Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Она кивнула и пошла к дверям. Там обернулась, посмотрела на меня:
– Змеюка, – буркнула Анна и захлопнула дверь.
Я расхохотался.
Тимка, сидевший всё это время носом в пустую тарелку, поднял голову.
– Саш, – сказал он. – А чего она?
– Ничего. – Я собрал со стола кружки. – Пошли по спискам всё проверять. Дел невпроворот.
Во дворе Гришка наконец добился своего: возчик перекладывал ящики на его телеге, а Гришка стоял рядом с шумовкой наперевес и руководил.
Глава 3
Кашу подали в шестом часу, и Пётр Игнатьевич знал, что съесть её спокойно ему не дадут.
Он и не ел толком. Сидел во главе стола, крошил хлеб и слушал, как за окном мужики стаскивают к ключу лес. Стучали топоры, кто-то ругался у колодца. Двор поднялся затемно, второй день подряд, и от этих звуков у Петра Игнатьевича делалось на душе тревожно и хорошо.
– Батюшка, – сказал Игнат.
Началось.
– Ешь, – сказал Пётр Игнатьевич.
– Я поел. Батюшка, я который день пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё «после» да «после». Он сегодня приедет. После будет поздно.
Настасья Фёдоровна поставила перед мужем сметану и молча села на своё место. Митька, шестнадцати лет, сидел напротив брата и смотрел в тарелку, но уши у него были красные. Аглая с другого конца стола глядела на Игната так, как смотрят на прокисшее молоко.
– Ну говори, – сказал Пётр Игнатьевич.
– Я про вчерашнее. Ты холопам что сказал? Что придёт человек и всё переменит. – Игнат отодвинул миску. – Батюшка, ты понимаешь, как это выглядит? Ты у себя на дворе объявляешь, что придёт чужой и всё переменит. Не ты. Чужой.
– Он не чужой. Он в Синдикате первый, а я в Синдикате.
– Вот именно! – Игнат хлопнул ладонью по столу. – Ты в Синдикате. А что такое этот Синдикат, ты хоть сам понял? Ты мне вчера объяснял – я слушал, я честно слушал. Выходит, что ты обязан делать то, что тебе распишут. Продавать через того, кого тебе назовут. Охрану брать у него и платить за неё. Спорить не в княжеском суде, а за его столом. Батюшка, это не товарищество. Это ты в холопы записался, только с бумагой и печатью.
За столом стало тихо.
– Игнат, – сказала Настасья Фёдоровна.
– Матушка, я отцу говорю.
– Ты отцу гадость сказал, а не говоришь.
– Я правду сказал.
Пётр Игнатьевич положил ложку.
Он подбирал ответ и чувствовал, как ответ этот выходит вялым. Сын смотрел на него в упор, молодой, уверенный, и Пётр Игнатьевич в который раз подумал, что вот ведь: и умный парень, и говорит складно, а слушать его тяжело, как тяжело слушать человека, который никогда не ошибался, потому что ничего не делал.
– Ключ у нас есть? – спросил он.
– Есть.
– Соль с него идёт?
– Идёт помаленьку.
– Не идёт она, Игнат. – Пётр Игнатьевич повысил голос ровно настолько, чтобы было слышно, что он старается. – Варница стоит с позапрошлой зимы. Цирен прогорел. Сруб покосился. Дед Спиридон один там ковыряется, для дому варит, и всё. Тридцать лет назад с этого ключа твой прадед три деревни держал, а мы с тобой южную покупаем на торгу. Знаешь, почём нынче южная?
– Знаю.
– Ни хрена ты не знаешь, ты счета не смотришь.
– Батюшка!
– Не смотришь, – сказал Пётр Игнатьевич, и ему стало чуть легче. – Аглая смотрит. Аглая, скажи ему.
– Втрое против позапрошлого года, – сказала Аглая, не поднимая головы. – И это ещё до блокады. Сейчас четверо.
– Слышал? Четверо. Мы соль покупаем, сидя на соляном ключе. Вот что я такое, Игнат. Вот кто мы есть.
Игнат помолчал, и Пётр Игнатьевич понадеялся, что на этом кончится.
– Тем более, – сказал сын. – Тем более, батюшка. Раз ключ наш, так и варить надо самим. Взять денег в рост, поставить варницу, нанять людей. Наше будет, целиком. А ты идёшь и отдаёшь долю чужому человеку за то, что он тебе печку сложит.
– Он не печку складывает.
– А что он складывает?
– Он знает как сделать, – сказал Пётр Игнатьевич. – Я на Совете эту соль в руках держал, Игнат. Белую. Чище южной, а он её тут же и сварил, и сказал, что дров на неё уходит вчетверо меньше дедовского. Вчетверо! Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, что тебе так сказали.
– Я в руках держал!
– Тебе показали белую соль, батюшка, – сказал Игнат спокойно. – Кто её варил, где, из чего? Ты этого не видел. Тебе показали чудо и повели за руку, а ты пошёл, потому что тебе стыдно, что варница стоит.
Вот тут он попал.
Пётр Игнатьевич почувствовал, как у него краснеет шея, и понял, что сейчас скажет что-нибудь не то.
– Ты дядю моего вспомни, – продолжал Игнат, не давая ему вставить. – Он тоже в товарищество вошёл. Тоже всё было расписано и с печатью. Через два года без вотчины остался, а жену его наши же холопы у ворот жалели. Батюшка, я не против дела. Я против того, чтобы наше дело было не наше.
– Наговорился? – спросил Пётр Игнатьевич.
– Нет. Есть ещё.
– Ну.
– Мужики. – Игнат подался вперёд. – Ты им что вчера сказал?
– Я сказал, что будет разговор.
– Ты сказал: будет вам послабление. При всех сказал, у крыльца.
– Ну сказал.
– Батюшка. – Голос у сына стал почти ласковый, и Пётр Игнатьевич от этой ласковости заскрипел зубами. – Тебе не понравится, что я скажу, но кто-то должен. Ты холопам пообещал волю, не зная какую. Они теперь эту волю ждут. И когда придёт этот твой Веверин и начнёт им объявлять, то объявлять будет он. Не ты. И дальше, батюшка, у нас во дворе будет два хозяина.
Митька поднял голову.
– А ты работать когда начнёшь? – сказал он.
Игнат обернулся к нему.
– Что?
– Ничего. – Митька ковырнул кашу. – Вчера все на ключе были. Батюшка был, я был, мамка обед носила, Аглая с дедом считала брёвна. Тебя не было.
– Я в Дубровки ездил.
– Ты в Дубровки третий раз за неделю ездишь.
– У меня там дело!
– Ага, – сказал Митька. – Дело.
– Ты, сопляк, ещё меня будешь…
– Всё, – сказала Настасья.
Она сказала это не громко, но сыновья замолчали оба, и Пётр Игнатьевич в очередной раз позавидовал жене.
– Ешьте, – сказала она. – Оба. Пётр, ты хлеб раскрошил и не съел ничего, а тебе сегодня целый день на ногах.
Пётр Игнатьевич посмотрел на свои руки.
Руки были странные. Ладони саднило, на правой вздулся волдырь у большого пальца – вчера он взялся тесать и не подумал взять рукавицы. Сорок шесть лет прожил и ни разу не тесал. Оказалось, это тяжелее, чем выглядит, и что через час у тебя дрожат плечи, а мужики вокруг работают ровно, как дышат, и смотрят на тебя не насмешливо, а с интересом – вроде как барин, а вроде и человек.
Ему было стыдно за этот волдырь и одновременно очень хотелось его кому-нибудь показать.
– Батюшка, – сказал Игнат. – Ты хоть меня услышал?
– Услышал.
– И что?
– И то, что варница будет.
Игнат откинулся назад.
– Знаешь, что мне вчера в Дубровках сказали? – проговорил он. – Что Одоевский с ума сошёл. Что он с топором на своём же дворе стоял, при мужиках, и его видели.
– Видели, – сказал Пётр Игнатьевич.
– И тебе не стыдно?
– Стыдно.
– Ну так…
– Стыдно, что я до сорока шести лет топора в руках не держал, – сказал Пётр Игнатьевич.
И вот тут он попал. Он это увидел по лицу сына и вдруг ощутил дурацкую детскую радость, будто выиграл в бабки.
Игнат открыл рот.
За окном ударил колокол, что висел на воротах, в который били, когда кто-то ехал. Ударили дважды, потом ещё, потом во дворе закричали в несколько голосов, и по крыльцу застучали ноги.
Дверь распахнулась, и в горницу влетел дворовый мальчишка, красный, без шапки.
– Едут! Пётр Игнатьич! Едут! Восемь телег! И конные с ними, в чёрном все!
Настасья Фёдоровна перекрестилась.
Пётр Игнатьевич встал так резко, что лавка проехала по полу.
– Восемь? – переспросил он. – Он говорил – четыре.
– Восемь, батюшка! Я считал! И там железо везут, целые листы, и печь везут, разобранную!
– Как это – печь везут?
– А так! По кирпичику сложена в телеге, соломой переложена! Дядька один усатый рядом идёт и орёт на всех, чтоб не тряслось!
Митька уже был у дверей. Аглая поднялась. Настасья Фёдоровна принялась быстро собирать со стола, приговаривая, что не готово ничего, что баню не топили, что у неё пироги только к обеду.
Пётр Игнатьевич пошёл к двери и на пороге обернулся.
Игнат сидел за столом один. Не встал.
– Ты идёшь? – спросил Пётр Игнатьевич.
– Схожу посмотрю, – сказал Игнат. – На чудо.
– Сходи, – сказал Пётр Игнатьевич и вышел на крыльцо.
По дороге от рощи, поднимая пыль, шёл караван. Восемь телег, гружёных доверху и увязанных на совесть. Впереди и по бокам – конные в чёрном, шестеро, и по посадке было видно, что это не купеческая охрана. Помимо них были еще дружинники Вяземского, надо думать.
А на второй телеге, свесив ноги, сидел Гриша и махал ему обеими руками, зажав в одной шумовку.
Ворота открыли настежь, и двор перестал быть двором.
Восемь телег вошли одна за другой. Возчики соскочили, не дожидаясь команды. Конные в чёрном разъехались вдоль стены и спешились без суеты, и от этого молчания дворовые притихли и сбились в кучу у амбара.
С первой телеги слез Веверин.
Пётр Игнатьевич видел его на Совете и запомнил в чёрном костюме. Сейчас на нём была простая рубаха, штаны заправлены в сапоги, и выглядел он как приказчик, только приказчики так не смотрят.
– Пётр Игнатьевич. Здравствуй. Всю ночь шли, принимай гостей.
– Здравствуй, Александр Владимирович. – Пётр Игнатьевич взял его руку обеими, как хотел взять ещё на Совете. – Я тебя к обеду ждал. Баню бы истопили.
– Баню потом. – Веверин уже смотрел мимо него, на двор, на людей, на дальний край за рощей. – Где ключ?
– Дык вон, за рощей. Шагов триста.
– Хорошо, близко. – Он повернулся к телегам. – Разгружать не здесь. Всё туда, к варнице, чтоб потом не таскать дважды.
С телеги за его спиной спрыгнул Гриша и первым делом оглядел двор, как хозяин, приехавший принимать имение.
– Здравствуйте, – сказал он громко. – Я Гриша. Веверин.
– Ох ты господи, – сказала Настасья Фёдоровна с крыльца. – Маленький какой. Ты ел, дитятко?
– Ел. Но давно.
– Аглаша, неси молока!
– У меня всё нутро в телеге тряслось, – сообщил Гришка, направляясь к крыльцу. – Я думал, вырвет. А не вырвало.
С третьей телеги слезал сухой вертлявый мужичок и, ещё не коснувшись земли, начал орать:
– Куда⁈ Куда берёшь! Я тебе сказал – с торца! С торца, дубина, там кладка встык шла!
– Демьян, печник, – сказал Веверин. – Не спорь с ним, он всегда прав и всегда невыносим.
– Я слышу.
– Я и не шептал.
Следом сошёл кряжистый плотник, поклонился степенно и молча пошёл смотреть телеги с досками.
Пётр Игнатьевич подошёл ближе к третьей телеге и увидел, что мальчишка на воротах не соврал.
Там лежали кирпичи. Уложенные рядами, переложенные соломой, и на каждом углём стояла цифра. Рядом, увязанные в холст, три железных листа. Такого Пётр Игнатьевич не видывал: дедовский цирен был втрое меньше и вдвое глубже.
– Это что же, печь? Готовая?
– Разобранная, – сказал Веверин. – Мы её в столице сложили, для пробы. Там она больше не нужна.
– Я её сам разбирал, – сказал Демьян, проходя мимо с кирпичами в руках. – Каждый кирпичик пометил, Пётр Игнатьич. Я эту печку ночь не спамши клал. Я бы её с собой в гроб взял, да не влезет.
– Так вы её что, за день сложите?
– За день. – Веверин уже закатывал рукав. – Топить только на следующий день, когда кладка подсохнет, раньше топить нельзя, разорвёт. Пойдём, показывай ключ. Дальше по месту решим.
Двинулись всем двором.
Пётр Игнатьевич шёл впереди, за ним Веверин с мастерами, следом Митька, потом мужики, потом бабы – не потому, что звали, а потому, что усидеть было невозможно. Гришка бежал сбоку с кружкой молока в одной руке и с шумовкой в другой и ухитрялся не расплескать.
Варница открылась за рощей, и Пётр Игнатьевич первый раз в жизни посмотрел на неё чужими глазами.
Сруб просел на правый угол. Крыша провалилась над дальним концом, и в дыру росла берёзка. Цирен, склёпанный из полос, стоял на подпорках, весь в ржавых потёках, с прогоревшим боком, залатанным жестью. Колодец вычерпали и вычистили только вчера, и вокруг ещё лежала выброшенная грязь.
Второй день расчищали. За два дня не наверстаешь.
– Вот, – сказал Пётр Игнатьевич и сам услышал, как виновато это вышло.
Веверин молча обошёл сруб. Заглянул в колодец, присел, зачерпнул ладонью, попробовал на язык, подержал во рту и сплюнул в сторону.
– Слабый, – сказал он. – Воды много. Ничего, это лечится.
– Слабый, – раздался сзади скрипучий голос. – Он завсегда такой был. Он и при батюшке моём такой был.
От сруба, опираясь на палку, шёл дед Спиридон.
Мелкий, кривой, весь ссохшийся, левая рука не разгибалась с той поры, как он поймал ею край кипящего цирена. Один человек в вотчине умел варить соль, и вот он шёл, и все расступились.
– Здравствуй, дед, – сказал Веверин.
Спиридон посмотрел на него снизу вверх, пожевал губами и не ответил. Он отошёл к телегам, которые уже подтаскивали к варнице, и стал смотреть, как разгружают.
Смотрел долго. Мужики таскали кирпич, Демьян орал, Кузьма размечал колышками место под лари. Дед стоял в трёх шагах и цедил себе под нос.
– Ишь. Кирпичики. Помеченные. Ох ты, батюшки мои.
Пётр Игнатьевич сделал вид, что не слышит. Кто-то из мужиков хмыкнул.
– Корыта, – цедил дед дальше, глядя, как Кузьма вбивает колышки. – Чёрные. Ну-ну. А варить-то когда? Соль-то будет, или мы тут корыта нюхать станем?
– Дед, – сказал Митька негромко.
– А чего дед? Я дед и есть.
Веверин, отмерявший в это время шагами расстояние от колодца, остановился.
– Ты чего бухтишь? – спросил он.
Мужики опустили кирпичи.
Спиридон вскинул голову.
– Ничего. Я так.
– Не так. Ты давно бухтишь. Говори громко, я послушаю.
– Скажу громко, – сказал дед, – а ты меня потом плетьми.
– Не будет плетей.
– Ага. Слыхали.
– Дед. – Веверин подошёл ближе. – Мне некогда в вежливость играть. Говори, что думаешь, или отойди и не бухти.
Пётр Игнатьевич открыл рот и не открыл.
А Спиридон стукнул палкой о землю.
– А то и думаю! – заорал он неожиданно звонко. – Что понаехали! Что корыта городите, будто соль на солнышке родится! Что печку какую-то привезли, кирпичики метили! А того не знаете, что ключ у нас дурной! Дурной, слышь ты, боярин! Мы с него варим, а она горькая идёт! И у отца моего горькая шла! Мы её скотине сыплем, а сами на торгу покупаем, потому что человеку такую есть нельзя!
Он задохнулся и договорил тише, но зло:
– Вези своё железо обратно. Тут ничего не выйдет. Тут ключ такой.
Мужики молчали. У Петра Игнатьевича горело лицо.
– Ключ у тебя нормальный, – сказал Веверин.
– Ты его варил⁈
– Я его сейчас попробовал. Соли мало, воды много, это лечится. А горечь у тебя не от ключа, дед.
– А от чего? От меня, что ли?
– От тебя.
Спиридон замер с открытым ртом.
– Скажи мне вот что, – сказал Веверин. – Ты когда варишь, докуда довариваешь?
– Как это докуда?
– До сухого дна? Пока вся вода не уйдёт?
– А как же ещё! – Дед взмахнул палкой. – Не сливать же добро! Я до последнего довожу, чтоб всё взять, что есть! У меня ни капли зря не уходит, боярин, я весь остаток выпариваю!
– Вот в остатке твоя горечь и сидит.
Дед моргнул.
– Чего?
– В рассоле не одна соль, – сказал Веверин. – Там с ней всякая дрянь намешана. Соль твердеет раньше, а дрянь эта до последнего в воде держится и садится только тогда, когда воды совсем не остаётся. То есть на самом дне, в конце. Ты выпариваешь досуха и берёшь всё вместе, и соль, и её. Оттого и горько.
– Врёшь, – сказал Спиридон. Голос у него сорвался. – Врёшь, боярин. Не может того быть.
– Гриша, – позвал Веверин, не оборачиваясь.
Гришка подбежал с кружкой и шумовкой.
– Скажи деду про пельмени.
– А, это. – Гришка деловито повернулся к Спиридону. – Смотрите, дедушка. Вот пельмени варятся. Они на дне лежат, а вода сверху. Вы их когда достаёте – вы что, воду всю выпариваете?
– Не выпариваю, – сказал Спиридон, глядя на него сверху вниз.
– Ну и вот. Вы их шумовкой достаёте. – Гришка показал шумовку. – И тут так же. Соль на дне, а горечь в воде плавает. Соль достал, а воду вылил. Просто же.
Спиридон медленно перевёл взгляд с мальчишки на Веверина.
– Он это придумал, – сказал Веверин. – На подворье. Мы там взрослые стояли и не додумались, а он додумался.
Дед постоял. Потом сел прямо на землю, где стоял, тяжело и криво, и палка упала рядом.
– Дед! – Митька кинулся к нему.
– Отстань. Отстань, я сижу.
Он сидел и смотрел на свой цирен, залатанный жестью, и лицо у него было такое, что Пётр Игнатьевич отвернулся.
– Батюшка мой её ел, – сказал Спиридон. – Горькую. И я ел. И бабка моя всю жизнь ругалась, что соль поганая, а я ей – ключ дурной, чего ты хочешь. – Он поднял голову. – Так я ей, выходит, врал?
– Ты не врал, – сказал Веверин. – Ты не знал. Это разные вещи.
– Разное, – повторил дед.
Он протянул руку. Веверин взял её и поднял старика на ноги.
– Ну, – сказал Спиридон, отряхиваясь и не глядя ни на кого. – Чего стоим? Работа стоит. Кирпич вон не разгружен.
Он подобрал палку и заковылял к телегам и уже оттуда заорал:
– С торца берите! С торца, дубины! Не слыхали, что человек сказал? Там кладка встык шла!
– Это я сказал, – заметил Демьян.
– Ну и я говорю!
Пётр Игнатьевич поймал взгляд Веверина.
– Лихой у тебя дед. Молодец, – сказал тот.
– И слава богу. Он у меня который год ни на кого не орал. Я думал, помирает.
Пётр Игнатьевич оглянулся.
Игнат стоял на краю, у самой рощи, в чистом кафтане, и смотрел, как холопы таскают кирпич.
* * *
К полудню двор перестал понимать, кто здесь боярин.
Пётр Игнатьевич таскал доски. Он взял их у Кузьмы сам, никто не просил, и первые три пары донёс легко, а на четвёртой понял, что руки чужие. Волдырь на правой лопнул ещё утром. Мужики носили вдвое больше и в его сторону не смотрели, и это было хорошо.
Веверин работал у колодца. Поставил четверых на ворот, сам встал в цепь, и пошло: ведро за ведром, бочки на телегу, телега к ларям, которые Кузьма сколачивал под южной стеной. Работал он молча и всегда там, где нужнее.
Демьян ставил под печь основание. Спиридон ковылял между всеми и успевал наорать на каждого.
Гришка носил воду. Делал он это с таким видом, будто на нём одном всё держится. Наливал из бадьи, тащил кружку тому, кто ближе, ждал, пока выпьют, забирал и шёл к следующему.
– Пей, – говорил он. – Ты давно не пил, я считал.
– Спасибо, малóй.
– Не малóй, а Григорий Александрович.
– Ох ты. Спасибо, Григорий Александрович.
Настасья Фёдоровна с Аглаей и с бабами носила из дому хлеб и квас, и еду. Митька от Веверина не отходил и таскал столько, что мать дважды подходила сказать, чтоб живот не сорвал.
Игнат ушёл со двора после разгрузки.
Прорвало людей на бочках.
Никита – здоровый мужик лет сорока – поставил свою у ларя, распрямился и сказал в спину Веверину:
– Боярин. Дозволь спросить.
Веверин обернулся.
– Спрашивай.
Никита оглянулся на своих. Мужики стояли и смотрели. По ним было видно, что вопрос у них лежит со вчерашнего и они только выбирали, кому говорить.
– Пётр Игнатьич вчера у крыльца сказал, что послабление нам выйдет, – сказал Никита. – А какое – не сказал. Мы вторую ночь не спим, боярин. Бабы шепчутся, чего только не напридумывали.
Пётр Игнатьевич поставил доски.
Он собирался сказать сам, вечером, по-хозяйски. Он даже слова готовил утром.
– Пётр Игнатьевич, – сказал Веверин. – Ты скажешь или я?
И тут Пётр Игнатьевич понял, что слов у него нет. Не то чтобы забыл – он их не знал вовсе, потому что за всю его жизнь никто в его роду такого не говорил.
– Говори ты, – сказал он. – Ты знаешь как.
Веверин вытер руки о рубаху и вышел на середину.
– Все сюда.
Двор сошёлся быстро. Мужики от печи, бабы от бадьи, Кузьма с молотком, Демьян с мастерком, Спиридон с палкой. Аглая встала рядом с матерью.
– Слушайте внимательно, скажу один раз, – начал Веверин. – Барщины на варнице больше нет. И оброка с варницы нет. Всё, что вы тут делаете, вы делаете за деньги.
Двор молчал.
– Расценки сдельные: сколько сделал, столько получил. Воз дров – столько-то. Ходка с бочками – столько-то. Пуд соли – столько-то. Напишем и повесим на стене варницы.
– А сколько положишь? – крикнул кто-то сзади.
– Числа завтра назову, я сперва с боярином вашим посчитаю. Но скажу сразу, откуда деньги, чтоб вы не думали, будто я тут сказки рассказываю. – Веверин обвёл двор взглядом. – Платит не Пётр Игнатьевич из своего кошеля, у него его нет. Платит вам товар, который вы сделали. То есть соль. Первые недели пойдёт ссуда из общей казны, её даёт наш казначей под запись, а как сварим и продадим – из выручки.
– А ежели не продадим? – сказал Никита.
– Соль-то? – Веверин усмехнулся. – Ты когда её последний раз на торгу брал?
– Дык неделю назад брал. Разорился.
– Вот и вся торговля.
Мужики загудели, кто-то засмеялся.
– Дальше, – сказал Веверин, и гул стих. – Про порку. Плетей на варнице не будет. Всё проще. Пьяного выгонят в тот же день. Ленивому не заплатят, он сам себя накажет. А кто с дельными предложениями, того Пётр Ильич выслушает.
– Совсем не будет? – переспросил Никита.
– Совсем.
– А ежели я дерзить стану?
– Дерзи. Дед вон с утра дерзит, я его слушаю. Он, между прочим, дельное сказал.
– Я завсегда дельное говорю! – крикнул Спиридон.
Двор захохотал.
– И третье, самое важное, – сказал Веверин. – Это вы, я вижу, ещё не поняли, так что слушайте внимательно. Вон стоит одна печь. Одна. Вы на неё смотрите и думаете: ну, будет соль, славно, будет копейка.
– А чего ещё думать? – сказал Никита.
– Того, что одна печь – это капля в море. – Веверин показал на колодец. – Ключ ваш даёт рассола сколько даёт, и с него можно брать вшестеро против этой печи. Сегодня она у вас одна. Будет их шесть, и цирены вдвое шире, и лари вдоль всей стены. Тогда с того же самого колодца соли пойдёт столько, что вы её возить не успеете.
Мужики притихли.
– Считайте сами, вы люди не глупые, – сказал Веверин. – Шесть печей – это дрова. Каждый день, возами, зимой и летом. Кто их повезёт? Вы. Это ходки к ларям, это перелив, это соль ссыпать и таскать, это склад под неё, подводы. Своих рук не хватит, соседских наймёте. И за каждую ходку и за каждый воз плачено.
– Погоди-ка, – сказал Никита задумчиво. – Так это ж работы будет…
– Весь год, – сказал Веверин. – Зимой варница не встанет. Летом воду из рассола солнце пьёт, а зимой её мороз выдавит, лёд сверху скинул – и рассол крепче стал, и жечь меньше. У вас тут полгода мороза, и все полгода варница работает.
Бабы заговорили разом. Пётр Игнатьевич увидел, как Никита обернулся к своим и что-то показывает на пальцах.
– Теперь про хозяина, – сказал Веверин, и двор снова смолк. – Я приехал и уеду. Печь поставим – и меня тут нет. А хозяин здесь Пётр Игнатьевич, и ставить эти шесть печей будет он, и деньги за соль пойдут ему.
– Это мы понимаем, – сказал кто-то.
– Не понимаете. – Веверин повернулся к говорившему. – Вы привыкли, что боярское – это то, что у вас забрали. А теперь считайте по-новому. Соль дала деньги. Пётр Игнатьевич на них ставит вторую печь и третью – значит, вам работы вдвое. Лес у него есть?
– Есть лес, – сказал Пётр Игнатьевич.
– Много?
– Хватает.
– А что вы с ним делаете?
Пётр Игнатьевич пожал плечами.
– Продаём. Брёвнами.
– Вот. Брёвнами. – Веверин обвёл двор рукой. – А если поставить пилу и гнать доску, то за ту же самую сосну платят втрое, и это опять работа, и опять сюда, к вам. И соль можно делать не одну. Можно с травами, можно копчёную, можно мелкую под стол, и за такую соль дают вдвое против простой. Всё это ставится тут, на вашей земле, и руки нужны ваши.
Он помолчал.
– Я к чему это говорю. Раньше боярин богател, а вам с того ничего. Теперь боярин богатеет – и у вас работа и деньги. А если вы ленитесь и воруете, то у боярина нет денег, и печей новых нет, и работы нет. Одна упряжка, мужики. Хоть вам это и непривычно.
Никита долго молчал.
– А избы? – сказал он вдруг. – Ежели работы столько, так тут и жить надо, у ключа. От деревни-то версты полторы, зимой не набегаешься.
– Правильно думаешь, – сказал Веверин. – Избы будут. Только не завтра, у Петра Игнатьевича сейчас денег нет, у него всё в этой печи. Пойдёт соль – поставим, и строить будете вы сами и за плату. Обещать сегодня то, чего у вас нет, я не стану, а то вы к осени придёте, а мне сказать нечего.
– Ясно, – сказал Никита и, кажется, поверил именно из-за этого.
– И последнее. Кто не хочет на варницу – не идёт. Земля у вас как была, так и остаётся, и надел ваш никто не трогает. Кому поле дороже, тот пусть на поле и сидит, я никого силком не поставлю. Здесь работа тяжёлая и каждый день.
– Пётр Игнатьич! – заорал Никита, перекрывая гул. – Ты подтверди! Всё так?
Пётр Игнатьевич вышел вперёд.
Он посмотрел на свой двор. На сорок с лишним человек, которые всю жизнь на него работали и которых он всю жизнь считал имуществом, потому что так считал его отец и отец его отца.
– Правда, – сказал он и услышал, что голос сел. – Всё так, как сказано. Я подтверждаю.
Двор закричал.
Пётр Игнатьевич стоял, у него дрожали руки, и он не сразу понял, отчего щиплет глаза. Он вытер щёку тыльной стороной ладони, размазав грязь, и увидел Игната.
Сын стоял у рощи, где стоял с самого утра, и лицо у него было белое.
Потом он повернулся и пошёл к дому.
* * *
После обеда работа пошла в полную силу, и Пётр Игнатьевич потом не мог вспомнить этот день целиком – только кусками, и все куски были хорошие.
Демьян клал печь с двумя мужиками, а дед Спиридон стоял над ними, как приказчик над артелью, и мешал.
– Ты чего сюда пустой шов гонишь? – говорил он. – Тут же прогорит.
– Не прогорит.
– У нас в старом цирене вот так же прогорело.
– У вас в старом цирене всё прогорело, – сказал Демьян, не оборачиваясь и не сбиваясь с ряда. – Ты глину видел, какой у вас клали? Ей горшки лепить, а не печь.
– Глина была добрая!
– Глина была та, что под ногами лежала.
Спиридон пожевал губами и переставил палку на два шага ближе.
– А дым у тебя куда пойдёт?
– Вдоль. Под все три листа.
– Под три, – повторил дед. – Стало быть, до дальнего он уже холодный дойдёт.
– Не холодный, а тёплый. Дальний и не должен кипеть, дальний греет.
Спиридон постоял, подумал и вдруг ткнул палкой в кладку у самого поворота.
– Тогда тут надо уже, – сказал он.
Демьян распрямился.
– Чего?
– Тут уже надо. К трубе. Дым разгонится – тяга и потянет. У нас в бане так дед делал, у него банька с одной охапки топилась, вся деревня ходила.
Демьян посмотрел на кладку, потом на деда.
– Так и делаю, – сказал он.
– А, – сказал Спиридон. – Ну и правильно.
И ушёл, страшно довольный, к Кузьме – рассказывать, как он печнику подсказал.
Кузьма к тому времени закончил первый ларь. Его смолили, и вонь стояла на весь двор. Веверин с Митькой ставили жёлоб от колодца. Митька что-то сказал, Веверин засмеялся и хлопнул его по плечу, и Митька потом полчаса ходил довольный и работал за двоих.
Настасья принесла обед прямо к ключу. Ели на брёвнах. Гришка сидел между Никитой и дедом и рассказывал им про турнир, а те слушали, забыв про ложки.
Печь встала к вечеру.
Она вышла длинная и приземистая Три кованых листа ставили последними, и когда сел последний, Демьян отступил на три шага, посмотрел и вытер лоб рукавом.
– Стоит, – сказал он.
– Топить когда? – спросил Никита.
– Ночь пусть постоит, схватится. Утром малым огнём просушу, а к полудню и варить.
Мужики загудели. Расходиться никто не собирался: бродили вокруг печи, трогали кладку, заглядывали в топку и спорили, и было ясно, что до темноты их отсюда не увести.
Веверин сел на бревно. Пётр Игнатьевич сел рядом.
Солнце уже упало к роще, свет шёл низкий и красный. Разрытая земля, брёвна, четыре чёрных ларя вдоль стены, новая печь и старый сруб рядом с ней.
– Я сегодня доски таскал, – сказал Пётр Игнатьевич.
– Видел.
– Я, Александр Владимирович, за сорок шесть лет ни разу. Отец бы мой сказал: не барское дело. И дед бы сказал.
– А ты всё равно взялся.
– Да как-то… – Пётр Игнатьевич посмотрел на замотанную ладонь. – Неловко стоять, когда все таскают.
– Вот за это тебе твои мужики завтра и простят половину того, что ты им должен, – сказал Веверин. – Только больше не таскай.
– Почему?
– Потому что у тебя сорок человек, которые носят лучше и быстрее. А то, что должен делать ты, за тебя не сделает никто.
– И что я должен делать?
– Считать и решать. – Веверин повернулся к нему. – К завтрашнему вечеру ты должен знать: сколько дров тебе надо на седмицу, сколько людей ставишь на дрова, сколько на бочки, почём платишь за воз и хватит ли ссуды до первой продажи. И это, Пётр Игнатьевич, тяжелее досок. Доску уронил – поднял. Просчитался – печь стоит, люди без денег, а в глаза им смотреть тебе.
Пётр Игнатьевич помолчал.
– Аглая считает лучше меня, – признался он.
– Значит, считать будете вдвоём. Решать всё равно тебе. Я через месяц приеду и спрашивать буду с тебя.
От дома по тропе шёл Игнат.
Пётр Игнатьевич увидел его первым и почувствовал, как в животе делается холодно.
Сын переоделся. Синий выходной кафтан, серебро по вороту – тот самый, в котором он в Дубровки ездил. На поясе сабля.
Мужики расступались перед ним и замолкали. У печи стало тихо. Демьян выпрямился с мастерком в руке.
– Игнат, – сказал Пётр Игнатьевич, поднимаясь. – Ты чего это вырядился? Ты чего… – Он оглянулся на людей. – Иди в дом.
Сын прошёл мимо, будто не услышал, и встал перед бревном.
Веверин на него посмотрел. Не встал.
– Ты, – сказал Игнат.
– Я, – согласился Веверин.
– Я – Игнат Петрович Одоевский. Старший сын. Наследник.
– Я помню. Ты у рощи стоял.
По двору прошёл смешок.
Игнат дёрнул щекой.
– Ты сегодня на нашем дворе объявил нашим людям волю, – сказал он. Голос у него был высокий и звенел. – Ты у меня спросил? Ты меня видел вообще?
– Я твоего отца спросил.
– Мой отец… – Игнат остановился. – Мой отец сегодня доски таскал. При холопах. Как закуп какой-нибудь. Ты хоть понимаешь, что теперь по волости пойдёт? Ты понимаешь, что про нас говорить будут? Мы Одоевские, у нас грамота от прадеда, а он… а ты…
– Договаривай.
– Мой отец не в себе! – выкрикнул Игнат.
Двор ахнул.
Пётр Игнатьевич увидел, как жена, стоявшая у амбара с пустой корзиной, прижала руку ко рту. Как Аглая опустила голову. Никита медленно повернулся и посмотрел на Игната, и лицо у него сделалось нехорошее.
Игнат сам понял, что сказал. Он на секунду сбился, и по нему было видно, как он лихорадочно ищет, чем это закрыть, – и не находит, и от этого его понесло дальше.
– Он не в себе, слышите⁈ Он вам волю раздал, а вы завтра ему в лицо плюнете! Холоп волю не понимает, он её за слабость примет! Ты, – он ткнул пальцем в Веверина, – ты приехал в чужой дом, ты чужими людьми распорядился, ты моё наследство по кускам раздал, и всё ради своего дела! Ради соли своей! Тебе плевать на нас, ты уедешь, а мы тут останемся!
Он задохнулся.
Веверин смотрел на него снизу вверх, сидя, и молчал.
– Что ты молчишь⁈ – заорал Игнат.
– Жду, когда ты закончишь.




























