Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 2
Я стоял на крыльце с кружкой и смотрел, как рушится порядок, который вчера казался мне идеальным. Восемь подвод. Три десятка людей. Кузьма с Демьяном грузили инструмент, ругаясь из-за того, чей ящик тяжелее и кому его тащить. Тучковский возчик доказывал Матвею, что пятая подвода перегружена, Матвей доказывал, что не перегружена. Владычники Саввы стояли у ворот и делали вид, что их это не касается.
Через двор, обеими руками держа шумовку, бежал Гришка.
– Не сюда! – заорал он на возчика. – Это моя телега!
– Это моя телега, малóй.
– А я на ней еду! Значит, моя!
Он добежал до крыльца, влез по ступеням, встал рядом со мной и выдохнул.
– Саш. Они всё не так грузят.
– Как не так?
– Не знаю. – Гришка подумал. – Но точно не так. Я им сказал.
– И что они?
– Смеются. – Он поболтал шумовкой. – Взрослые всегда сначала смеются.
Я отпил из кружки.
Спал я четыре часа и чувствовал себя прекрасно. За спорами и советами я отвык от простого утра, где надо просто грузить телеги.
– Матвей! – крикнул я. – Что с пятой?
– Перегружена! – крикнул возчик.
– Не перегружена! – крикнул Матвей.
– Снимите два ящика и переложите на седьмую, – сказал я. – Возчик прав, а Матвей упрямый.
– Я не упрямый!
– Ты упрямый. Это хорошо, но не с осями.
Матвей что-то буркнул и пошёл перекладывать, и я услышал, как он бурчит всю дорогу до седьмой подводы. Он даже бурчит теперь как взрослый – себе под нос и по делу.
Тимка вышел из поварни, сел на ступеньку ниже меня и уставился во двор.
Когда он молчит дольше минуты, это уже не он.
– Ну? – сказал я.
– Чего «ну»?
– Ты со вчерашнего вечера квёлый ходишь. За ужином молчал, утром молчишь. У тебя так бывает, только когда ты чего-то боишься и не хочешь говорить, чего именно.
– Ничего я не боюсь. – Тимка поковырял ногтем доску крыльца. – Просто думаю.
– Ну думай вслух, я послушаю.
Он помолчал ещё немного.
– Вот приеду я к этому Колычеву, – сказал он наконец. – А там мельники. Они все старые. И тут я. Мне семнадцать, Саш. Я приду и начну им рассказывать, что жернова надо перебрать и молоть в два прохода. Они на меня посмотрят и скажут: иди отсюда, парень, не мешай работать.
– Скажут, – согласился я.
Тимка поднял голову и посмотрел на меня с большой обидой.
– Спасибо. Утешил.
– Я тебя не утешаю, я тебе говорю, как оно будет, чтобы ты потом не удивлялся. – Я сел рядом с ним на ступеньку. – Первый скажет. Может, и второй скажет. Мельник – человек упрямый, он всю жизнь у одного камня простоял и уверен, что знает про муку всё. Спорить с ним бесполезно, он тебя переговорит.
– И что тогда делать?
– Не спорить. – Я забрал у него щепку, которую он уже почти отковырял от ступеньки. – Ты приехал не спорить, ты приехал показать. Берёшь его муку, берёшь свою, ставишь два теста рядом. Одинаковых, на одной воде, на одной закваске. Потом печёшь два хлеба и уходишь пить квас. Всё, больше ничего не делаешь и рта не открываешь.
– А он?
– А он придёт и спросит, чего ты там намудрил. Мельник дурак только на словах, а на хлеб он смотреть умеет, он на нём вырос.
Тимка обдумал это.
– А если не придёт? – спросил он.
– Тогда ты вечером записываешь в тетрадь: мельница такая-то, мельник такой-то, не годится. И едешь дальше, к следующему. У Колычева их три, а по волости с десяток наберётся. Нам, Тимофей, не нужен каждый мельник Севера. Нам нужны те, что с головой.
– А если все трое не увидят?
– Значит, поедешь по волости.
– А если и там…
– Тимофей. – Я хлопнул его по спине. – Ты на арене против Лоренцо стоял. Против человека, который тесто с рождения знает, при полном зале, и все были уверены, что он тебя порвёт. Тебе тогда страшно было?
Тимка подумал честно.
– Не, – сказал он с удивлением. – Тогда весело было.
– Вот и сейчас будет весело. Там Лоренцо был, а тут дед с жерновами.
Он фыркнул и наконец перестал ковырять крыльцо.
Через двор шёл Макар с мотком верёвки на плече. Увидел нас двоих на ступеньках, остановился и постоял, разглядывая.
– Ныл, – сказал он утвердительно.
– Я не ныл! Мы разговаривали!
– Ты и ночью разговаривал, я через стенку слышал. Сам с собой, часа полтора. То про жернова, то ещё про что-то.
Тимка сделался пунцовым до самых ушей, и я понял, что «ещё про что-то» имело имя и жило в столице.
– Я думал вслух, – сказал он с достоинством. – Мне так лучше думается.
– Ага. – Макар поправил моток на плече. – Ты вслух подумал, а я не выспался. Саш, я ему сундук перекладывал, у него закваска сверху лежала, придавило бы.
– Я её специально сверху!
– Ты её забыл, – сказал Макар и пошёл дальше.
– Саш, скажи ему!
– Он прав, – сказал я. – Иди проверь сундук.
– Да вы сговорились, что ли, все!
Он ушёл, ворча, а из поварни высунулась голова Захарова поварёнка, которого мы взяли на Совет мыть посуду, а он остался и прижился.
– Александр Владимирович! Каша готова. Нести во двор или тут накрывать?
– Тут накрывай, длинный стол. И на сколько человек накрываешь?
– Дык на нас. Двадцать выходит с возчиками.
– Накрывай на двадцать пять.
Мальчишка почесал в затылке, посчитал, кивнул и скрылся. А Гришка, сидевший на ступеньке, немедленно повернул ко мне голову.
– Двадцать пять, – сказал он. – А нас двадцать. Значит, гости.
– Значит, гости.
– Какие?
– Придут – увидишь.
– Са-а-аш. – Он подполз ко мне по ступеньке и повис на рукаве. – Ну ты же знаешь. Ты всегда всё знаешь. А я не знаю, и мне обидно. Мне ложки класть, а я не знаю кому.
– Пять лишних положи, не ошибёшься.
Гришка отпустил рукав, сел ровно и стал считать на пальцах, шевеля губами. Досчитал до пяти, посмотрел на свою руку и вдруг прищурился.
– Пятеро, – сказал он медленно. – Пятеро – это как ихняя команда на турнире была. Ихние все пятеро.
– Ешь кашу, Гриша.
– Каши ещё нет!
– Значит, жди.
Он посопел, придвинулся ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота:
– А Жан-Батист тоже придёт?
– Придёт.
– Хорошо, – деловито сказал Гришка. – Я его сегодня опять обыграю. Я теперь до девятьсот с половиной считаю.
– Как это – с половиной?
– А вот так. Восемьсот девяносто девять, девятьсот, и ещё чуть-чуть. – Он показал пальцами, сколько это – чуть-чуть. – Он не умеет.
Тут заскрипели ворота.
Савва обернулся, посмотрел на улицу и коротко махнул рукой: свои. Я поставил кружку на перила.
Двор понемногу затихал. Кузьма перестал ругаться из-за ящика. Возчик распрямился.
В ворота вваливались пятеро.
Первым, конечно, шёл взъерошенный Лоренцо. За ним Захар, огромный, со скруткой ножей под мышкой. Батист, застёгнутый на все пуговицы, шёл так, будто явился на приём к королю, а не на грязный двор, где грузят телеги. Волконский плёлся последним, руки в карманах, и разглядывал подводы с ленивым любопытством.
А между Захаром и Волконским, чуть отставая, шла Анна Мстиславовна.
Шла она прямо и очень спокойно, в тёмном плаще, со скруткой ножей под мышкой, и по лицу её было ясно: если сейчас кто-нибудь скажет ей хоть слово про то, зачем она здесь, она развернётся и уйдёт.
Гришка вскочил.
– Жан-Батист! – заорал он на весь двор. – Жан-Батист, а я яйца варить научился ещё лучше!
Батист остановился посреди двора и снял шапку.
– Господин Григорий, – сказал он серьёзно. – Я к этому морально не готов.
Я спустился с крыльца.
Пятеро подошли и встали передо мной, и стало отчётливо видно, что за всю дорогу никто из них так и не решил, кто говорит первым.
Первым, конечно, не выдержал Лоренцо.
– Александр Владимирович. – Он шагнул вперёд и сразу заговорил руками. – Вот скажи мне честно, как человек человеку. Ты уезжаешь. Мальчишки уезжают. Все уезжают! А мы что? Мы два дня у тебя стояли, мы работали, у нас всё было хорошо, весело было, а потом – раз! – и никого. Ты хоть слово нам сказал? Ни слова!
– Не говорил, – согласился я.
– Не говорил! А мы сидим! Я всю ночь тесто месил, шесть хлебов испёк, кому они нужны, эти хлеба? Никому! Я их даже собаке не отдал, потому что собака у соседа и она мне не нравится!
Захар за его спиной вздохнул так, что было слышно у ворот.
– Он всю дорогу так, – сказал он мне. – От самых Рыбных рядов. Мы уж и не перебивали, всё равно бесполезно.
– Я не всю дорогу!
– Всю, Лоренцо.
– Я замолкал!
– Ты воздух набирал.
Батист выступил на полшага вперёд и одёрнул полы сюртука.
– Позвольте, – сказал он. – Я скажу за всех, поскольку остальные, как мы видим, к связной речи не способны. Александр Владимирович, мы пришли сюда не проситься. Прошу это отметить сразу. Мы пришли обсудить условия, на которых…
– Хотите в дело? – спросил я.
Батист открыл рот.
Он держал в руках заготовку, я это видел: там дальше было ещё предложения на три, с оборотами, и он их полдороги обкатывал. И вот он стоял с открытым ртом, и вся заготовка у него из головы утекала.
– Мы… – сказал он.
– Хотим, – сказал Захар.
– Захар!
– А чего Захар? Хотим ведь. Чего он тут будет соловьём заливаться, у человека телеги грузят.
Волконский, стоявший позади всех, наконец соизволил заговорить, не вынимая рук из карманов:
– Я, вообще-то, просто мимо шёл.
– Ты мимо шёл через полгорода, – сказал Захар.
– Мне полезно гулять по утрам.
– Ты в жизни утром не гулял.
– Я начинаю новую жизнь, – сказал Волконский. – С сегодняшнего дня. Начал с прогулки, дальше посмотрю по настроению.
Я допил остаток из кружки и поставил её на перила.
– Отлично, – сказал я. – Есть у меня для вас работёнка.
И вот тут они наконец замолчали все разом.
Лоренцо остановился на полужесте. Батист перестал одёргивать сюртук. Даже Волконский вынул руку из кармана.
– Работёнка? – переспросил Лоренцо. – Какая работёнка? У тебя есть? Уже?
– Есть.
– На всех?
– На всех.
– И на меня? – не поверил он.
– Лоренцо, ты сейчас будешь у меня десять раз переспрашивать или мы пойдём есть? – Я обернулся к крыльцу. – Гриша! Тащи ложки, все пришли.
– Я уже несу! – заорал Гришка из сеней. – Я пять положил! Я угадал!
Анна за всё это время не сказала ни слова.
Она стояла чуть в стороне от остальных и смотрела на меня так, как смотрят на дверь, в которую придётся войти.
– Анна Мстиславовна, – сказал я.
– Александр Владимирович.
– Ножи с собой?
Она чуть приподняла скрутку.
– Хорошо, – сказал я. – Пригодятся. Проходите, там каша.
И пошёл в дом, не оглядываясь.
* * *
Ели в трапезной, за длинным столом, где вчера сидели пятнадцать родов.
Никакой торжественности от вчерашнего не осталось. Возчики стучали ложками, Кузьма с Демьяном продолжали спор про ящик, только теперь с набитым ртом, Матвей ел, не отрываясь от своих листов, и Тимка через стол показывал Макару, что если тот ещё раз скажет про закваску, то поедет к своим коптильням пешком.
Каша была ячневая, на молоке, с топлёным маслом и жареным луком сверху. Простая. Я специально велел варить простую: людям в дорогу нужна не радость, а сытость до вечера.
Батист съел три ложки, посмотрел в тарелку и сказал:
– Что вы туда положили?
– Лук, масло, соль.
– Нет.
– И немного сушёных грибов в отвар, – сказал я. – Крупу варили на грибном отваре пополам с молоком.
Батист съел ещё ложку и отложил её.
– Это подло, – сказал он с чувством. – Я приехал сюда обсуждать условия, а вы кормите меня грибной ячневой кашей, и она превосходна. Как я теперь буду торговаться?
– Плохо, – сказал Волконский. – Ты и раньше плохо торговался.
Анна ела молча, сидя на самом краю лавки, между Захаром и стеной. Захар ел основательно, широко расставив локти, и от него по столу шло спокойствие. Сидит человек, ест кашу, всё нормально.
Гришка немедленно уселся напротив Батиста и стал есть, не сводя с него глаз.
– Господин Григорий, – сказал Батист, не поднимая головы. – Вы на меня смотрите.
– Смотрю.
– Зачем?
– Хочу, чтоб ты знал, что я тут.
– Я знаю, что вы тут. Об этом знает весь двор.
Гришка удовлетворённо кивнул и наконец занялся кашей.
Я дал им доесть. Голодным ничего объяснять нельзя, они слушают животом.
Когда возчики стали подниматься и выходить обратно к телегам, я отодвинул тарелку и сказал:
– Ну, теперь по делу.
За столом стало тихо. Матвей отложил листы и придвинул чистый.
– Пойду по одному, – сказал я. – Батист.
Батист выпрямился на лавке.
– Барятинский Пётр Кириллович, малый род, вотчина в двух днях пути к юго-востоку. Огороды, капуста, которую он квасит бочками на продажу, и полный двор баб, которые всю жизнь этим занимаются. Едешь к нему. Ставишьгорчицу, уксусы из яблока и ягоды и грибной соус. Не тот, что варят к пирогам, а тот, который стоит год и делает вкус там, где вкуса нет. Дальше – бальзамы, но это уже вместе со Стрешневым и Засекиным, у них травы и перегонка, туда я приеду сам и покажу.
Батист смотрел на меня, и лицо у него делалось всё более странное.
– Подождите, – сказал он.
– Что?
– Барятинский Пётр Кириллович. Огороды. Капуста. – Он говорил медленно. – Вы сейчас это придумали?
– Нет.
– То есть у вас это было написано? Раньше?
– Вчера вечером я это говорил пятнадцати боярам за этим самым столом, – сказал я. – Барятинский сидел вон там, где сейчас Захар. Ему сказано, что к нему приедет мастер по ферментации и соусам и будет жить у него неделю. Дословно я сказал: терпи, он несносный.
Тимка подавился и захохотал в кулак.
Батист медленно положил ложку.
– Вы. – Он поднял палец. – Вы уже вчера. При боярах. Назвали моё имя.
– Назвал.
– Не спросив меня!
– Не спросив.
– А если бы я не пришёл⁈ – Батист вскочил, и вся его выдержка западных дворов кончилась одномоментно. – Если бы я сидел у себя и делал уксус? Вы бы что делали, Александр Владимирович? Вы обещали боярину мастера! Вы боярину обещали!
– Ты бы пришёл, – сказал я.
– Откуда вам знать⁈
– Оттуда. Я знал что ты придёшь и ты пришёл.
Батист замолчал.
Он стоял над столом, красный, с поднятым пальцем, и я смотрел на него и ждал. Секунды три ушло на то, чтобы у него в голове всё сложилось в другом порядке, и я увидел, как оно сложилось: сперва обида, потом изумление, а потом – вот оно – тихое, довольное, совершенно детское торжество.
Он опустил палец. Одёрнул сюртук. Сел.
– Я же говорил, – сказал он Лоренцо, глядя прямо перед собой. – Мастер не просится. Мастера зовут заранее.
– Ты всю дорогу ныл, что тебя забыли!
– Я не ныл. Я сомневался вслух, это разное.
– Ты вслух сомневался три улицы!
– Лоренцо.
– Что?
– Помолчи, пожалуйста, – сказал Батист с достоинством. – Я наслаждаюсь.
Волконский засмеялся первым, за ним Захар, а Гриша засмеялся просто потому, что смеялись все.
– Лоренцо, – сказал я.
Он вцепился в край стола обеими руками.
– Тебя в росписи нет.
Смех кончился.
Лоренцо посмотрел на меня. Лицо у него сделалось такое, что Захар рядом перестал жевать.
– Как нет, – сказал он.
– Так. Я вчера боярам про тебя ничего не говорил. – Я подождал ровно столько, сколько было нужно. – Потому что-то, что я хочу поставить, к боярам отношения не имеет. И к пекарням тоже. Ты будешь строить фабрику.
– Какую фабрику?
– Скажи мне сначала вот что. Сколько твой хлеб живёт?
Лоренцо не понял.
– День, – сказал он. – Хороший – два. Потом это не хлеб, а сухарь.
– Вот. Ты гений, ты делаешь лучшее тесто на Севере, и всё, что ты сделал, надо съесть за день. Иначе выбрасывай. – Я подался вперёд. – А теперь представь, что есть тесто, которое лежит год. Два. Три года лежит в мешке и ничего с ним не делается. Возят его подводами, хранят на складах, кладут в солдатскую котомку. А потом бросают в кипяток, и через десять минут человек ест горячее, как из печи.
Лоренцо сидел не шевелясь.
– Такого нет, – сказал он.
– Есть. Мука твёрдого зерна, вода, замес круче любого, какой ты видел, – тесто получается такое, что руками его не размесить, только машиной. Потом протяжка через медные насадки, отсюда форма: трубочки, полосы, всё что хочешь. Потом сушка, долгая и осторожная, при слабом тепле, потому что пересушишь – рассыплется, недосушишь – заплесневеет. И вот эта сушка, Лоренцо, и есть всё ремесло. Тесто у нас с тобой сделает любой, а сушить я знаю как только в теории.
– Сушильни, – сказал Лоренцо. Голос у него сел. – Много сушилен. С разным теплом.
– Много. И место для них – под Вольным Градом, потому что там мука Колычева рядом, там склады, там вода и там Василиса. Я даю тебе землю, людей, деньги и муку. Ты даёшь мне продукт, который лежит годами, стоит дёшево и который сожрут все: армия, обозы, город, монастыри, корабли. Всё.
Лоренцо медленно поднял руки и посмотрел на свои ладони.
– Медные насадки, – сказал он. – Разной формы. Чтобы тесто шло через них.
– И прессы, чтобы продавить. Тесто крутое, руками не выдавишь.
– Мадонна. – Он поднял на меня глаза, и глаза у него были совершенно шальные. – Александр Владимирович. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты сказал: хлеб, который не портится. Ты хоть представляешь, сколько на Юге за такое…
– Представляю.
– Нет, ты не представляешь! У нас в деревне зимой… – Он захлебнулся, махнул рукой и вдруг вскочил. – Мне нужен рецепт. Точный. Сколько воды на муку, какая мука, какая температура в сушильне…
– Матвей.
Матвей вытащил из стопки три листа и протянул через стол.
Лоренцо взял их. Сел. Уставился в первый лист. Начал читать, шевеля губами, потом забыл про нас всех окончательно.
– Он теперь до вечера, – сказал Захар.
– Пусть читает. – Я повернулся к нему. – Захар.
Захар отложил ложку, вытер бороду ладонью и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда.
– Слушаю, – сказал он.
– Ржевский Фёдор Кузьмич, – сказал я. – Едешь к нему, ставишь бойню.
Захар не шевельнулся.
– Не пойду, – сказал он.
– Знаю почему не пойдёшь.
– Что знаешь?
– Что твой отец был забойщиком и что ты после него на его место встал. И что с тех пор туда не ходишь.
Захар молчал.
– Тогда зачем зовёшь? – сказал он наконец.
– Затем и зову. Бойня будет всё равно, Захар. Без неё нет ни колбасы, ни экстракта, ни пайка. Не поедешь ты – поедет Матвей.
– Не надо Матвея.
– Почему?
– Незачем ему это видеть, – сказал Захар. – Молодой ещё.
– Вот и я о том же. – Я подвинул ему кружку. – Слушай. Старую бойню пусть закрывают. Я тебе даю поставить новую, какой в державе нет. Разделка по уставу, ледник рядом, мужики в чистых фартуках и смена по восемь часов.
– Такого не бывает.
– Будет, потому что ставить будешь ты.
Захар посмотрел на свои ладони.
– Поставлю я тебе её, – сказал он. – А дальше что? Стоять там до смерти?
– Нет. Поставишь, обучишь людей, поставишь старшего и уйдёшь. Если когда понадобится ещё – отправим обученных тобой людей. Дальше поедешь с мясом работать в другие рода.
Он долго молчал.
– Ты змей, Александр Владимирович, – сказал он и вдруг усмехнулся в усы. – Меня Игнат ровно так же с бойни забрал. Пришёл и говорит: чего ты тут стоишь.
– И что ты ему ответил?
– Ничего. Ушёл в чём был.
Он поднялся, и лавка под ним крякнула.
– Мне кузнец нужен. Крюки, подвес, желоба, у Ржевского такого отродясь не было.
– Заказывай пока время есть. Ещё что?
– Лёд. Много.
– Матвей, запиши: Захару лёд первым делом.
– Записано.
– И вот ещё. – Захар подтянул скрутку с ножами. – Я там свои порядки наведу. Пьяный на двор пришёл – выгоню в тот же день, и мне без разницы, чей он мужик. Понял меня?
– Понял. Так и запишем в устав.
– Тогда поеду.
– Волконский, – сказал я.
Волконский, который всё это время разглядывал потолок, откинувшись к стене, лениво повернул голову.
– А я думал, вы про меня забыли, – сказал он. – Я уж совсем было расстроился. Думаю: ну вот, всех разобрали, а Волконский пусть идёт обратно на бочку, там его место.
– Лыков Игнат Афанасьевич, – сказал я. – Три дня на север. Три больших озера, десяток малых, лодки, мужики, лес вокруг. Едешь к нему и ставишь производство.
– Какое производство, Александр Владимирович? У человека вода. Что я из воды поставлю?
– Рыбные продукты. Пресервы в масле, маринады и соус.
Волконский поднял бровь и посмотрел на меня так, будто я сказал ему неприличное.
– То есть соленья, – сказал он. – Ты меня, Демьяна Волконского, зовёшь солить рыбу. Этим на любом торгу бабы занимаются.
– Бабы солят рыбу. Ты будешь делать продукт.
– И чем же оно отличается?
– Тем, что рыбу сперва вялят или обжаривают, кладут в горшок, заливают маслом с травами и запечатывают. – Я отодвинул тарелку. – Через три месяца открыл – и ешь. Ничего с ней делать не надо, ни варить, ни чистить. Готовая еда, которая лежит и ждёт.
Волконский помолчал.
– Мелочь? – уточнил он. – Ты про ту дрянь, которую на торгу ведром за медяк отдают?
– Про неё.
– И это кто-то станет покупать?
– Это купят все, у кого нет ледника. То есть все.
Он потёр подбородок и ничего не сказал, а я не стал ждать.
– Дальше маринады. Рыба с корешками, три дня – и продукт готов. Вот они дадут деньги сразу, в этот месяц, пока остальное зреет.
– А что там зреет?
– Соус. Мелкую рыбу солишь в чанах и оставляешь бродить. Полгода примерно.
– Полгода, – повторил Волконский с наслаждением. – Прекрасно. То есть я приезжаю, солю в чан ведро уклейки и полгода сижу над ним и смотрю, как оно там киснет.
– На Юге такой соус дороже мёда идёт, – сказал Лоренцо, не поднимая головы от своих листов. – Он в каждом втором блюде.
– Тебя не спрашивали, южанин.
– А я и не тебе. Я вслух подумал.
– Ты всегда вслух думаешь, в этом твоя беда. – Волконский снова откинулся к стене. – Нет, Александр Владимирович. Спасибо, конечно, красиво рассказываешь. Но нет. Найди себе кого попроще, там большого ума не надо – знай сиди да нюхай бочки.
– Ты сколько дней подряд работал в последний раз?
Он не сразу понял.
– В смысле?
– В прямом. Дней подряд. Не на спор, не два месяца перед турниром, когда тебя Анна Мстиславовна за шкирку держала и не отпускала. Просто вставал каждое утро и шёл делать одно и то же. Сколько таких дней у тебя было?
Волконский медленно опустил голову и посмотрел на меня. Ленивое выражение с лица сошло.
– А тебе-то что?
– А то, что ты умеешь только то что можно быстро сделать. Час у плиты – и ты бог, тут спору нет, я тебя на арене видел. А дальше начинается то, чего ты не умеешь. Приходить каждое утро. Ждать полгода. Выкинуть всё и начать сначала.
– Ты меня второй раз за утро, – сказал он тихо.
– А кто был первый?
– Южанин ваш. Я его чуть не ударил.
– Меня, наверное, тоже хочешь.
– Знаешь, – сказал Волконский, – а хочу.
Он поднялся, упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне через него. Смешной.
Я засмеялся и встал, глядя ему в глаза.
Ну, попробуй, дружок. Посмотрим, чему ты там в своих кабаках научился.
Он отступил на полшага. Сам, не заметив. Понял, барчук и сдулся.
– Садись, Демьян, – сказал я. – Дослушай, а потом решай.
Волконский сел. Медленно, но сел, и Тимка на другом конце стола наконец выдохнул.
– Первую партию соуса мы поставим вместе и я пособлю чтобы оно зрело быстрее чем полгода, – сказал я. – Займись пока более быстрым продуктом. Поставим четыре чана, а там посмотришь как пойдет. Не получится выльешь и поставишь заново.
– А если не выйдет ни один?
– Тогда заложишь ещё четыре, но уже понимая, чего не делать. И записывай всё, каждый день. Что заложил, какая погода стояла, чем от чана пахло. Через полгода эта тетрадь будет единственное, что у тебя есть.
– Записывать. – Волконский поморщился. – Я, знаешь ли, не писарь.
– Ты боярский сын, писать умеешь. Не умел бы – не жаловался бы.
Он хмыкнул.
– Бочки мне нужны, – сказал он. – Хорошие, а не рассохшаяся дрянь, которую по деревням лепят. У меня в чане долго храниться рыба будет, я не хочу на третий месяц собирать её с пола.
– Пеньков даст, он теперь наш. Поедешь через него и посмотришь сам, как он их делает.
– Соль.
– Скоро пойдёт с варницы Одоевского, и вот она будет чище всего, что ты в жизни трогал.
– Ну хоть что-то приятное. – Волконский побарабанил пальцами по столу. – А рыбу мне кто ловить будет? Я лично сети таскать не подряжался.
– Лыковские мужики. Договоришься с ними сам, ты это умеешь, когда захочешь. Начинаешь один, – сказал я. – Макар подъедет позже. Сперва у него коптильни у Боровичского, там дела дня на три, четыре.
– Три дня, – фыркнул Волконский. – Мальчик успеет.
– Успею, – сказал Макар.
– А потом что? Он приедет и станет мною командовать?
– Потом вы работаете вдвоём и дальше тянете вместе. Копчёная рыба в масле – это его дым и твоё масло. Один такого не сделает ни ты, ни он.
Волконский покосился на Макара через стол.
– Мы с ним, вообще-то, на арене подрались.
– Ничью сделали, – сказал Макар.
– У нас на Юге это и называется подрались, – заметил Лоренцо.
– Помолчи, южанин, тебя опять не спрашивали. – Волконский снова посмотрел на Макара. – Слушай, а ты вообще разговариваешь? Или так и будешь мне полгода кивать?
Макар подумал.
– Когда есть что сказать, разговариваю.
– Отлично, – сказал Волконский. – Мы прекрасно поладим. Я говорю, ты киваешь.
– Это всё? – спросил я.
– А есть ещё?
– Есть. На вырост. – Я подвинул к нему кружку. – У Лыкова есть озёра. Он с них лёд режет и не понимает, что вода сама кормить может.
– И что с ней сделать прикажешь?
– Зарыбить. Взять малька, посадить, кормить, беречь зимой, отбирать лучших на племя. Через три года у тебя не озеро, а стадо. Только оно плавает.
Волконский поднял голову.
– Рыбу выращивать, – сказал он. – Как коров.
– Как коров.
– Такого никто не делает.
– Нигде на Севере, – сказал я. – И запомни главное. Соус можно вылить и заложить заново, невелика беда. А если ты уедешь на месяц пить, то к твоему приезду всё, что ты посадил, всплывёт кверху брюхом. Живое ждать не умеет.
Он смотрел на меня, и я видел по лицу, что он это уже представил.
– Ты нарочно мне это даёшь, – сказал он.
– Нарочно.
– Чтоб я не сбежал.
– Чтоб ты сам решил не сбегать. Держать я тебя не собираюсь, Демьян, ты человек вольный. Только тогда сдохнет не дело, а рыба.
Волконский посидел ещё немного, разглядывая свои длинные пальцы. Потом усмехнулся – кривовато, но живо.
– Знаешь, что во всём этом самое противное?
– Знаю. Тебе интересно.
– Вот же гад. – Он поднялся и подтянул к себе свой узкий рыбный нож. – Ладно. Поеду через Пенькова, посмотрю на его бочки. Если он мне рассохшуюся дрянь подсунет, я вернусь и буду жаловаться тебе лично, и мне плевать, где ты в этот момент будешь.
– Жалуйся Василисе, она ближе.
– Она страшнее, – сказал Волконский. – Нет уж, я к тебе.
Он застегнул ещё одну пуговицу на рубахе, третью из шести, и пошёл к дверям.
– Демьян.
Он обернулся.
– На второй партии не бросай, – сказал я. – Брось на четвёртой, если совсем не пойдёт.
Волконский постоял, держась за косяк.
– Посмотрим, – сказал он и вышел.
Тимка шумно выдохнул.
– Саш. А он точно не сбежит?
– Не знаю. – Я повернулся к столу. – Анна Мстиславовна.
Она сидела на краю лавки, прямая, и смотрела прямо на меня. Скрутка с ножами лежала перед ней рядом с нетронутой кашей.
– Анна Мстиславовна.
– Александр Владимирович.
Трапезная опустела наполовину. Лоренцо сидел над своими листами и нас не слышал. Матвей писал. Тимка с Макаром переглянулись и синхронно уставились в тарелки с таким видом, будто там осталась каша.
– Я вас слушаю, – сказала Анна.
– Поливанов Илья Гаврилович. Два дня на юго-восток. Скот, выварочные котлы, топит сало на продажу. Едешь к нему.
– И что я там делаю?
– Ставишь походное довольствие.
Она подняла брови.
– Кашу для солдат?
– Нет. – Я подвинул к себе кружку. – Мясной экстракт и «Железный запас». Экстракт – это кости и обрезь, которые варят и упаривают в десять раз, пока не останется тёмная густая масса. Ложка на котёл – и у тебя суп на десять человек. Хранится без льда.
– А второе?
– Второе – паёк. Сушёное мясо, растёртое в порошок, топлёный жир, сушёная ягода. Всё вместе спрессовано в брикет. Воин ест его на ходу, без костра и без обоза, и идёт дальше. Соколовы на нём войну выиграли, спросите у Святозара Игоревича.
Анна помолчала.
– Я слышала, – сказала она. – На турнире говорили. Я думала, врут.
– Не врут. Только тогда я делал его на коленке, для одного отряда. А теперь надо на войско.
– И вы отдаёте это мне.
– Отдаю.
Она посмотрела на меня очень внимательно.
– Почему?
– Потому что это самая опасная работа из всех, что я сегодня раздал, – сказал я. – Вот тут слушай. Экстракт и паёк – не еда, а припас. Его делают сегодня, а едят через год, в поле, где ни лекаря, ни печи. Ошибёшься с солью или с жиром – брикет прогоркнет. Не досушишь мясо – заплесневеет внутри. И это съест не боярин за столом, который поморщится и отодвинет. Это съест сотня людей в походе.
Анна не отвела глаз.
– Дальше.
– Дальше – рецептура. Точная. Сколько жира на сколько мяса, какая влажность, какая соль, как сушить, как прессовать, сколько лежит и при чём портится. Всё записать так, чтобы по твоим листам это делал мужик у Поливанова, а не ты лично. Один раз сделать может кто угодно. Мне нужно, чтобы делали тысячу раз одинаково.
– И вы полагаете, что я это могу.
– Я знаю, что ты это можешь. У тебя отменная точность и щепетильный подход к делу. – Я поставил кружку.
Она молчала долго. За окном во дворе спорил Гришка на возчиком, и было слышно, что возчик уже сдаётся.
– Я поеду с вами, – сказала она.
– Куда?
– К Одоевскому. На соль.
– Зачем?
– Затем, что я хочу посмотреть, как вы работаете. – Она сказала это ровно, глядя мне в лицо. – Я для этого сюда пришла. Не для того, чтобы мне выдали двор с котлами.
– Нет, не поедешь. – сказал я.
Анна чуть побледнела.
– Нет?
Я вздохнул и внимательно посмотрел ей в глаза.
– Ты хочешь делом заняться и чем-то научиться или за мной хвостом ходить? – Анна вспыхнула моментально, но договорить я ей не дал. – Это серьёзное дело, где одна ошибка равняется человеческим жизням. Боишься не вытянешь? Если так, то я найду дело попроще.
Она отвернулась к окну.
Я ждал.
– Вы всё посчитали, – сказала она наконец. – И это тоже.
– Посчитал.
Анна повернулась ко мне.
– Ты змеюка, – выдохнула она. – То есть ты уже знал, что я приду.
– Именно так. Знал, – я улыбнулся. – А за змеюку спасибо. Змеи – мудрые животные.
Она посмотрела на меня ещё несколько секунд.
Потом развернула скрутку, вынула один нож, оглядела кромку и вложила обратно, и я понял, что это она не с ножом сейчас разговаривала.
– У Поливанова есть люди? – спросила она.
– Двор, котлы, полтора десятка мужиков. И жир свой, топлёный, много.
– Мясо?
– Мясо тебе поставит Захар. Он, как раз, и едет к Ржевскому за этим.
Анна убрала скрутку под мышку и поднялась.
– Мне понадобятся весы, – сказала она. – Хорошие, аптекарские.
– Матвей, запиши.
– Записано.
– И бумага. Много бумаги, я всё буду писать.
– Василиса Прокопьевна выдаст сколько скажете.
– И ещё одно, Александр. – Анна остановилась. – Я сделаю рецептуру. Но пока я её не проверю сама, до последней крупинки, ни один брикет со двора не уйдёт. Даже если ты скажешь, что горит.
– Скажу, что горит, – сказал я. – Оно всегда горит.
– Тогда я скажу «нет».
– И правильно сделаешь. – Я встал. – На том и договорились.




























