Текст книги "Шеф с системой. Синдикат (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
– Хорошо, – сказала она. – Допустим, доски будут. Допустим, бумага будет. Допустим, мы это налепим на весь город.
– Ну?
– А что ты на них нарисуешь, Наташа?
Наталья открыла рот и остановилась.
– Ну… – сказала она. – Что паста есть. И где брать.
– И всё?
– А что ещё?
Ольга взяла свой лист, посмотрела на него, потом перевернула чистой стороной вверх и положила на колени.
– Вот это, – сказала она, – и есть самый интересный вопрос.
– Ну хорошо, – сказала Наталья. – Пиши: «Паста».
– Написала.
– «Продаётся в лавке такой-то».
– Написала.
– И… – Наталья задумалась. – И всё, наверное.
Ольга подняла лист и показала.
Посреди белого поля виднелись две строчки, и больше не было ничего. Наталья посмотрела и почувствовала, как воодушевление у неё внутри садится, будто тесто, которое вынесли на холод.
– Мертво, – сказала она.
– Мертво.
– А если покрасивее написать? Ну, там… «Отменная паста»?
– «Отменная» – это слово купца, – сказала Ольга. – Так на торгу всякий орёт. Ты бы поверила?
– Нет.
– И я нет.
Марфа, лежавшая животом поперёк лавки, подняла голову.
– А если картинку?
Обе повернулись к ней.
– Ну а что, – сказала Марфа. – Половина города читать не умеет. Вон у сапожника на вывеске сапог намалёван, и всякий понимает, что там сапожник, а не сапоги, но идёт-то он куда надо.
– Марфа, – сказала Наталья с чувством. – Ты гений.
– Я знаю. У меня иногда бывает.
Ольга уже рисовала.
Наталья подошла и встала за её плечом. Смотреть, как Ольга рисует, было отдельным удовольствием. Та никогда не примерялась, не набрасывала, а сразу вела линию, и линия всегда ложилась куда надо.
Через минуту на листе стоял горшок.
Хороший горшок. Пузатый, с крышкой, с бликом на боку. Он выглядел так, что хотелось потрогать глину.
– Ух, – сказала Марфа. – Как настоящий.
– Настоящий и есть, – сказала Ольга. – Такой у нас на кухне стоит.
Наталья посмотрела на горшок.
Потом ещё посмотрела.
– Оля, – сказала она осторожно. – Ты не обижайся.
– Не буду.
– Он какой-то… – Наталья пошевелила пальцами в воздухе. – Это горшок.
– Это горшок, – согласилась Ольга.
– Ну и… и что?
– Ничего.
Ольга взяла лист и стала смотреть на него, чуть отставив.
– В том и беда, – сказала она наконец. – Я нарисовала горшок. Человек посмотрит и скажет: горшок. Он их каждый день по десять штук видит. Ему-то что?
– Может, внутрь заглянуть? – предложила Марфа. – Ну, чтоб видно было, что там.
– А что там?
Марфа задумалась.
– Паста, – сказала она неуверенно.
– А как она выглядит?
Все трое помолчали.
– Никто не знает, – сказала Наталья.
– Вот именно. – Ольга отложила лист. – Я даже нарисовать не могу то, чего не видела. И даже если бы видела – что толку? Ну нарисую я горшок с непонятной кашей. Человек посмотрит и пойдёт мимо.
Наталья села на пол у окна, обхватила колени и стала думать.
Она думала долго, минуты две, и это было очень долго для Натальи Воронцовой.
– Погодите, – сказала она. – А почему я тогда через ограждение полезла?
– Потому что ты ненормальная, – сказала Марфа.
– Нет, ты слушай. – Наталья подобралась. – Вот эта бумажка. Там написано: «ищет Голос Арены». И там ещё было – что он будет стоять на помосте рядом с поварами и пробовать все блюда.
– Ну?
– Так вот я про помост-то и думала! – Наталья вскочила. – Я про должность не думала вообще. Я, как прочитала, сразу увидела как стою на помосте, вокруг орут, и мне дают пробовать всё. Я себя там увидела, понимаете? Я это как картинку увидела, ещё до того, как согласилась!
Ольга медленно выпрямилась в кресле.
– Повтори, – сказала она.
– Что повторить?
– Что ты увидела.
– Себя, – сказала Наталья. – На помосте.
В горнице стало очень тихо.
Ольга взяла чистый лист, посмотрела на него и вдруг положила обратно.
– Мамочки, – сказала она.
– Оля?
– Мамочки. – Ольга встала. – Наташа, я, кажется, поняла.
Она прошлась по комнате – это было так на неё непохоже, что Марфа села.
– Я всю жизнь рисую вещи, – сказала Ольга. – Меня так учили. Кувшин, ветку, свечу. И на вывесках рисуют вещи: сапог, крендель, бочку. Потому что вывеска говорит: тут сапоги. Она указывает.
– Ну?
– А ты сейчас сказала другое. – Ольга остановилась. – Ты сказала, что увидела не помост, а себя на помосте.
Наталья моргнула.
– Ну да.
– Не вещь, а себя при вещи.
Она схватила лист.
– Смотри.
Наталья с Марфой сдвинулись плечами, чтобы видеть обе.
Сначала на бумаге появился стол. Потом на столе миска, а над миской – руки, две крупные руки, разламывающие ломоть хлеба. Потом – лицо. Мужик, самый обыкновенный, с бородой, наклонился над миской, и брови у него были подняты, а рот приоткрыт, как у человека, который уже проглотил и теперь удивляется.
Ольга остановилась и отвела уголёк.
Наталья смотрела на рисунок и молчала.
Она вдруг почувствовала, что голодная. По-настоящему, всерьёз, хотя обедала полчаса назад, но ела плохо.
– Ой, – сказала Марфа. – Ой, я есть хочу.
– И я, – сказала Наталья.
– А там ничего не нарисовано! – Марфа ткнула пальцем. – Там в миске пусто! Оля, ты в миске ничего не нарисовала!
– Не нарисовала.
– А почему тогда…
– Потому что каждый сам себе домыслит, – сказала Ольга. – И домыслит то, что любит.
Она положила рядом два листа: горшок и мужика с миской.
– Горшок, – сказала она. – И вот это.
– Небо и земля, – сказала Наталья.
– Небо и земля, – согласилась Ольга. – А рисовала одна рука.
Наталья взяла лист с мужиком и подошла к окну, где было светлее.
– Оля, – сказала она. – А почему так никто не делает?
– Потому что так не рисуют.
– Как?
– Никак. – Ольга пожала плечами. – Рисуют иконы. Рисуют в книгах – святых, царей, битвы. Рисуют вензеля и травки на сундуках. А чтобы вот так – мужика, который ест, – этого не рисуют, потому что кому это нужно? Кто за это заплатит?
– Мы, – сказала Наталья.
– Вот. – Ольга улыбнулась одними уголками рта. – Мы.
Марфа переводила взгляд с одной на другую.
– Девочки, – сказала она. – Я не поняла, но мне нравится.
– Марфа, всё просто. – Наталья опустилась на корточки перед лавкой. – Мы не будем рисовать товар. Мы будем рисовать человека, которому от товара хорошо.
– А это можно?
– А почему нельзя?
Марфа подумала.
– Ну… а вдруг это грех? – сказала она. – Люди-то на образах.
Все трое замерли.
Глашка, стоявшая всё это время у двери, тихонько перекрестилась.
– Это не образ, – сказала Ольга твёрдо. – Это мужик с миской. На образе нимб, а тут борода и крошки. Никто не перепутает.
– А ты нимб не рисуй, – сказала Наталья.
– Я и не собиралась!
– Ну и всё тогда.
Марфа облегчённо выдохнула и потянулась за пастилой.
Наталья снова взяла оба листа и положила рядом. Горшок и мужик. Мёртвое и живое.
И тут в голове у неё щёлкнуло второй раз за час, и она поняла, что вот сейчас начнётся самое трудное.
– Оля, – сказала она. – А этот мужик – он кто?
– Никто. Я его выдумала.
– То-то и оно.
Ольга посмотрела на свой рисунок и вдруг нахмурилась.
– Продолжай.
– Ну вот смотри. – Наталья постучала пальцем по листу. – Он ест. Мы не знаем что. Мы не знаем откуда. Ты его придумала из головы, и он получился… – Она поискала слово. – Он получился любой. Любой мужик, любая миска.
– И что?
– А то, что человек посмотрит и скажет: ну мужик. И пойдёт мимо. Ему надо, чтоб это было про соль. Или про пасту. Про то, что мы продаём.
– Так я нарисую соль.
– А ты её видела?
Ольга открыла рот и не ответила.
– Ты видела варницу? – спросила Наталья. – Хоть одну? Как её варят, из чего, кто её варит?
– Нет.
– И я нет. И Марфа нет.
– А я один раз соль на торгу покупала, – сказала Марфа.
– Марфа!
– Я к тому, что она серая была и с камешками. Я потом маменьке жаловалась.
Наталья прошлась по комнате.
– Вот и получается, – сказала она. – Мы сейчас с вами сядем и нарисуем красивую картинку из головы. И она будет враньё. Красивое такое, гладкое враньё, где мужик в чистой рубахе улыбается непонятно чему.
Ольга взяла свой рисунок и посмотрела на него по-новому.
– Он в чистой рубахе, – сказала она.
– Что?
– У меня мужик в чистой рубахе. – Ольга положила лист. – Наташа, я его срисовала с нашего конюха, а конюх у нас чистый ходит, потому что маменька гоняет. А тот, кто соль варит, он какой?
– Не знаю, – сказала Наталья. – Наверное, чёрный весь. Там же огонь.
– Наверное. – Ольга посмотрела на неё. – А «наверное» рисовать нельзя.
Она сказала это спокойно, но так, что Наталья поняла, что спорить бесполезно, и это даже не упрямство, а что-то устроенное у Ольги внутри с рождения.
– Я вранья не рисую, – сказала Ольга. – Не потому что честная. Потому что видно. Всегда видно, Наташа. Вот я нарисую руки, которых не трогала, и любой человек, у которого такие руки, посмотрит и скажет, что это не так.
Наталья села на подоконник.
Она смотрела на два листа и понимала, что дело, которое родилось час назад, уже упёрлось в стену. Причём в стену не такую, которую можно обойти бойкостью, а в настоящую.
– Значит, надо смотреть, – сказала она.
– Значит, надо смотреть, – согласилась Ольга.
– На варницу.
– На варницу. И на всё остальное. – Ольга сложила руки. – Я должна увидеть, как это делают. Кто делает. Какие у них руки, какие лица, во что они одеты. И тогда я нарисую так, что человек поверит.
Марфа медленно села на лавке.
– Девочки, – сказала она. – Вы это чего сейчас говорите?
Наталья спрыгнула с подоконника.
– Мы говорим, – сказала она, – что нам надо ехать.
Глашка у двери уронила поднос.
Глава 6
– Куда ехать-то? – спросила Марфа.
Наталья открыла рот.
Потом закрыла.
Потом села обратно на подоконник, потому что ноги у неё почему-то ослабели.
– Ну… – сказала она. – На варницу.
– На какую?
– На… – Наталья посмотрела на Ольгу. Ольга смотрела на неё. – Марфа, ну на ту, где он соль варит!
– А где он её варит?
– У этого… – Наталья зажмурилась и стала вспоминать. – У боярина какого-то. Мне батюшка говорил. Который на Совете ещё первый встал.
– Ну и как его зовут?
Наталья открыла глаза.
– Не помню, – сказала она.
В горнице стало тихо.
– Мамочки, – сказала Марфа.
– Погоди. Погоди-погоди. – Наталья соскочила с подоконника. – Оля! Ты же говорила, тебе отец про Совет рассказывал!
– Рассказывал. Про совет у князя и что Веверин поспорил на бороды. Отец там не был, Наташа, он это в бане слышал.
– А чей-нибудь отец был⁈
– Мой был, – сказала Марфа. – Только он мне ничего не рассказывает, он говорит, я болтливая.
– Ты болтливая.
– Ну а он поэтому и не рассказывает!
Наталья прошлась по комнате, вернулась и села.
Внутри у неё было холодно и обидно. Полчаса назад они придумали дело, настоящее, живое, от которого захватывало дух, – а теперь оказалось, что они не знают даже, в какую сторону из города выезжать.
– Так, – сказала она. – Спокойно. Мы же их провожали.
– Провожали, – согласилась Марфа.
– У ворот подворья. Мы там стояли, обнимались, я Тимке… неважно. Мы там час стояли, девочки. Целый час.
– И?
– И никто из нас не спросил куда, – сказала Ольга.
Наталья застонала и упала лицом в подушку.
– Я спрашивала! – сказала она в подушку. – Я Тимку спросила!
– И что он сказал?
– Что поедет по мельницам и привезёт мне… – Наталья подняла голову. – И я так обрадовалась, что больше ничего не спросила.
– Обрадовалась муке, – уточнила Ольга.
– Оля!
– Я просто хочу понять, чему именно ты обрадовалась.
Марфа захихикала и тут же спрятала лицо в ладони.
– Я вас ненавижу, – объявила Наталья. – Обеих.
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок с виноградными листьями.
Только что всё было прекрасно. Они придумали такое дело. Такое дело! У Ольги в папке лежал мужик с миской, от которого хотелось есть. У Марфы был батюшка с резчиками. У неё самой был голос, из-за которого когда-то сглотнул целый зал.
А ехать было некуда.
– Погодите, – сказала она вдруг и села.
– Что?
– Кто у нас последний уезжал?
Марфа наморщила лоб.
– Ну… Веверин с мелким уехали первыми, на рассвете. Потом Матвей. Потом эти двое, белобрысый и молчаливый.
– Тимофей и Макар, – сказала Наталья с достоинством.
– Ну да. А потом…
– А потом здоровый к себе пошёл, – сказала Ольга.
Наталья замерла.
– Захар, – сказала она.
– Захар, – подтвердила Ольга. – Он уходил последним. И, если я правильно поняла, он должен был ждать чего-то от какого-то кузнеца.
– Откуда ты знаешь⁈
– Я слышала. – Ольга пожала плечами. – Я стояла рядом, когда он с этим… с крестьянином говорил. Сказал, что без крюка ему на дворе делать нечего и что он подождёт.
Наталья вскочила так, что Глаша снова перекрестилась.
– Он ведь! – сказала она. – Не так много времени прошло! Он мог ещё не уехать!
– Мог, – сказала Ольга.
– А если уехал?
– Тогда мы ничего не теряем.
– Девочки. – Наталья хлопнула в ладоши. – Глашка! Накидку! Марфа, вставай!
– Куда⁈
– На подворье Владычного полка!
Марфа схватилась за голову.
– Наташ! Там же монахи!
– Там воины.
– Ещё хуже! – Марфа всё-таки поднялась. – Наташ, а нас пустят? Мы туда с Вевериным приезжали, а сейчас-то мы кто?
Наталья на секунду задумалась.
– А мы им скажем правду, – сказала она. – Что мы по делу Синдиката.
Ольга подняла бровь.
– Мы не по делу Синдиката.
– Мы пока не по делу Синдиката, – поправила Наталья. – Но собираемся.
* * *
Подворье встретило их пустотой.
Наталья помнила его другим – гружёные телеги, крик, дым из поварни, Гришка на тюке. Теперь двор был подметён и почти пуст. У конюшни возились двое. Пахло не хлебом, а лошадьми.
Их пропустили сразу, стоило Наталье назваться, и она даже слегка расстроилась, потому что заготовила целую речь.
Захара они нашли у ворот конюшни.
Он сидел на чурбаке, здоровый, как медведь, в кожаном фартуке поверх рубахи, и правил нож. Рядом на рогоже лежала целая скрутка – ножей там было столько, что Наталья сбилась со счёта. Он вёл лезвие по камню и не поднял головы, пока они не подошли вплотную.
Потом поднял.
Наталья увидела, как у большого мужика по лицу проходит тихий ужас.
– Захар Петрович! – сказала она радостно.
– Здравствуйте, – сказал Захар и встал.
Он встал и почему-то отступил на полшага, и Наталья вдруг поняла, что он их боится. Всех троих. И это было так неожиданно, что ей стало весело.
– Мы к вам, – сказала она.
– Ко мне, – Захар отошёл ещё на шаг.
– К вам, к вам. – Марфа немедленно оказалась с другой стороны. – Захар Петрович, а вы что, ещё не уехали?
– Кузнеца жду.
– Какого кузнеца?
– Мне кузнец должен крюки и другое для мяса сделать. – Захар посмотрел на нож в руке и, кажется, вспомнил, зачем его держит. – Он все никак сделать не может. Из-за него я поехать не могу.
– А куда ехать-то? – спросила Наталья.
– Дык на двор.
– На какой?
Захар посмотрел на неё.
– Наталья Сергеевна, – сказал он осторожно. – А вам зачем?
– Нам по делу.
– По какому делу?
– По важному, – сказала Марфа.
– По очень важному, – подтвердила Наталья.
Захар перевёл взгляд с одной на другую, потом на Ольгу, которая молчала и смотрела на его руки, и от этого молчаливого разглядывания ему явно сделалось хуже всего.
– Мне не велено про дела говорить, – сказал он.
– А кто не велел?
– Никто. – Захар подумал. – Оно само собой понятно.
– Захар Петрович! – Наталья сложила руки. – Ну вы же нас знаете!
– Знаю.
– Мы с вами на турнире вместе были!
– Не вместе, – сказал Захар. – Вы на помосте орали, а я в другой команде стоял.
– Ну и что! Всё равно вместе! – Наталья подошла ближе. – Захар Петрович, миленький. Мы придумали дело. Настоящее. Очень, очень важное, между прочим, для Александра Владимировича, ему это очень нужно, только он пока сам об этом не знает.
Захар моргнул.
– Как это не знает?
– Ну так. Он занят. Он про соль думает.
– Это верно, – сказал Захар. – Он про соль думает.
– Вот! – Наталья обрадовалась. – Вот вы понимаете! А мы придумали, как сделать, чтобы про его товар узнали все. Вообще все, вся столица и… и держава.
– Как это?
– Долго объяснять. Оля, покажи.
Ольга без единого слова раскрыла папку и протянула Захару лист.
Захар взял его двумя пальцами и стал внимательно смотреть.
Он смотрел долго. Наталья видела, как у него шевелятся брови. От апряжения, надо думать.
– Мужик, – сказал он наконец.
– Мужик.
– Ест.
– Ест.
Захар помолчал.
– А чего он ест?
– А вот это, Захар Петрович, самый главный вопрос, – сказала Наталья.
– Есть захотелось, – сообщил Захар и отдал лист обратно. – Прям вот прямо сейчас.
– Вот! – Наталья подпрыгнула. – Оля, ты слышала⁈ Захар Петрович, вы гений! Вы лучший человек на свете!
– Я ничего не сказал, – испугался Захар.
– Вы сказали самое главное!
Захар посмотрел на неё, потом на скрутку с ножами, будто прикидывая, не спрятаться ли за ней.
– Вы это… – сказал он. – Вы чего хотите-то?
– Мы хотим ехать, – сказала Наталья. – Смотреть, как делают. Оля не умеет рисовать то, чего не видела, а если нарисует из головы, будет враньё, и всякий поймёт.
– Это верно, – сказал Захар неожиданно серьёзно. – Мне один раз показывали книгу заморскую, там нарисовано, как быка разделывают. Так я как глянул и там сразу видно, что рисовал человек, который быка вблизи не видал. Смех один.
– Ну вот! – Наталья развела руками. – Вот вы всё понимаете! Так куда ехать?
Захар открыл рот.
Закрыл.
– Не скажу, – сказал он.
Наталья набрала воздуха.
– Захар Петрович, – сказала Марфа, заходя с левого фланга. – А вы женаты?
Захар вздрогнул всем телом.
– Чего?
– Женаты, спрашиваю?
– Нет.
– А почему?
– Марфа! – сказала Наталья.
– А что? Мне интересно! – Марфа захлопала глазами. – Такой видный мужчина, и не женат. Захар Петрович, у меня, между прочим, двоюродная сестра…
Захар посмотрел на ворота с тоской человека, который прикидывает, успеет ли добежать.
– Наталья Сергеевна, – сказал он жалобно. – Ну что вы, ей-богу.
– Я ничего не делаю, – сказала Наталья честно. – Это Марфа.
– Уберите Марфу.
– Не могу, она сама по себе.
Ольга шагнула вперёд.
– Захар Петрович, – сказала она своим ровным прохладным голосом. – А если мы напишем Александру Владимировичу и спросим у него сами?
– Ну и напишите, – сказал Захар с облегчением.
– Куда?
Захар открыл рот в третий раз.
И вот тут Наталья увидела, как он попался.
Он стоял, огромный, с ножом в одной руке и точильным камнем в другой, и на лице у него было написано всё сразу: и что письмо-то надо куда-то адресовать, и что адрес он знает, и что если он его не скажет, то выйдет глупо, а если скажет, то тоже выйдет непонятно что.
– Одоевский, – сказал он наконец. – Пётр Игнатьевич.
Марфа взвизгнула.
– Одоевские! Я их знаю! У них дочка есть, Аглая, я её на Покров видела!
– Далеко это? – быстро спросила Наталья.
– Полтора дня, – сказал Захар и тут же спохватился. – Наталья Сергеевна, вы это… вы туда не ездите.
– Почему?
– Так там же… – Он поискал слово. – Там же грязь. И работа.
– Мы грязи не боимся.
– И боярин там наш. Он занят очень.
– Мы ему мешать не будем.
Захар вздохнул так, что у него шевельнулась борода.
– Не поеду я с вами, – сказал он на всякий случай.
– А мы и не просим.
– Просите.
– Пока нет, – сказала Наталья.
Захар сел обратно на чурбак и взялся за нож. Помолчал.
– Матвей у Ржевского, – сказал он вдруг, не поднимая головы. – Это на восток, три дня. Я тоже туда. Тимофей по мельницам пошёл, у Колычевых, это на полдень. Молчун – на север, к Боровичскому, у него там лес. – Он провёл лезвием по камню. – А Анна Мстиславовна к Поливанову. Два дня отсюда, если хорошей дорогой.
Наталья стояла и не дышала.
– Захар Петрович, – сказала она тихо. – Вы это зачем сейчас сказали?
– Так вы ж всё равно узнаете, – сказал Захар. – А ежели узнаете сами, то поедете невесть куда и заплутаете. А я вам сказал – теперь хоть не заплутаете.
Он посмотрел на неё снизу вверх.
– Только вы, Наталья Сергеевна, письмо-то напишите. Заранее. Чтоб он знал, что вы едете.
– Обязательно напишу, – сказала Наталья.
– Обещаете?
– Обещаю.
Захар кивнул и снова взялся за камень.
Они дошли до ворот, и уже в воротах Наталья обернулась.
Захар сидел на чурбаке и точил нож, и Наталья могла поклясться, что он улыбается в бороду.
– Ты ему не напишешь, – сказала Ольга, когда они вышли на улицу.
– Напишу.
– Наташа.
– Напишу! – Наталья прижала папку Ольги к груди. – Просто… ну… потом. Когда приедем.
Марфа расхохоталась на всю улицу.
* * *
Батюшку Наталья брала измором.
Она начала за ужином, зашла издалека и продержалась почти минуту, прежде чем Сергей Данилович поднял глаза от тарелки.
– Нет, – сказал он.
– Батюшка, я ещё ничего не сказала.
– Ты сказала «батюшка, а помнишь, ты говорил». Дальше можно не слушать, дальше всегда одно и то же.
– Но это по делу!
– Наталья.
– Я серьёзно! – Она отложила ложку. – Батюшка, ты же сам говорил, что Веверин перевернёт Север. Ты говорил это вот за этим самым столом, я слышала.
– Говорил, – согласился Сергей Данилович.
– И что все, кто с ним начнёт, будут в этом разговоре.
– Этого я не говорил.
– А это Оля сказала. Но смысл тот же.
Батюшка вздохнул и отодвинул тарелку. Это был плохой знак: когда он отодвигал тарелку, значит, готовился спорить всерьёз.
– Дочь. Ты хочешь ехать в чужую вотчину, за полтора дня пути, к людям, которых мы знаем через третьи руки, – чтобы что?
– Смотреть, как варят соль.
– Соль.
– Соль, батюшка.
– Ты в жизни не интересовалась солью.
– А теперь интересуюсь!
Сергей Данилович посмотрел на неё долго и внимательно, и Наталья почувствовала, что краснеет.
Хуже всего было то, что она не врала. Она правда хотела смотреть на соль. Просто она хотела ещё кое-чего, и батюшка это, кажется, видел насквозь.
– Пелагея Никитична, – позвал он. – Ты слышишь, что твоя дочь придумала?
– Слышу, – отозвалась маменька из соседней горницы, не отрываясь от вышивания. – Пусть едет.
Сергей Данилович обернулся.
– Как это – пусть едет?
– Так. – Маменька вошла, села и взяла со стола пирог. – Она который день лежит и смотрит в потолок. Я такую её видела последний раз, когда ей было четырнадцать и мы ей запретили ходить на медвежью потеху. Помнишь, чем кончилось?
– Помню, – мрачно сказал батюшка.
– Она сбежала.
– Я не сбегала! – возмутилась Наталья. – Я вышла погулять!
– Ты вышла погулять на медвежью потеху, – сказала маменька. – Через забор.
Наталья сочла за лучшее промолчать.
– Отпусти, Серёжа. – Пелагея Никитична откусила пирог. – С охраной, с людьми, с Глашкой. И напиши Одоевским, чтоб приняли как следует.
– А если Одоевские не рады будут?
– А кто в своём уме не будет рад трём боярышням в доме? У них дочь на выданье, между прочим.
Батюшка помолчал.
– Ладно, – сказал он наконец. – Четверых людей возьмёшь. И Прохора старшим. И письмо Одоевскому я напишу сам, чтоб он знал, кого ему на голову свалили.
– Батюшка! – Наталья бросилась ему на шею.
– Сядь. И ещё одно.
– Что?
– Ты мне сейчас честно скажешь, – Сергей Данилович выпростался из её объятий и посмотрел ей в лицо, – Веверин там?
Наталья остановилась.
– Там, – сказала она.
– Ага.
– Батюшка, я не к нему!
– Я и не сказал, что к нему.
– Я по делу!
– Я тебе верю, – сказал батюшка. – Я просто хотел знать, кому потом писать письмо, если ты там что-нибудь устроишь.
* * *
У Голубцовых прошло хуже.
Марфа примчалась наутро злая, красная и с воинственным блеском в глазах.
– Не пускает! – заявила она с порога. – Говорит, я болтливая и от меня в дороге одна беда!
– А ты?
– А я сказала, что поеду с тобой, потому что твой батюшка даёт охрану, а моему батюшке от этого никакого убытка. – Марфа плюхнулась на лавку. – Он подумал и сказал, что это, пожалуй, разумно, и что он всегда знал, что у меня где-то есть голова.
– И всё?
– Не всё. – Марфа помрачнела. – Он спросил, зачем мы едем. И я сказала.
Наталья насторожилась.
– Что сказала?
– Правду, – сказала Марфа с достоинством. – Что мы будем делать листовки для Синдиката, и что нам нужны резчики, и что я его буду просить, чтоб он дал своих.
– И⁈
– Он смеялся, – сказала Марфа мрачно. – Наташ, он смеялся минуты две. Потом позвал маменьку и рассказал ей, и они смеялись вместе.
Наталья села рядом.
– А потом?
– А потом он спросил, кто за это платить будет.
– И что ты сказала?
– Я сказала, что Синдикат.
– А он?
– А он перестал смеяться, – сказала Марфа. – И сказал: если Синдикат заплатит, я тебе хоть всю мастерскую отдам. И велел привезти бумагу от Веверина с печатью.
Наталья медленно повернулась к Ольге, которая сидела у окна и, разумеется, рисовала.
– Оля, – сказала она. – Нам нужна бумага с печатью.
– У нас её нет.
– Я знаю, что у нас её нет!
– Значит, надо будет попросить, – сказала Ольга спокойно.
– У кого?
– У Веверина, разумеется.
Наталья представила себе, как она подходит к Веверину посреди варницы и просит бумагу с печатью на дело, которого он не заказывал, и о котором не знает, и о котором она сама узнала сегодня.
– Ой-ё, – сказала она.
– Вот именно, – подтвердила Ольга.
Ольгу отпустили без разговоров, и это Наталью почему-то задело.
– И что, совсем ничего не сказали? – допытывалась она.
– Батюшка сказал: поезжай.
– И всё?
– И ещё дал денег.
– Денег⁈
– Немного. – Ольга пожала плечами. – Он спросил, буду ли я там рисовать. Я сказала, что буду. Он сказал: тогда возьми хорошей бумаги, эта твоя серая никуда не годится, и дал денег на бумагу.
Наталья посмотрела на неё с завистью, которую даже не пыталась скрыть.
– Оля, у тебя прекрасный батюшка.
– У меня равнодушный батюшка, – сказала Ольга и перевернула лист. – Это разные вещи, Наташа. Твой тебя допрашивал, потому что ему не всё равно.
Собирались в ночь, и дом стоял на ушах до третьих петухов.
Глашка укладывала так, будто барышня отбывает на войну и обратно её не ждут. Сундук с платьями, короб с обувью, узел с бельём и ещё один узел с чем-то, о чём Наталья предпочла не спрашивать, потому что Глашка сказала «на всякий случай».
– Глашка, мы едем на неделю.
– Мало ли, барышня.
– Что «мало ли»?
– Дык всякое. – Глашка запихивала в короб третью пару туфель. – Вдруг там на болоте живут. Или медведи.
– Какие медведи, там боярская вотчина!
– У боярской вотчины медведи ещё злее, – сказала Глашка непонятно и уложила четвёртую пару.
Наталья махнула на неё рукой и села за стол.
У неё было своё дело, поважнее туфель. Она обмакнула перо и посмотрела на чистый лист.
«Александру Владимировичу Веверину», – написала она.
Посмотрела. Зачеркнула.
«Александр Владимирович, здравствуй».
Тоже зачеркнула, потому что вышло так, будто она к нему в гости просится.
«Александр Владимирович! Мы придумали дело».
Это она зачёркивала трижды, и каждый раз по-новому.
К полуночи перед ней лежало четыре испорченных листа, а бумага в столице стоила столько, что маменька за такое убила бы. Наталья свернула их, спрятала в сундук поглубже, чтоб Глашка не нашла и не проболталась, и легла.
Ничего, подумала она, натягивая одеяло до подбородка.
Приедем – сама всё скажу.
Так даже лучше. Письмо можно не дочитать и бросить, а от живого человека посреди двора никуда не денешься.
С этой прекрасной мыслью Наталья Сергеевна Воронцова и уснула, а через три часа Глашка трясла её за плечо, потому что во дворе уже запрягали.




























