруб просел на правый угол. Крыша провалилась над дальним концом, и в дыру росла берёзка. Цирен, склёпанный из полос, стоял на подпорках, весь в ржавых потёках, с прогоревшим боком, залатанным жестью. Колодец вычерпали и вычистили только вчера, и вокруг ещё лежала выброшенная грязь.

Второй день расчищали. За два дня не наверстаешь.

– Вот, – сказал Пётр Игнатьевич и сам услышал, как виновато это вышло.

Веверин молча обошёл сруб. Заглянул в колодец, присел, зачерпнул ладонью, попробовал на язык, подержал во рту и сплюнул в сторону.

– Слабый, – сказал он. – Воды много. Ничего, это лечится.

– Слабый, – раздался сзади скрипучий голос. – Он завсегда такой был. Он и при батюшке моём такой был.

От сруба, опираясь на палку, шёл дед Спиридон.

Мелкий, кривой, весь ссохшийся, левая рука не разгибалась с той поры, как он поймал ею край кипящего цирена. Один человек в вотчине умел варить соль, и вот он шёл, и все расступились.

– Здравствуй, дед, – сказал Веверин.

Спиридон посмотрел на него снизу вверх, пожевал губами и не ответил. Он отошёл к телегам, которые уже подтаскивали к варнице, и стал смотреть, как разгружают.

Смотрел долго. Мужики таскали кирпич, Демьян орал, Кузьма размечал колышками место под лари. Дед стоял в трёх шагах и цедил себе под нос.

– Ишь. Кирпичики. Помеченные. Ох ты, батюшки мои.

Пётр Игнатьевич сделал вид, что не слышит. Кто-то из мужиков хмыкнул.

– Корыта, – цедил дед дальше, глядя, как Кузьма вбивает колышки. – Чёрные. Ну-ну. А варить-то когда? Соль-то будет, или мы тут корыта нюхать станем?

– Дед, – сказал Митька негромко.

– А чего дед? Я дед и есть.

Веверин, отмерявший в это время шагами расстояние от колодца, остановился.

– Ты чего бухтишь? – спросил он.

Мужики опустили кирпичи.

Спиридон вскинул голову.

– Ничего. Я так.

– Не так. Ты давно бухтишь. Говори громко, я послушаю.

– Скажу громко, – сказал дед, – а ты меня потом плетьми.

– Не будет плетей.

– Ага. Слыхали.

– Дед. – Веверин подошёл ближе. – Мне некогда в вежливость играть. Говори, что думаешь, или отойди и не бухти.

Пётр Игнатьевич открыл рот и не открыл.

А Спиридон стукнул палкой о землю.

– А то и думаю! – заорал он неожиданно звонко. – Что понаехали! Что корыта городите, будто соль на солнышке родится! Что печку какую-то привезли, кирпичики метили! А того не знаете, что ключ у нас дурной! Дурной, слышь ты, боярин! Мы с него варим, а она горькая идёт! И у отца моего горькая шла! Мы её скотине сыплем, а сами на торгу покупаем, потому что человеку такую есть нельзя!

Он задохнулся и договорил тише, но зло:

– Вези своё железо обратно. Тут ничего не выйдет. Тут ключ такой.

Мужики молчали. У Петра Игнатьевича горело лицо.

– Ключ у тебя нормальный, – сказал Веверин.

– Ты его варил⁈

– Я его сейчас попробовал. Соли мало, воды много, это лечится. А горечь у тебя не от ключа, дед.

– А от чего? От меня, что ли?

– От тебя.

Спиридон замер с открытым ртом.

– Скажи мне вот что, – сказал Веверин. – Ты когда варишь, докуда довариваешь?

– Как это докуда?

– До сухого дна? Пока вся вода не уйдёт?

– А как же ещё! – Дед взмахнул палкой. – Не сливать же добро! Я до последнего довожу, чтоб всё взять, что есть! У меня ни капли зря не уходит, боярин, я весь остаток выпариваю!

– Вот в остатке твоя горечь и сидит.

Дед моргнул.

– Чего?

– В рассоле не одна соль, – сказал Веверин. – Там с ней всякая дрянь намешана. Соль твердеет раньше, а дрянь эта до последнего в воде держится и садится только тогда, когда воды совсем не остаётся. То есть на самом дне, в конце. Ты выпариваешь досуха и берёшь всё вместе, и соль, и её. Оттого и горько.

– Врёшь, – сказал Спиридон. Голос у него сорвался. – Врёшь, боярин. Не может того быть.

– Гриша, – позвал Веверин, не оборачиваясь.

Гришка подбежал с кружкой и шумовкой.

– Скажи деду про пельмени.

– А, это. – Гришка деловито повернулся к Спиридону. – Смотрите, дедушка. Вот пельмени варятся. Они на дне лежат, а вода сверху. Вы их когда достаёте – вы что, воду всю выпариваете?

– Не выпариваю, – сказал Спиридон, глядя на него сверху вниз.

– Ну и вот. Вы их шумовкой достаёте. – Гришка показал шумовку. – И тут так же. Соль на дне, а горечь в воде плавает. Соль достал, а воду вылил. Просто же.

Спиридон медленно перевёл взгляд с мальчишки на Веверина.

– Он это придумал, – сказал Веверин. – На подворье. Мы там взрослые стояли и не додумались, а он додумался.

Дед постоял. Потом сел прямо на землю, где стоял, тяжело и криво, и палка упала рядом.

– Дед! – Митька кинулся к нему.

– Отстань. Отстань, я сижу.

Он сидел и смотрел на свой цирен, залатанный жестью, и лицо у него было такое, что Пётр Игнатьевич отвернулся.

– Батюшка мой её ел, – сказал Спиридон. – Горькую. И я ел. И бабка моя всю жизнь ругалась, что соль поганая, а я ей – ключ дурной, чего ты хочешь. – Он поднял голову. – Так я ей, выходит, врал?

– Ты не врал, – сказал Веверин. – Ты не знал. Это разные вещи.

– Разное, – повторил дед.

Он протянул руку. Веверин взял её и поднял старика на ноги.

– Ну, – сказал Спиридон, отряхиваясь и не глядя ни на кого. – Чего стоим? Работа стоит. Кирпич вон не разгружен.

Он подобрал палку и заковылял к телегам и уже оттуда заорал:

– С торца берите! С торца, дубины! Не слыхали, что человек сказал? Там кладка встык шла!

– Это я сказал, – заметил Демьян.

– Ну и я говорю!

Пётр Игнатьевич поймал взгляд Веверина.

– Лихой у тебя дед. Молодец, – сказал тот.

– И слава богу. Он у меня который год ни на кого не орал. Я думал, помирает.

Пётр Игнатьевич оглянулся.

Игнат стоял на краю, у самой рощи, в чистом кафтане, и смотрел, как холопы таскают кирпич.

* * *

К полудню двор перестал понимать, кто здесь боярин.

Пётр Игнатьевич таскал доски. Он взял их у Кузьмы сам, никто не просил, и первые три пары донёс легко, а на четвёртой понял, что руки чужие. Волдырь на правой лопнул ещё утром. Мужики носили вдвое больше и в его сторону не смотрели, и это было хорошо.

Веверин работал у колодца. Поставил четверых на ворот, сам встал в цепь, и пошло: ведро за ведром, бочки на телегу, телега к ларям, которые Кузьма сколачивал под южной стеной. Работал он молча и всегда там, где нужнее.

Демьян ставил под печь основание. Спиридон ковылял между всеми и успевал наорать на каждого.

Гришка носил воду. Делал он это с таким видом, будто на нём одном всё держится. Наливал из бадьи, тащил кружку тому, кто ближе, ждал, пока выпьют, забирал и шёл к следующему.

– Пей, – говорил он. – Ты давно не пил, я считал.

– Спасибо, малóй.

– Не малóй, а Григорий Александрович.

– Ох ты. Спасибо, Григорий Александрович.

Настасья Фёдоровна с Аглаей и с бабами носила из дому хлеб и квас, и еду. Митька от Веверина не отходил и таскал столько, что мать дважды подходила сказать, чтоб живот не сорвал.

Игнат ушёл со двора после разгрузки.

Прорвало людей на бочках.

Никита – здоровый мужик лет сорока – поставил свою у ларя, распрямился и сказал в спину Веверину:

– Боярин. Дозволь спросить.

Веверин обернулся.

– Спрашивай.

Никита оглянулся на своих. Мужики стояли и смотрели. По ним было видно, что вопрос у них лежит со вчерашнего и они только выбирали, кому говорить.

– Пётр Игнатьич вчера у крыльца сказал, что послабление нам выйдет, – сказал Никита. – А какое – не сказал. Мы вторую ночь не спим, боярин. Бабы шепчутся, чего только не напридумывали.

Пётр Игнатьевич поставил доски.

Он собирался сказать сам, вечером, по-хозяйски. Он даже слова готовил утром.

– Пётр Игнатьевич, – сказал Веверин. – Ты скажешь или я?

И тут Пётр Игнатьевич понял, что слов у него нет. Не то чтобы забыл – он их не знал вовсе, потому что за всю его жизнь никто в его роду такого не говорил.

– Говори ты, – сказал он. – Ты знаешь как.

Веверин вытер руки о рубаху и вышел на середину.

– Все сюда.

Двор сошёлся быстро. Мужики от печи, бабы от бадьи, Кузьма с молотком, Демьян с мастерком, Спиридон с палкой. Аглая встала рядом с матерью.

– Слушайте внимательно, скажу один раз, – начал Веверин. – Барщины на варнице больше нет. И оброка с варницы нет. Всё, что вы тут делаете, вы делаете за деньги.

Двор молчал.

– Расценки сдельные: сколько сделал, столько получил. Воз дров – столько-то. Ходка с бочками – столько-то. Пуд соли – столько-то. Напишем и повесим на стене варницы.

– А сколько положишь? – крикнул кто-то сзади.

– Числа завтра назову, я сперва с боярином вашим посчитаю. Но скажу сразу, откуда деньги, чтоб вы не думали, будто я тут сказки рассказываю. – Веверин обвёл двор взглядом. – Платит не Пётр Игнатьевич из своего кошеля, у него его нет. Платит вам товар, который вы сделали. То есть соль. Первые недели пойдёт ссуда из общей казны, её даёт наш казначей под запись, а как сварим и продадим – из выручки.

– А ежели не продадим? – сказал Никита.

– Соль-то? – Веверин усмехнулся. – Ты когда её последний раз на торгу брал?

– Дык неделю назад брал. Разорился.

– Вот и вся торговля.

Мужики загудели, кто-то засмеялся.

– Дальше, – сказал Веверин, и гул стих. – Про порку. Плетей на варнице не будет. Всё проще. Пьяного выгонят в тот же день. Ленивому не заплатят, он сам себя накажет. А кто с дельными предложениями, того Пётр Ильич выслушает.

– Совсем не будет? – переспросил Никита.

– Совсем.

– А ежели я дерзить стану?

– Дерзи. Дед вон с утра дерзит, я его слушаю. Он, между прочим, дельное сказал.

– Я завсегда дельное говорю! – крикнул Спиридон.

Двор захохотал.

– И третье, самое важное, – сказал Веверин. – Это вы, я вижу, ещё не поняли, так что слушайте внимательно. Вон стоит одна печь. Одна. Вы на неё смотрите и думаете: ну, будет соль, славно, будет копейка.

– А чего ещё думать? – сказал Никита.

– Того, что одна печь – это капля в море. – Веверин показал на колодец. – Ключ ваш даёт рассола сколько даёт, и с него можно брать вшестеро против этой печи. Сегодня она у вас одна. Будет их шесть, и цирены вдвое шире, и лари вдоль всей стены. Тогда с того же самого колодца соли пойдёт столько, что вы её возить не успеете.

Мужики притихли.

– Считайте сами, вы люди не глупые, – сказал Веверин. – Шесть печей – это дрова. Каждый день, возами, зимой и летом. Кто их повезёт? Вы. Это ходки к ларям, это перелив, это соль ссыпать и таскать, это склад под неё, подводы. Своих рук не хватит, соседских наймёте. И за каждую ходку и за каждый воз плачено.

– Погоди-ка, – сказал Никита задумчиво. – Так это ж работы будет…

– Весь год, – сказал Веверин. – Зимой варница не встанет. Летом воду из рассола солнце пьёт, а зимой её мороз выдавит, лёд сверху скинул – и рассол крепче стал, и жечь меньше. У вас тут полгода мороза, и все полгода варница работает.

Бабы заговорили разом. Пётр Игнатьевич увидел, как Никита обернулся к своим и что-то показывает на пальцах.

– Теперь про хозяина, – сказал Веверин, и двор снова смолк. – Я приехал и уеду. Печь поставим – и меня тут нет. А хозяин здесь Пётр Игнатьевич, и ставить эти шесть печей будет он, и деньги за соль пойдут ему.

– Это мы понимаем, – сказал кто-то.

– Не понимаете. – Веверин повернулся к говорившему. – Вы привыкли, что боярское – это то, что у вас забрали. А теперь считайте по-новому. Соль дала деньги. Пётр Игнатьевич на них ставит вторую печь и третью – значит, вам работы вдвое. Лес у него есть?

– Есть лес, – сказал Пётр Игнатьевич.

– Много?

– Хватает.

– А что вы с ним делаете?

Пётр Игнатьевич пожал плечами.

– Продаём. Брёвнами.

– Вот. Брёвнами. – Веверин обвёл двор рукой. – А если поставить пилу и гнать доску, то за ту же самую сосну платят втрое, и это опять работа, и опять сюда, к вам. И соль можно делать не одну. Можно с травами, можно копчёную, можно мелкую под стол, и за такую соль дают вдвое против простой. Всё это ставится тут, на вашей земле, и руки нужны ваши.

Он помолчал.

– Я к чему это говорю. Раньше боярин богател, а вам с того ничего. Теперь боярин богатеет – и у вас работа и деньги. А если вы ленитесь и воруете, то у боярина нет денег, и печей новых нет, и работы нет. Одна упряжка, мужики. Хоть вам это и непривычно.

Никита долго молчал.

– А избы? – сказал он вдруг. – Ежели работы столько, так тут и жить надо, у ключа. От деревни-то версты полторы, зимой не набегаешься.

– Правильно думаешь, – сказал Веверин. – Избы будут. Только не завтра, у Петра Игнатьевича сейчас денег нет, у него всё в этой печи. Пойдёт соль – поставим, и строить будете вы сами и за плату. Обещать сегодня то, чего у вас нет, я не стану, а то вы к осени придёте, а мне сказать нечего.

– Ясно, – сказал Никита и, кажется, поверил именно из-за этого.

– И последнее. Кто не хочет на варницу – не идёт. Земля у вас как была, так и остаётся, и надел ваш никто не трогает. Кому поле дороже, тот пусть на поле и сидит, я никого силком не поставлю. Здесь работа тяжёлая и каждый день.

– Пётр Игнатьич! – заорал Никита, перекрывая гул. – Ты подтверди! Всё так?

Пётр Игнатьевич вышел вперёд.

Он посмотрел на свой двор. На сорок с лишним человек, которые всю жизнь на него работали и которых он всю жизнь считал имуществом, потому что так считал его отец и отец его отца.

– Правда, – сказал он и услышал, что голос сел. – Всё так, как сказано. Я подтверждаю.

Двор закричал.

Пётр Игнатьевич стоял, у него дрожали руки, и он не сразу понял, отчего щиплет глаза. Он вытер щёку тыльной стороной ладони, размазав грязь, и увидел Игната.

Сын стоял у рощи, где стоял с самого утра, и лицо у него было белое.

Потом он повернулся и пошёл к дому.

* * *

После обеда работа пошла в полную силу, и Пётр Игнатьевич потом не мог вспомнить этот день целиком – только кусками, и все куски были хорошие.

Демьян клал печь с двумя мужиками, а дед Спиридон стоял над ними, как приказчик над артелью, и мешал.

– Ты чего сюда пустой шов гонишь? – говорил он. – Тут же прогорит.

– Не прогорит.

– У нас в старом цирене вот так же прогорело.

– У вас в старом цирене всё прогорело, – сказал Демьян, не оборачиваясь и не сбиваясь с ряда. – Ты глину видел, какой у вас клали? Ей горшки лепить, а не печь.

– Глина была добрая!

– Глина была та, что под ногами лежала.

Спиридон пожевал губами и переставил палку на два шага ближе.

– А дым у тебя куда пойдёт?

– Вдоль. Под все три листа.

– Под три, – повторил дед. – Стало быть, до дальнего он уже холодный дойдёт.

– Не холодный, а тёплый. Дальний и не должен кипеть, дальний греет.

Спиридон постоял, подумал и вдруг ткнул палкой в кладку у самого поворота.

– Тогда тут надо уже, – сказал он.

Демьян распрямился.

– Чего?

– Тут уже надо. К трубе. Дым разгонится – тяга и потянет. У нас в бане так дед делал, у него банька с одной охапки топилась, вся деревня ходила.

Демьян посмотрел на кладку, потом на деда.

– Так и делаю, – сказал он.

– А, – сказал Спиридон. – Ну и правильно.

И ушёл, страшно довольный, к Кузьме – рассказывать, как он печнику подсказал.

Кузьма к тому времени закончил первый ларь. Его смолили, и вонь стояла на весь двор. Веверин с Митькой ставили жёлоб от колодца. Митька что-то сказал, Веверин засмеялся и хлопнул его по плечу, и Митька потом полчаса ходил довольный и работал за двоих.

Настасья принесла обед прямо к ключу. Ели на брёвнах. Гришка сидел между Никитой и дедом и рассказывал им про турнир, а те слушали, забыв про ложки.

Печь встала к вечеру.

Она вышла длинная и приземистая Три кованых листа ставили последними, и когда сел последний, Демьян отступил на три шага, посмотрел и вытер лоб рукавом.

– Стоит, – сказал он.

– Топить когда? – спросил Никита.

– Ночь пусть постоит, схватится. Утром малым огнём просушу, а к полудню и варить.

Мужики загудели. Расходиться никто не собирался: бродили вокруг печи, трогали кладку, заглядывали в топку и спорили, и было ясно, что до темноты их отсюда не увести.

Веверин сел на бревно. Пётр Игнатьевич сел рядом.

Солнце уже упало к роще, свет шёл низкий и красный. Разрытая земля, брёвна, четыре чёрных ларя вдоль стены, новая печь и старый сруб рядом с ней.

– Я сегодня доски таскал, – сказал Пётр Игнатьевич.

– Видел.

– Я, Александр Владимирович, за сорок шесть лет ни разу. Отец бы мой сказал: не барское дело. И дед бы сказал.

– А ты всё равно взялся.

– Да как-то… – Пётр Игнатьевич посмотрел на замотанную ладонь. – Неловко стоять, когда все таскают.

– Вот за это тебе твои мужики завтра и простят половину того, что ты им должен, – сказал Веверин. – Только больше не таскай.

– Почему?

– Потому что у тебя сорок человек, которые носят лучше и быстрее. А то, что должен делать ты, за тебя не сделает никто.

– И что я должен делать?

– Считать и решать. – Веверин повернулся к нему. – К завтрашнему вечеру ты должен знать: сколько дров тебе надо на седмицу, сколько людей ставишь на дрова, сколько на бочки, почём платишь за воз и хватит ли ссуды до первой продажи. И это, Пётр Игнатьевич, тяжелее досок. Доску уронил – поднял. Просчитался – печь стоит, люди без денег, а в глаза им смотреть тебе.

Пётр Игнатьевич помолчал.

– Аглая считает лучше меня, – признался он.

– Значит, считать будете вдвоём. Решать всё равно тебе. Я через месяц приеду и спрашивать буду с тебя.

От дома по тропе шёл Игнат.

Пётр Игнатьевич увидел его первым и почувствовал, как в животе делается холодно.

Сын переоделся. Синий выходной кафтан, серебро по вороту – тот самый, в котором он в Дубровки ездил. На поясе сабля.

Мужики расступались перед ним и замолкали. У печи стало тихо. Демьян выпрямился с мастерком в руке.

– Игнат, – сказал Пётр Игнатьевич, поднимаясь. – Ты чего это вырядился? Ты чего… – Он оглянулся на людей. – Иди в дом.

Сын прошёл мимо, будто не услышал, и встал перед бревном.

Веверин на него посмотрел. Не встал.

– Ты, – сказал Игнат.

– Я, – согласился Веверин.

– Я – Игнат Петрович Одоевский. Старший сын. Наследник.

– Я помню. Ты у рощи стоял.

По двору прошёл смешок.

Игнат дёрнул щекой.

– Ты сегодня на нашем дворе объявил нашим людям волю, – сказал он. Голос у него был высокий и звенел. – Ты у меня спросил? Ты меня видел вообще?

– Я твоего отца спросил.

– Мой отец… – Игнат остановился. – Мой отец сегодня доски таскал. При холопах. Как закуп какой-нибудь. Ты хоть понимаешь, что теперь по волости пойдёт? Ты понимаешь, что про нас говорить будут? Мы Одоевские, у нас грамота от прадеда, а он… а ты…

– Договаривай.

– Мой отец не в себе! – выкрикнул Игнат.

Двор ахнул.

Пётр Игнатьевич увидел, как жена, стоявшая у амбара с пустой корзиной, прижала руку ко рту. Как Аглая опустила голову. Никита медленно повернулся и посмотрел на Игната, и лицо у него сделалось нехорошее.

Игнат сам понял, что сказал. Он на секунду сбился, и по нему было видно, как он лихорадочно ищет, чем это закрыть, – и не находит, и от этого его понесло дальше.

– Он не в себе, слышите⁈ Он вам волю раздал, а вы завтра ему в лицо плюнете! Холоп волю не понимает, он её за слабость примет! Ты, – он ткнул пальцем в Веверина, – ты приехал в чужой дом, ты чужими людьми распорядился, ты моё наследство по кускам раздал, и всё ради своего дела! Ради соли своей! Тебе плевать на нас, ты уедешь, а мы тут останемся!

Он задохнулся.

Веверин смотрел на него снизу вверх, сидя, и молчал.

– Что ты молчишь⁈ – заорал Игнат.

– Жду, когда ты закончишь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю